Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

– Уходите! – сказал я. – Быстро уходите.

* * *

Оставшись один в опочивальне, я сидел, устремив взгляд на огонь. В воздухе витал сладостный аромат. Игриво пляшущие языки пламени словно издевались надо мной.

Мой взгляд упал на письмо Екатерины, лежавшее на конторке. Я взял его и бросил в камин. Глядя, как чернеет пергамент, я не смог подавить горькую усмешку. Порой мы сами не знаем, чего хотим.

На следующее утро, при ярком солнечном свете, вчерашняя слабость показалась мне случайной и несущественной. Пока Норрис одевал меня, я, весело посвистывая, похвалил его и сказал, что благоухание в спальне было восхитительным.

– Надеюсь, это способствовало вашему удовольствию, – скромно отозвался он.

– Безусловно! – воскликнул я, одарив слугу сияющей и, как мне казалось, искренней улыбкой.

Он выглядел удовлетворенным.

– Полагаю, папский посланник провел бесполезный вечер? – с облегчением перевел я разговор на другую тему.

– Да.

– Где он сейчас?

– Нарушает пост с герцогом Суффолком.

Ха! Я прыснул от смеха. Чарлз Брэндон ненавидел Папу почти так же, как я, хотя и по менее веским причинам. Однако Рим с большей готовностью признал недействительными два его предыдущих брака – это служило для меня ободряющим примером перед тем, как я начал собственные переговоры с понтификом.

– Полагаю, Брэндон в беседе с посланцем Климента упомянет, что я охочусь в Нью-Форесте, в двух-трех днях пути от Лондона. Придется поискать меня там…

– Я напомню ему об этом, – сказал Норрис, не выказав ни малейшего удивления.

Меня поразила его выучка. Откланявшись, он ушел, чтобы отправить гонца с уведомлением в дом Суффолка.

Я надеялся, что папскому приспешнику доставит удовольствие бесплодная вылазка. Возможно, ему даже повезет подстрелить вепря, хотя это будет и не та добыча, за которой он должен охотиться.

«А тот, кого хотят загнать, как зверя, – подумал я, решительно поднимаясь с кресла, – сейчас пойдет освежиться да принарядиться, ибо дела не ждут. Королю надо хорошо выглядеть, чтобы производить на подданных впечатление».

Я еще не закончил с утомительными утренними церемониями, когда мне доложили, что Кромвель настоятельно просит аудиенции. Тогда я с облегчением отослал цирюльника и парфюмера, особенно последнего. Он предложил несколько новых приятных ароматов, «дабы расшевелить подмороженную зимнюю страсть». Эти дразнящие запахи пропитали комнату, действуя как досадное напоминание о прошедшей ночи. Раздраженно ворча, я повернулся, чтобы приветствовать Кромвеля.

– Ваша милость! – воскликнул он.

По его обычно мрачной физиономии блуждала ухмылка, не сулившая, на мой взгляд, ничего хорошего.

– Что случилось? – небрежно спросил я, пытаясь скрыть охватившую меня тревогу.

– Ваша милость, я принес… наше освобождение.

Он взмахнул руками, и на стол, точно гончие с холма на равнину, выкатились два свитка. Я заметил покачивающиеся внизу папские печати.

– Владыка небесный! Я не желаю их видеть! Убирайтесь и скажите, что я не принял вас. Болван!

Рассмеявшись, он взял бумаги, мотнул головой и направился ко мне через отвратительное ароматическое облако «зимней страсти» с непоколебимой уверенностью, как Моисей по дну Красного моря.

– Да нет же, ваше величество, ваши молитвы услышаны, – мягко возразил он.

– Буллы… – прошептал я. – Долгожданные буллы!

– Разумеется. – Он почтительно вручил их мне. – Они как раз прибыли в Дувр с ночным кораблем. И посланник сразу привез их сюда.

Быстро развернув свитки, я аккуратно расправил их концы. Действительно, Папа Климент одобрил кандидатуру Томаса Кранмера и подписал указ о его назначении архиепископом Кентерберийским.

– Ну проныра, ну Крам! – такое прозвище родилось в этот момент заговорщицкого веселья.

Я был вне себя от радости.

– Примите поздравления, ваше величество. Вы победили.

Кромвель снова неприятно ухмыльнулся.

Я пожирал глазами пергамент – написанные по-латыни распоряжения и важную подпись. Я победил. Прошло шесть лет с тех пор, как был отправлен первый запрос о признании недействительным моего брачного союза. Менее упорные или малодушные люди, взвесив все препоны, могли бы отказаться или устрашиться. Они не завладели бы документом, который в марте 1533 года получил я, английский король Генрих VIII.

Начиная с того самого дня все свои дела я решал самовластно, никогда более не интересуясь сторонним одобрением или разрешением.

– Да. Победа.

– И каково это?

– Великолепно!

* * *

Между тем первый папский приспешник упорно тащился по мартовским хлябям к Нью-Форесту, уинчестерским лесным угодьям, а я принимал его более удачливого собрата в Гринвиче.

Я пил за Климента лучшие вина, заботливо интересовался его здоровьем, восхвалял мужество, с коим он перенес лишение свободы, и прочие заслуги. А затем быстренько отправил второго гонца обратно в Европу на первом же подвернувшемся корабле. Кранмера же я подготовил для возведения в сан архиепископа.

– …Немедля, – пояснил я. – Пока Климент не передумал. Я понимаю теперь, почему он послал распоряжение об удалении Анны и воссоединении с Екатериной. Это послание должно было прибыть вместе с подтверждением вашего архиепископства. А мне предстояло проглотить их разом, словно детское слабительное в куске пирога. Папа снарядил разных посыльных, остерегаясь дорожных грабителей и иных неблагоприятных инцидентов. Но просчитался! Господь явно поддержал нас, не дав этим людям встретиться в Англии.

– А я полагал, что именно Кромвель позаботился о том, чтобы они разминулись, – спокойно заметил Кранмер.

– На то была Господня воля, иначе колесо фортуны повернулось бы иначе, – возразил я. – Вы примете сан здесь, в Вестминстере, в капелле Святого Стефана. Но сначала, дорогой Томас, мы должны кое-что обсудить. Безусловно, вы сочли мои намерения озадачивающими. А какое впечатление они произвели в Европе? Ведь вы в январе ездили с дипломатической миссией к императору…

Прелат смотрел на меня ясными голубыми глазами.

– Абсолютно никакого. Прошу прощения, ваша милость, но если о вашем «великом деле» у нас судачат на каждом углу, то там о нем будто и не слышали.

– Абсурд! Наверняка оно крайне беспокоит императора! По-моему, в Германии вас более увлекало ваше собственное «великое дело». Или я не прав? Ну и как, вы сумели распрощаться с ней? Женатый архиепископ! Если бы об этом узнали, то о нас могла бы пойти дурная слава.

Кранмер продолжал спокойно глядеть на меня. Право, порой его невозмутимость сильно раздражала меня.

– Держите ее в качестве любовницы. Истинная церковь позволяет иметь любовниц, но не жен.

– Разве вас, ваша милость, не поражает такое ханжество и лицемерие? – вяло проронил он.

Тут уж я потерял терпение.

– Бог ты мой! Вы что, записались в реформаторы? Уж не собираетесь ли вы взяться и за меня после получения сана? Стать протестующим Бекетом? Предупреждаю, дорогой Томас, успеха вы не достигнете. Я не выношу предательства. Лучше уж сознайтесь сейчас… поделитесь откровенно своими планами. Не упражняйтесь в лицемерии, которое вы так гневно осуждаете в иных случаях.

Воцарилось долгое молчание… очень долгое. Наконец Кранмер произнес:

– Я ваш человек.

– Вот и славно.

Приторный аромат еще не выветрился. Мне давно хотелось избавиться от него, и я предложил:

– Давайте выйдем отсюда. Посмотрим на весеннее утро.

На галерее я подвел Кранмера к кушетке, стоящей возле залитого солнечным светом окна. Мы присели.

– Есть некоторые сложности… – начал я.

– Не надо недооценивать меня, ваша милость.

Он справедливо упрекнул меня. Тогда я высказался прямо:

– Наша цель заключается в том, чтобы вы заменили Папу. Именно вы будете вершить церковный суд в Англии, следовательно, принятые вами решения не могут быть без вашего ведома обжалованы Его Святейшеством. Придется порвать устоявшиеся связи с Римом. Об этом позаботится парламент.

– Как? Разве это в его власти?

– У парламента есть такие полномочия. А по какому праву в конце концов Рим установил в Англии свою юрисдикцию? Своеволие. Да-да! Вся сложнейшая церковная структура, возникшая в нашей стране, – соборы, аббатства, приходские священники, странствующие и проповедующие монахи, монастыри – все опирается на сомнительный фундамент. Постановления Рима? А парламент теперь проверит и отменит их.

– Нужны особые законы?

Ах! Наконец-то он оживился, заинтересовавшись каноническими тонкостями. Отлично. Позволим ему поплутать в них.

– Парочка, – с улыбкой ответил я, вызвав его удивление. – Достаточно двух. Первый – о запрете обжалования ваших решений в Риме, второй – о выдвижении и посвящении в епископы без предварительного согласия Папы. Я еще не придумал название для этого закона… Нужно что-нибудь безобидное.

– Я понимаю. Папа не сможет назначать высшее духовенство в Англии и осуждать его последующие деяния. У нас Рим станет impotens[73]73
  Бессильный, слабый (лат.).


[Закрыть].

Неужели обязательно надо было использовать это слово?

– Да, именно так.

– Парламент согласится принять такие законы? – тактично поинтересовался Кранмер.

– Я убедил их, что эти законы большого значения не имеют. И постарался подробнейшим образом описать им картину моих приятельских отношений с Климентом. Может ли преданный сын повредить хоть чем-то духовному отцу? Разумеется, нет. Кто получает епископство, какой суд рассматривает апелляции – все это не волнует простых людей.

Он медленно поднялся с диванчика и потер лоб.

– Вы совершаете ошибку, – произнес он с огромной печалью.

Теперь мне придется выслушать очередные «предостережения». Неизбежные помехи королевской власти! Уныло вздохнув, я терпеливо ждал продолжения.

– Вы пожалеете о том, что предоставили парламенту такие полномочия. Раз он будет принимать законы, никто не помешает ему и отменять их. Если с вашего согласия парламент избавится от духовной и законной власти Папы в Англии, к кому вы потом в случае необходимости обратитесь за поддержкой? Вы же делаете парламент правителем Англии. Вот чего я опасаюсь, ваша милость. Вы устраняете далекого, пусть непостоянного, но морально крепкого и сильного партнера и заменяете его чуть ли не соседом, которого обуревают мирские страсти.

Только и всего?

– Но я же сам руковожу действиями парламента, – усмехнулся я. – Это дитя я держу в ежовых рукавицах.

– Дети растут, ваша милость. И когда ваш сын будет еще ребенком, парламент может возомнить себя его старшим братом. Кто станет править тогда?

– Я не позволю парламенту вознестись слишком высоко и вновь ограничу его полномочия после разрыва с Римом.

– Подрезанные живые изгороди растут гуще и быстрее, это подтвердит вам любой садовник. А люди, вкусившие власть, аппетит теряют редко.

Он странно глянул на меня, словно хотел что-то добавить, да передумал.

– Сейчас я вынужден воспользоваться их услугами. Или вы предпочли бы, чтобы я распустил всю эту братию и правил самовластно, как Нерон? Силы небесные, какая заманчивая мысль! – Я улыбнулся. – Но боюсь, как раз этого не потерпят мои подданные. Король не всегда может поступать по своей воле… Надо обходиться тем, что есть.

Я глянул в окно на помутневшую Темзу, уныло несущую свои воды к морю.

– Тем не менее я учту ваше предостережение, – серьезно сказал я, похлопав Кранмера по плечу. – И знаете, Томас, я прихожу к выводу, что вы обладаете политическим чутьем. Это меня радует!

Он вяло усмехнулся.

– А теперь перейдем к более приятным вещам. К вашему посвящению. Сия восхитительная церемония…

* * *

Такой она и оказалась. Но еще более приятным для моих ушей был предшествующий ей простой обряд в уединенных покоях Вестминстера. Там Томас Кранмер в присутствии благоразумных свидетелей торжественно заявил, что не намерен подчиняться Папе, если распоряжения оного пойдут вразрез с волей короля, законами королевства или законом Божиим. Первые два пункта соответствовали моим творческим замыслам, а третий, безусловно, допускал мое собственное толкование.

Перемены начались.

Я решил, что Страстную седмицу новый архиепископ проведет с невиданным размахом.

– Так ли уж необходимо все это, ваша милость?

Кранмер выглядел несчастным в меру своей осторожности. Он действительно склонялся к реформаторам, но не смел открыто высказывать свои убеждения.

– Безусловно.

– Даже…

– Даже преклонение перед распятием в Великую пятницу. Я сам возглавлю процессию кающихся.

Кранмер попытался улыбнуться.

– Ползком к распятию? – рассмеялась Анна. – Это же пережитки седой древности! Любовь моя, вы сотрете себе колени в кровь.

– Придется потерпеть. Необходимо соблюсти все ритуалы, даже те, что отжили свое, дабы убедить народ: разрыв с Римом не означает отказа от истинной веры. Ну а после Страстной пятницы наступит Пасха.

– И вы представите вашу новую королеву…

Мы стояли возле большого окна в королевских покоях Вестминстера, куда прибыли перед Страстной седмицей. Внизу по двору аббатства сновали, словно муравьи, вереницы послушников. Они тащили охапки ивняка и ветки вербы для грядущего Вербного воскресенья.

– Да. У нас есть личные причины для празднования, и в подготовке к нему мы провели намного больше сорока постных дней.

Она рассмеялась, раннее апрельское солнце ярко освещало ее молодое лицо, исполненное надежды, и я почувствовал, что душа моя поет.

– Мы не будем дожидаться пасхального восхода солнца. Нет, вы выйдете со мной на первую ночную праздничную службу в канун Пасхи.

Ее глаза радостно вспыхнули.

– У меня есть новое серебристое платье. Оно будет красиво сиять в свете факелов!

– Вы будете подобны сказочной королеве, – улыбнулся я.

* * *

Двор собрался на празднование Вербного воскресенья. Я дал понять, что хочу видеть всех, и никто, разумеется, не ослушался. Хотя я скрывал, почему это так важно для меня. На торжественную обедню в Большом зале Вестминстерского дворца пришло около сотни человек. Наряды не отличались разнообразием; все новое и лучшее приберегалось для главной пасхальной службы. Да, представляю, какую великолепную картину предстоит мне увидеть ближайшей ночью!

Анна стояла среди придворных дам, официально она еще числилась фрейлиной королевы, хотя ее бывшее величество ныне звалась вдовствующей принцессой Уэльской и к тому же давно не жила при дворе. Поэтому как бы абсурдно и глупо ни выглядела почтительная свита, я держал ее во дворце.

Мне вспомнилось, сколько молодых красавцев ждало меня возле моих покоев, едва я успел стать королем. Где-то они теперь? Уильям Комптон, Эдвард Гилдфорд, Эдвард Пойнтц – все умерли. А те, кто еще жив – Карью, Невилл, – изрядно постарели, раздобрели и обзавелись двойными подбородками, причем ума в их головах за прошедшие двадцать лет явно не прибавилось.

На мгновение я представил, каким будет Уэстон через двадцать лет. Пока он выглядел миловидным, почти как юная девица, а такая красота быстро увядает; к сорока годам подобные херувимчики становятся пресыщенными жизнью баловнями, чьи лучшие подвиги остались в прошлом. Ему бы лучше побыстрее жениться, найти приличную партию. Анна увлеченно щебетала с ним. Порой мелкие детали остаются в памяти, но мы не придаем им значения… Так вскользь бросаешь взгляд на дерево, которое начинает терять листву, и остаешься безучастным.

Вот уже Кранмер появился перед нами в полном блеске епископского облачения. Воздев руки, он благословил наше собрание.

По залу прошел священник с серебряной чашей и окропил нас святой водой. За ним следовали два клирика в покаянных пурпурных мантиях, вручая веточки вербы каждому «пилигриму».

Кранмер торжественно произнес:

– В давние времена люди приветствовали приход нашего Господа в Иерусалим пальмовыми ветвями, так давайте же и мы воздадим Ему должное. Храните бережно сии скромные ветви мира во славу Господа, и да поможет Он вам в духовных странствиях.

Потом он развернулся и степенно, медленно, символически повторяя процессию входа в Иерусалим, провел нас в аббатство, где отслужил столь великолепную и полную мессу, что ни один самый ревностный папист не смог бы обвинить нас в склонности к лютеранству или отказе от истинной веры.

* * *

Великая среда. В этот день Страстной недели по традиции поминали Иуду, ибо именно в среду тот пришел к Иисусу и задавал вопросы, выясняя, где Он будет на следующий день, – дабы, сообщив о том первосвященнику Каиафе и прочим старейшинам синедриона, заработать свои тридцать сребреников. Должно быть, Иуда вкрадчиво выспрашивал: «Господь мой и господин, с кем Ты разделишь пасхальную трапезу?» А немного погодя небрежно интересовался: «А на какой улице тот дом, где мы соберемся перед заходом солнца?»

Какая подлость! Ненавижу шпионов. Я не представлял, какие чувства испытывает соглядатай. А тот, кто нанимал его? Мне казалось, что если человек полагается на доносы шпионов, то он отдает себя в их власть. Поначалу они могут доставлять ему правдивые сведения, но потом появляется искушение обмануть и хозяина, и тогда начинается полная путаница. Я же всегда рассчитывал только на себя и доверял тому, что видят мои собственные глаза.

Близился вечер, пора было идти на службу – на общую темную исповедь. В огромном аббатстве погасят все свечи одну за другой – так один за другим покидали Иисуса ученики.

День был сумрачным, что усугубляло боль невосполнимой утраты. Гнетущее настроение усилилось, когда заунывно запел хор и начал меркнуть свет в центральном нефе собора.

Казалось, мы попали в могильный склеп, в холодную каменную темницу. Я усердно старался представить состояние нашего Господа, оставшегося в одиночестве на этой земле. Те жуткие дни между дружеской Тайной вечерей и славным Воскресением теологи называют Часом Сатаны. Тогда Христос переживал все скорби человеческие, чувствуя, что Отец Небесный покинул Его.

Поежившись, я поплотнее запахнул плащ. Как же быстро ученики сбежали от Него! Как скоро забылись пасхальное вино, огни свечей, душевное тепло… Наши попытки припереть к стенке дьявола ничтожно слабы. Вечно он преследует нас, и нам приходится противостоять ему один на один.

Я оглянулся, но ничего не увидел. До меня доносились покашливания и шорохи, люди во тьме были разобщены и одиноки.

Именно так нечистый и правит – разделяя нас.

Но ничто не может отделить нас от Господней любви, как говорил святой Павел.

Ничто, кроме отчаяния.

Значит, отчаяние – слуга дьявола.

* * *

Великий четверг. Тайная вечеря. Христос омыл ноги ученикам, сказав Петру: «Если не умою тебя, не имеешь ты части со Мною»[74]74
  Евангелие от Иоанна, 13:8.


[Закрыть]. Как делали в незапамятные времена английские короли, должен и я омывать ноги нищим – их должно быть столько, сколько лет мне довелось ходить по земле. Значит, в зале капитула Вестминстерского аббатства меня ждет сорок один оборванец.

И я вошел туда. На каменных скамьях у стены, удивленно озираясь, сидели нищие. Все босые – не потому, что сняли обувь, а потому, что им нечего было снимать…

Я опустился на колени перед человеком, который будто бы олицетворял первый год моей жизни. Этот костлявый старик напоминал больную птицу, и его мозолистые задубевшие ступни походили на когтистые лапы. Полив его ноги теплой розовой водой, я отер их полотенцем.

У следующего на щиколотках краснели язвы. Струйка зеленоватого гноя стекла в серебряную умывальницу, замутив воду. Я знаком подозвал Норриса, и он принес чистую умывальницу для очередного босяка. Прошло более часа, и наконец я подошел к последнему нищему.

Во время процедуры омовения я ничего не чувствовал. Кроме стыда за собственное бесчувствие.

* * *

Страстная пятница. Строгий пост, сидение взаперти в крошечной, скудно обставленной келье. Целый день полагалось молчать, запрещались разговоры, улыбки, пение. Дозволялась только черная одежда. Даже металлические языки церковных колоколов заменили на деревянные, дабы звучали они слабо и приглушенно. На столе лежал кусок мяса на потребу червям и для напоминания нам о гниении, ожидающем всех смертных.

Три часа – время смерти, время Сатаны. Храмовое полотно наполовину скрывает распятие, а мы отданы во власть тьмы.

И я ощутил… явственно ощутил, как холодная рука схватила меня за горло. То, что казалось притворством, игрой, стало действительностью. Я всеми потрохами почуял присутствие дьявола. Господь отдалился, но во время того ритуального испытания никто не взывал к Нему. Бессилие, бессилие…

И вот опять все мы, подобно стае черных ворон, собрались в аббатстве. Теперь Кранмер, открывая большое распятие, трижды нараспев скорбно повторил:

– Вот древо креста, на котором был распят Спаситель мира.

Мы, преклонив колени, ответствовали:

– Придите, поклонимся!

Распятие покоилось на подушке, на алтарных ступенях. Кранмер подполз к нему на коленях, поцеловал и смиренно распростерся перед ним на каменных плитах.

После него наступил мой черед. Я устрашился своей высокомерной самонадеянности. Да, мне пришло в голову покаяться… в политических целях, дабы показать народу невинность и безгрешность моих помыслов при назначении Кранмера архиепископом. Но теперь я боялся, что меня погубят суетные намерения. Не поразит ли меня гнев Господа у алтаря так же, как былых правителей, осмелившихся оскорбить Его притворным бескорыстием в храме Божьем?

Я пополз по холодным камням к алтарным ступеням. Руки мои дрожали.

– Помилуй, – вдруг услышал я собственный шепот, – помилуй, Господи! Даруй мне прощение.

Сердце мое бешено колотилось, голова шла кругом. Он выжидает, а когда я осмелюсь коснуться святого креста, уничтожит меня.

Сейчас! Протянув руки, я ухватился за крест и припал к нему, как к скале. И в тот же миг мощный поток пронизал все мое тело, наполняя покоем и изумительным умиротворением.

Я перевел дух. Раньше я понимал покой как отсутствие страха, боли, печали. Теперь ко мне пришло озарение: покой во всей его драгоценной полноте – это особое состояние, вытесняющее все прочие чувства.

Приложившись лбом к священному древу, я прижался к нему с такой силой, словно желал вобрать в себя Его чистейшую небесную сущность. Мне хотелось, чтобы она заполнила меня целиком.

Но вскоре ощущение священного Присутствия исчезло. Остался смертный, припавший к обычному деревянному кресту. Кранмер ждал, когда я поднимусь и освобожу место для покаяния следующего грешника. В странном оцепенении я встал и вышел из аббатства.

* * *

Субботнее утро, канун Пасхи. Из окна лился резкий солнечный свет, и его яркость показалась мне более безжалостной и пугающей, чем тьма прошедшей ночи. Взяв ручное зеркало, я увидел лучистые морщины на моем лице. На тыльной стороне ладоней появилась едва заметная сеточка, кожа напоминала шкурку ящерицы. С годами она станет совсем дряблой…

Иисусу не суждено было дожить до моих лет. Ему не приходилось бороться с подступающей старостью, ожидая приближения конца. Так как же удалось ему познать все человеческие скорби?

Отлично понимая, что мои сомнения граничат с богохульством, я плеснул в лицо пригоршню холодной воды.

* * *

Насмешливо-жестокий день клонился к закату, и я вернулся в настоящее, отбросив мысли о будущем смертном часе. При дворе царило радостное оживление, безотрадная пора Великого поста заканчивалась, прошли голодные и покаянные дни Страстной седмицы… Всех охватило предчувствие праздника. Никто из евреев не ждал с такой пылкостью захода солнца перед началом священной субботы, как мы с Анной той вечерней зари. Точно дети, мы следили за темнеющим на востоке небосклоном и ликующим хором встретили появление первых звезд.

– Свершилось! Наступила Пасха! И теперь всех ждет новая жизнь! – радостно вскричала Анна.

– Да, любимая, – улыбнулся я. – Каждый священник в нашей стране, отслужив пасхальную мессу, будет молиться за вас как за королеву. Об этом объявят во всеуслышание, и народ будет почтительно и громогласно повторять ваше имя. Три миллиона англичан вслед за отцами церкви воскликнут: «Так направь же душу избранной служанки Твоей, Божьей милостью королевы Анны». Вы услышите хвалу от каждого из них, и тогда наконец душа ваша успокоится!

Она беспечно рассмеялась.

– Только если я и вправду услышу гул ликующих голосов и пойму, что все хором произносят сии драгоценные слова!

Я взглянул на нее. Мне удалось выполнить обещание, данное ей много лет тому назад. Я позаботился о том, чтобы сегодня вечером вся Англия назвала ее королевой. Ожидая наступления глубокого вечера, я думал, что ради этой женщины отказался от жены, оскорбил папский престол, подверг опасности наше королевство… Я завладел маленькой и теплой ладонью Анны, поднес ее к своим губам, прикоснулся к гладкой коже. Никакой сеточки морщинок – даже намека нет.

– Я должна одеться! – Она капризно, как ребенок, вырвала у меня руку. – Ах! Скорей бы! Я устала считать дни, часы, минуты.

– Служба начнется в десять вечера, – напомнил я. – Двор соберется в Большом зале, откуда начнется общее шествие к храму.

* * *

Я ожидал Анну в окружении многочисленных придворных. Все облачились в новые, специально заказанные платья, и в факельном свете наряды и драгоценности радужно поблескивали, словно летние бабочки. Какая блистательная ночь после долгого мрака! Сейчас я публично скажу те слова, которые прежде произносил лишь наедине с собой.

– Мои дорогие друзья, – начал я, подняв руку, и молчаливое внимание воцарилось еще до того, как я успел опустить ее. – С огромной, невообразимой радостью сообщаю вам, что теперь у вас есть королева… моя возлюбленная Анна. Моя законная супруга.

На меня были устремлены все взоры. Но стояла тишина. Они что, оглохли?

– Да! – повторил я. – За те двадцать четыре года, что я был вашим королем, избранным и миропомазанным монархом, мне не удалось подарить Англии то, что надлежало иметь по богоданному праву: любящую и законную королеву. Божьей милостью, отныне она есть…

В дальнем конце Большого зала распахнулись двери, и появилась Анна в великолепном серебристом наряде. Она выглядела столь необычно и ослепительно, что казалась неземным существом. Я, онемев, смотрел, как она шествует к королевскому возвышению. Глаза придворных пристально следили за ней, но их лица по-прежнему оставались непроницаемыми.

– Королева Анна, – почтительно сказал я, предлагая ей руку, и она, приняв ее, легко поднялась по ступеням и встала рядом со мной.

После чего я воодушевленно провозгласил:

– Королева Анна!

– Королева Анна, – вторили люди.

Но радости в голосах не прозвучало. Поклоны и реверансы придворные сделали, исключительно воздавая дань традициям.

– Благодарю вас, мои верные подданные! – резко воскликнула Анна. – Мы благодарим вас.

Нет, не так, хотелось мне сказать ей. Надо по-другому. Другим тоном. Что ж, придется позже объяснить ей некоторые тонкости.

– Да обретете все вы ту радость, что ниспослал мне Господь, подарив столь добродетельную королеву и смиренную, преданную жену, – произнес я.

Кругом натянуто улыбались.

– Теперь у вас будут целительные кольца! – выкрикнула Анна тем же пронзительным надменным голосом и открыла переливающийся, затканный серебром кошель.

Что она задумала? Неужели вспомнила о древнем обычае раздачи железных колец – по поверью, они помогали тем, кто страдал от судорог и подагры, и приобретали целительную силу только в Страстную пятницу с благословения истинного монарха. Очевидно, Анна тайно заказала эти кольца и провела над ними священный ритуал, собираясь раздать их нынче вечером. Почему же она не предупредила меня заранее?

– Подходите, мои верные подданные. Я облегчу ваши муки и исцелю ваши болезни. Вчера ваша любящая королева благословила эти кольца.

Анна вытянула перед собой ладонь с пригоршней железных колец. Никто не тронулся с места. Она вновь призывно взмахнула рукой. Я повелительно сделал приглашающий жест. Тогда люди начали медленно приближаться и брать кольца с той же охотой, с какой домохозяйка подцепляет дохлую мышь, чтобы выбросить.

– Благословляю вас! – твердила Анна тоном, по ее мнению достойным королевы; она, несомненно, все отрепетировала – не посоветовавшись со мной.

К счастью, эта ужасно неловкая сцена завершилась.

Во внутреннем дворе аббатства зазвучали трубы. Наступило время выхода королевской процессии. Мы с Анной возглавили шествие, за нами следовали: герцог Ричмонд, мой красивый четырнадцатилетний родной сын; герцог Норфолк (без герцогини, с которой он расстался, но также и без прачки, с которой теперь жил); герцог Суффолк (тоже без супруги, моей сестры Марии, не прибывшей ко двору из-за недомогания); Генри Куртене, маркиз Эксетер; Маргарет Поль, графиня Солсбери, и ее сын, лорд Монтегю; граф Ратленд, кавалер ордена Бани; леди Маргарет Дуглас, моя романтичная племянница (дочь Маргариты Тюдор и графа Ангуса)… А за высшей знатью хлынула огромная толпа нетитулованных придворных. Где-то среди них находился и не получивший пока регалий Кромвель.

В аббатстве еще царила могильная тьма. Но вот послышался резкий чиркающий удар кремня по камню, и вспыхнул новый пасхальный огонь – разгорелся и быстро угас, передав свое пламя огромной свече, цилиндрическому пасхалу из чистого пчелиного воска, толщиной с человеческое бедро.

– Аллилуйя! – провозгласил Кранмер.

– Аллилуйя! – прогремел людской хор.

– Христос воскрес!

Затрубили серебряные трубы, огоньки свечей ярко озарили собор.

– Приветствуйте друг друга с целованием святым! – повелительно произнес Кранмер.

Христиане послушно повернулись к ближним своим и обменялись братскими поцелуями.

Далее началась традиционная воскресная служба. Все ее части были исполнены с особой тщательностью – начиная с процессии новообращенных в белых одеяниях и заканчивая всеобщим отречением от Сатаны, всех дел его и всего служения его.

«Пусть кто-нибудь посмеет усомниться в моей церкви, – самодовольно подумал я, – и заявить, что она свернула с пути истинного!»

Затем была проведена торжественная литургия, посвященная каноническим таинствам крещения, миропомазания, евхаристии, за которой последовал заздравный молебен…

– …да ниспошли милости Твои и сохрани во здравии рабу Твою Анну, нашу милосердную королеву; да пребудет с ней милость Твоя, спаси и сохрани, даруй победу над всеми ее врагами, услышь наши молитвы…

Движение в задних рядах становилось все громче, что вынудило Кранмера приостановить службу.

Люди уходили.

Я оглянулся. Невероятно. Но так оно и было. Храм покидали не просто редкие мятежники, но ряд за рядом – большинство присутствующих. Они оборачивались, печально взирали на алтарь, где стоял Кранмер, и исчезали за высокими вратами аббатства.

Они не желали признавать королеву Анну и не хотели даже остаться на службе, где надлежало молиться за нее!

Я стоял ошеломленный, не в силах поверить тому, что видели мои глаза. Все отвергали Анну! Я даже не задумывался, что такое возможно. Я предвидел, что к ней враждебно отнесутся Папа, император, некоторые знатные фамилии с Севера, приверженцы старых обычаев вроде Дерби, Дарси, Хасси, благородные лорды пограничных владений, сторонники Екатерины. Но уходили и простые люди! Она же… одна из них. Как могли они отвернуться от нее?