Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

– Встань, пожалуйста, – попросила я. – Я хочу видеть твое лицо.

И правда, я никогда не уставала любоваться его лицом. Парис стал старше. И лицо его изменилось. Он говорил, что много лет ждал признания от Гекубы. Эта война… война, которая длится вечность. Здесь, за стенами Трои, время будто остановилось, затаило дыхание. Но там, по другую сторону, оно мчится во весь опор, и мы вдруг замечаем это. Не удивительно, что Приам сгорбился и одряхлел, что Гекуба высохла от горя, а Парис проникся горечью ожидания и обиды.

– Ты убил Ахилла, – повторила я, вновь удивляясь этому факту и надеясь, что вместе с ним уйдет навсегда из души Париса застарелая обида. – Ты показал, что являешься лучшим воином Трои. Ее героем, ее спасителем.

– Он лежал там, в пыли. – Парис освежил в памяти картину. – Великий воин, сын богини, человек, который заставил Гектора трижды обежать вокруг Трои, который потом волочил его тело…

– Не надо, не вспоминай об этом!

– Человек, который убил милого Троила! Я лишил этого изверга жизни, я помешал его руке убивать. Может ли кто-нибудь понять, что я при этом чувствовал? – Парис издал смешок. – Даже я сам не понимаю, что я чувствовал. Я был изумлен, потрясен, я до сих пор не верю, что это правда. Елена! – Он сжал мою руку. – Я видел, как он хрипит, и стонет, и бледнеет, теряя свою черную кровь. А потом он стал недвижим. Он больше не встал и даже не шевелился. И я понял, что ему настал конец. Он мертв, Ахилл.

– Ты герой. – Я погладила его по голове, прижала к груди, немного опасаясь ощутить вместо теплой плоти холодный камень: не стал ли он памятником своей победы. – Теперь о тебе сложат песни и поэмы. Ты обеспечил себе вечную славу.

– Ты одна верила в меня, больше никто.

Да, много лет назад я сказала себе: «Опыт и знания сделают его выдающимся человеком, если только ничто не помешает ему приобрести их».

– Когда мы покидали Спарту, я любовалась не только тем юношей, который был рядом со мной, но и тем мужчиной, которым он со временем станет.

– Но моя мать не верила в меня! Никогда!

– Преданность жены отличается от материнской преданности. Я тебя сама выбрала. Мать не выбирает дитя. К тому же у нее есть другие дети, а муж у меня только один.

– Некоторые до сих пор говорят, что два, – сказал он, то ли соглашаясь с этим мнением, то ли возражая.

– Люди говорят много глупостей. Я предана тебе и только тебе. Тебе пришлось долго ждать дня своего торжества. Но я никогда не сомневалась, что он наступит.

LXII

Словно побитая собака, греки отползли за линию защиты. Равнина обнажилась, и ее простор радовал глаз первозданностью. Ни греческие шатры, ни греческие костры более не оскорбляли нашего зрения.

Троя воспрянула духом. Настроение снова поднялось. Больше не прибывали раненые на носилках, многие стали выздоравливать: лечение оказалось успешным. Пострадавшие участки стены отремонтировали, сделали несколько успешных экспедиций для пополнения запасов.

Приам назначил день для чествования Париса. Проехав верхом по улицам города в своих сияющих доспехах под восторженные крики троянцев, Парис подъехал к храму Афины на вершине Пергама. Войдя в святилище, он посвятил свою победу богине-покровительнице города, Афине Палладе. Я стояла рядом с Парисом, и мне показалось, что богиня взирает на нас ничуть не более благосклонно, чем когда я увидела ее впервые, в пору попыток завоевать расположение Приама и Гекубы. Афина – богиня суровая, своенравная, склонная к быстрой смене мнений. Я, например, не очень верила в то, что она защищает Трою.

Затем последовал традиционный пир и праздник во дворце Приама. На столах давно не было такого богатого угощения. Нам удалось пополнить свои запасы свежей олениной, свининой, сыром, а также прекрасным вином из Фракии. Были даже сласти – фиги и виноград в темном ароматном сиропе.

Деифоб и Гелен улыбались, когда к ним обращались, и мрачнели, когда им казалось, что на них никто не смотрит. Парис превзошел и затмил их. Теперь преемником Гектора должен стать Парис.

Мне доставляло удовольствие дразнить Деифоба. Я невзлюбила его с самого начала: в нем сочетались грубость со злорадством, в его натуре чувствовалось что-то порочное. Мне казалось, самого простого, незначительного дела он не сделает, не попытавшись извлечь выгоды для себя. К тому же он воображал, будто он неотразим и ни одна женщина не способна перед ним устоять. Говорят, уверенность в себе – дар богов. Я думаю, посылая самоуверенность, боги подшучивают над дураком.

В обычной своей манере он обратился ко мне:

– Елена, госпожа моя, твой Парис и впрямь отличился. Он убил героя греков Ахилла. Мы все вздохнули с облегчением. – Желая проиллюстрировать свои слова, он нагнулся ко мне и вздохнул.

– Ты страдаешь недугом, мой господин? – спросила я. – Судя по твоему дыханию, нет ли у тебя сердечной болезни? Надо обратиться к врачевателю.

– Мне всегда трудно дышать, когда я рядом с тобой. – Он похотливо посмотрел на меня. – Держаться на расстоянии от тебя – вот единственное лекарство.

– С удовольствием предложу тебе это лекарство!

Я отвернулась и отошла подальше.

Я не склоняла головы перед ним, но чувствовала, что меня атакуют, хотят взять приступом – как греки стены Трои.

Я поспешила найти Париса: он стоял у прислоненного к стене копья и поглаживал его.

– Все же копье – благороднейшее оружие. Хотя и лук делает свое дело хорошо, – заметил он.

– В последние дни нет нужды ни в том, ни в другом оружии, – кивнул его собеседник. – В этом прелесть мирного времени.

Повсюду горели факелы. Люди расположились вокруг столов, наслаждались угощением. Перед Парисом все расступались, словно перед богом. Даже если ему это не доставляло удовольствия, то я упивалась. Я смаковала каждый предназначенный ему восхищенный взгляд, каждый, пусть неуклюжий, поклон, каждое, пусть нескладное, слово благодарности и никак не могла утолить свой голод. Я так долго ждала этой минуты – чтобы все посмотрели наконец на него моими глазами и увидели человека, которого вижу я.

Теперь наши полководцы уверовали в то, что опасность миновала. Несколько дней спустя Антимах произнес у городских ворот прекрасную речь. Ее суть сводилась к тому, что греки получили смертельный удар, от которого не оправятся. Лазутчики Геланора подтверждали это: они сообщали, что греки пребывают в полной растерянности и готовятся к отплытию. Как только корабли приведут в порядок и отремонтируют, войско вернется в Грецию.

Обнадеженный, Приам послал Гелена для переговоров с греками[303]303
  Согласно Аполлодору и Софоклу, Гелена не Приам отправил к грекам, а захватил в плен Одиссей по приказу Агамемнона, так как Калхас сказал ему, что Гелен знает тайные предсказания оракулов, предвещающие гибель Трои.


[Закрыть], чтобы обсудить условия окончания войны. Находясь в приподнятом настроении, Приам даже рассчитывал заключить мирный договор между греками и троянцами. Вместо этого греки заключили Гелена под стражу.

Все были потрясены. Праздничное настроение испортилось. Приам согнулся, как от удара мечом: еще один сын в руках греков. Его отчаянию вторила Гекуба и без конца твердила скорбный материнский припев: «Верните мне сына! Верните мне сына!»

Гелен не возвращался. Кассандра оплакивала его, возжигая ароматные сухоцветы и смолы, обращая вопли к небесам.

– Мы с ним связаны неразрывно! – стенала она, и впервые ее безжизненные голубые глаза выражали живое чувство. – Я знаю его душу, его мысли. Попасть в руки греков! Они не отпустят его живым, я вижу! Я вижу все! – И она с плачем упала на грудь Париса, не замечая меня – как всегда.

– А что ты видишь, дорогая сестра? – спросил Парис, ласково сжимая ее руки.

– Я не смею произнести, – бормотала она и, чтобы отогнать ужасное видение, трясла головой с такой силой, что рыжие волосы змеями рассыпались по плечам. – Он предаст нас.

– Что? Каким образом? – воскликнул Парис.

– Он один, не считая меня, знает все предсказания оракула для Трои – и те, которые еще не исполнились, – сказала она глухим голосом, так что я с трудом расслышала.

Вечером у себя в комнате мы с Парисом обсуждали, смогут ли греки исполнить оставшиеся предсказания оракула.

– На сегодня не исполнены три пророчества, – говорил Парис. – Время их исполнения оракул не ограничивает. Сейчас наибольшую опасность представляют стрелы Геракла.

– Насколько я знаю, лук и стрелы Геракла находятся у Филоктета.

– Да, их получил Филоктет. Геракл надел пропитанный ядом кентавра Несса хитон, который прирос к его телу. Он страдал от нестерпимых мучений. Тогда Геракл приказал сложить погребальный костер и сжечь его. Он взобрался на громадную поленницу, но никто из друзей не решался ее поджечь. Тогда проходивший мимо пастух велел своему сыну Филоктету исполнить приказ героя. Геракл завещал мальчику свой лук, колчан и стрелы. Так Филоктет получил стрелы Геракла. Он вырос и стал знатным лучником.

– А где же он сейчас?

– По дороге сюда его укусила ядовитая змея на острове Лемнос, рана не заживала, и греки оставили его на острове. Но если Агамемнон узнает, что Трою можно одолеть только с помощью стрел Геракла, он прикажет разыскать и привезти Филоктета.

– Ну и что? Чего тебе бояться? Ты лучший лучник из всех!

– Стрелы Геракла – особые стрелы, – пояснил Парис. – Они всегда бьют без промаха и ранят насмерть: Геракл пропитал их ядом гидры. От него кровь закипает, плоть отваливается от костей, а противоядие не известно. Если Филоктет прибудет сюда, беды не миновать…

– Может, его не найдут. Может, он давно умер. Ведь его много лет назад оставили одного на острове.

– Даже если Филоктет умер, греки разыщут лук и стрелы Геракла: кому-то ведь они достались. И пророчество исполнится.

– Неужели великая Троя падет из-за того, что отыщется человек со стрелами Геракла? Троя огромная, а он один!

Парис посмотрел на меня чуть ли не с сожалением.

– Пророчество не сопоставляет мощь Трои и Филоктета. Не в этом дело. Оно говорит только о том, что достаточно, если стрелы и лук Геракла, принадлежащие Филоктету, окажутся возле Трои.

Как я устала от пророчеств, смертей и страха.

Наступила ночь. Парис стоял у окна спиной ко мне и смотрел на звездное небо. Белый хитон с изящными складками мерцал в темноте. Я подбежала к нему, обняла изо всех сил. Он медленно обернулся, сказал с еле заметной улыбкой:

– Ты чуть не задушила меня. Но это сладкая смерть.

Он взял прядь моих волос и пропустил между пальцами, любуясь.

Уже лежа в постели, я думала о том, что видения, посещения богов, их соития со смертными, сколь бы мимолетны ни были, не вызывают сомнений в своей реальности, пока переживаешь их. В результате даже рождаются дети – например, я. Если только матушка имела сверхъестественную любовную связь с лебедем, а не согрешила самым естественным образом с Антенором. Прочь эту мысль! Я должна верить в реальность чудесного, в реальность Трои, в реальность встречи с Афродитой в гроте.

Во множестве историй рассказывается о женщинах, которые вступали в брачные отношения с невидимыми любовниками, призраками, богами. Пусть видение исчезало с наступлением утра. Но в течение ночи оно было реальнее самой реальности. И эта реальность сопровождала женщину до глубокой старости, прочно удерживаясь в дряхлеющей памяти. Когда память слабела, когда мужья и дети исчезали в тумане забвения, воспоминание о божественной близости продолжало жить в сознании.

– Парис! – прошептала я. – Давай еще раз испытаем божественную близость. Возможно, она подарит нам сына. Я не потеряла надежды.

– Я тоже.

Он поцеловал меня.

Парис спал, а я не желала засыпать. Сон в моем положении не имеет никакой цены, а возможность видеть Париса, гладить лицо, слушать дыхание – бесценна.

Стояла неземная тишина: ни пения птиц, ни дуновения ветра за окном. Поздно взошедшая убывающая луна прочертила на полу рисунок окна.

Я лежала в кольце сильных рук Париса и чувствовала себя счастливой и защищенной. Я понимала, что это иллюзия, но в глубине душе мы верим, что объятие любимого делает нас неуязвимыми для зла.

И вдруг пришло ужасное видение. Я сомневалась, что сохранила способность, которой наделила меня священная змея. И вот мои сомнения разрешились, но я предпочла бы утратить эту способность.

Парис лежит мертвый. Он убит стрелой – но кто ее пустил, я не видела.

Я закричала. Парис проснулся.

– Что с тобой? – пробормотал он полусонным голосом. – Тебе приснился плохой сон? Повернись на другой бок, и все пройдет.

Это был не сон, и он не прошел. Картина приобретала все большую отчетливость. Теперь я видела подробности. Парис лежит неподвижно, с побелевшим лицом. Рушатся высокие башни. На улицах Трои резня и кровь. Греки торжествуют победу.

В ужасе я вскочила с постели.

Парис спал. Я снова прилегла рядом с ним. Меня била дрожь, и я боялась разбудить его, но чувствовала неодолимую потребность быть рядом, словно я могла его защитить, укрыть от злого рока. Тщетная надежда.

LXIII

После многих месяцев греки зашевелились, будто медведь в берлоге проснулся после зимней спячки. Наши лазутчики объяснили, в чем дело. Гелен открыл грекам тайну предсказаний оракулов: Трою не захватить без сына Ахилла Неоптолема и без стрел Филоктета. Филоктета разыскали, привезли в греческий лагерь, омыли пресной водой и положили спать. Во время сна врачеватель Махаон очистил рану ножом от омертвевших тканей, залил ее вином, приложил лечебные травы и камень змеевик. Тем временем Одиссей и Диомед отплыли на Скирос за сыном Ахилла и царевны Дейдамии. Думаю, Дейдамия сильно горевала, что была разлучена с Ахиллом так скоро. Молодость плохо переносит разлуку. Она хочет жить, а не предаваться воспоминаниям. Дейдамия отказалась отпустить сына, но Неоптолем, несмотря на юный возраст – ему было всего двенадцать лет, постоянно упражнялся во владении копьем и мечом, в управлении колесницей. Он горел желанием принять участие в Троянской войне и охотно покинул безопасный дворец матери.

Таким образом, греки не сидели сложа руки, а действовали ради исполнения предсказаний оракула.

Филоктет еще не вполне оправился, был слаб и не мог сражаться, но его лечением занимался сам Махаон.

– Ты ведь ранил Махаона! – сказала я Парису.

– Видимо, рана не была смертельной, – мрачно ответил он. – Мои стрелы, в отличие от стрел Геракла, не всегда убивают.

– Эти стрелы Геракла… Не понимаю я все же, как с ними обстоят дела, – говорила я, чтобы отвлечься от ужасной картины: Парис лежит, пронзенный стрелой и бездыханный. – Геракл сам пользовался стрелами. Филоктет получил стрелы от Геракла еще мальчиком. Сколько же их у него осталось? В колчан вмещается не так уж много стрел.

– Возможно, у него есть сосуд с ядом гидры. Он может окунать в него наконечник стрелы и пополнять запас по мере надобности.

– Но в истории ничего не говорится о том, что Геракл собрал яд гидры в сосуд. Он просто окунул стрелы в ее кровь.

– Ах, Елена, ты понимаешь это слишком буквально, – улыбнулся Парис. – Уж ты-то должна знать, что легенды преломляют действительность на свой лад, ведь о тебе самой слагают легенды. Никто наверняка не знает, как поступил Геракл с ядом убитой гидры. Точно так же, как никто не знает, что мы делали на острове Краная.

– Да, никто, кроме нас, – улыбнулась я при этом счастливом воспоминании.

– По крайней мере, пока Филоктет не выздоровеет, нам нечего опасаться стрел Геракла. А когда-то он еще выздоровеет? – подвел итог Парис.

Снова наступило лето. Казалось, только вчера была осень. Но разросшиеся листья деревьев и задувшие северо-восточные ветры однозначно свидетельствовали о приходе лета. Впрочем, предоставим богам вершить свою волю: им угодно, чтобы наступило лето, значит, будет лето.

Мы изнемогали от духоты и зноя – какие еще требуются доказательства в пользу лета? Солнце так раскаляло камни под ногами, что они обжигали ступни даже сквозь сандалии. Носить доспехи в такую жару – само по себе испытание. Воины теряли сознание и падали в обморок во время учений. Правда, лучшие воины полегли на полях сражений, и пополнение формировалось из кого придется. За оружие смогли взяться и желторотые юнцы, которым раньше запрещали воевать, и сморщенные старцы, которым недавно внуки настоятельно советовали сидеть дома. Напрасно Приам приказывал этим воякам занять места на стенах и вести наблюдение за окрестностями. «Пусть этим займутся раненые!» – отвечали они и рвались послужить Трое на поле боя.

Глядя на них, уже и женщины выразили желание вступить в армию. «Конечно, – говорили они, – с амазонками нам не сравниться, но старикам и мальчикам мы не уступим, это точно». Феана пыталась образумить троянок, но те отвечали, что не пристало ей, жрице Афины, разубеждать их, ведь Афина – богиня войны. Женщины распределили между собой посты на стенах, чтобы метать оттуда снаряды со скорпионами и горячий песок в случае необходимости.

Троя обветшала и внушала жалость, как и ее армия. Камни из мостовых выкорчевали и пустили на ремонт крепостных стен. Фонтаны пересохли. Сфинкс на рыночной площади был едва виден из-под груды мусора. Люди приходили сюда продать пожитки или выменять на них немного скудной еды – заплесневелого зерна, скисшего вина. Одежду никто не стирал: жалко было тратить на стирку драгоценную воду из запасов, а внешние источники стали недоступны. Передышка закончилась, греки снова душили нас со всех сторон.

Иногда я обсуждала сложившуюся ситуацию с Антенором, который пытался сохранять достойный вид несмотря ни на что.

– Мы упустили время, – говорил он. – Греки поняли, что мы находимся на грани отчаяния, и теперь они могут не прилагать усилий – просто набраться терпения и ждать.

– Антенор, как ты думаешь, что с нами будет? Только честно.

– Хотелось бы верить, что греки сдадутся и уплывут. Но для этого нужны чрезвычайные обстоятельства: например, эпидемия чумы или серьезный конфликт между вождями. Однако пока о новой эпидемии чумы ничего не слышно, а что касается конфликтов, то они только и делают, что ссорятся между собой.

– А если греки не уплывут?

– Ты знаешь, как поступают с побежденными городами. Их сжигают, ровняют с землей.

Опять это видение, это ужасное видение, которое уже давно преследует меня: Троя в огне… греки на улицах… банши рушатся.

– Я не понимаю этого, – сказала я.

Он помахал руками, словно отгоняя тему разговора, а потом медленно положил ладони на стол. Когда он смотрел в сторону, я так же медленно положила свои ладони рядом с его. Они имели очень похожую форму.

Как странно, что этот день никак не выделяется в моей памяти из череды других. Напротив, он сливается с ними в своей обыденности. Я проснулась в обычный час. Как всегда, я смотрела на Париса и, как всегда, чувствовала в сердце укол счастья и недоверия: неужели это правда, что я вижу его?

«Когда ты предо мной – в душе всегда волненье. Вся трепещу без силы, без дыханья», – когда-то мне встретилось такое описание любви. И это правда. Каждый раз при виде Париса я чувствовала то же волнение, что и в первый раз. Как тогда, когда впервые увидела его в своем дворце в Спарте.

Мы вместе позавтракали. Простой завтрак: ячменная каша и сыр. Он сказал, что должен пойти на утреннее совещание к Ан-тимаху. У меня не возникло никакого предчувствия. Все было слишком обычно.

Вскоре Парис вернулся, чтобы облачиться в доспехи. Лазутчики доложили, что греки готовятся идти на приступ. Рана Филоктета окончательно зажила. Я не обратила внимания на эти слова. Я стерла образ раненого Париса из своего сознания, словно хотела изменить будущее. Я помогла Парису надеть доспехи, сама застегнула застежки льняного нагрудника, подала меч и колчан. Молодой слуга доделал остальное: помог надеть панцирь, серебряные наручи и поножи, шлем. Мы с ним чуть отступили, чтобы полюбоваться Парисом в полном боевом вооружении. Он был великолепен.

Я наклонилась и коснулась пальцами губ Париса, едва видных из-под нащечников шлема. Губы были теплые и мягкие.

Я так привыкла к этим действиям и чувствам: его облачение, наше прощание, мое ожидание. Я примирилась с ними, как с ритуалом, и поверила, что он будет продолжаться вечно: его облачение, наше прощание, мое ожидание. И хотя вокруг погибают, нас это не коснется. Так и будет продолжаться: наше прощание, мое ожидание…

– Ступай, – шепнула я. – Будь моя воля, не отпустила бы тебя.

– Это я знаю, – кивнул он и положил руку мне на голову.

Если бы меня спросили «Неужели не было ничего необычного? Совсем ничего?» – я бы ответила: «Разве что это – он положил руку мне на голову». Но ведь это мелочь, непроизвольный жест. И лишь оглядываясь назад, доискиваясь признаков того, что уходящий предвидел свою участь и хотел оставить нам особую память по себе, мы обращаем внимание на такие мелочи.

Парис выехал через Скейские ворота, предназначенные для воинов. Он гордо стоял в своей колеснице, обратив лицо к врагу. Греки приближались, разбившись на отряды, копья ощетинились. За колесницами следовали пешие воины. Казалось, греки заполнили все поле: несмотря на потери, их осталось неправдоподобно много. Фланги обеих армий сомкнулись, раздались воинственные крики. Я заняла место рядом с троянками. Больше я не пряталась от людских глаз. После гибели Гектора мой Парис стал первым из сыновей Приама.

Соседки не обратили на меня внимания. Они, не поворачивая головы, безотрывно смотрели перед собой. Их враждебность больно отозвалась во мне. Я убила их мужей. На их месте я бы чувствовала то же самое. Но ради Париса я должна стоять рядом с ними.

Крики и кличи становились громче, одна стычка переходила в другую. Ни одна из сторон не собиралась уступать. Блестели на солнце мечи, вращаясь, летели копья. Но кто же побеждает?

И вот троянцы стали подаваться назад, уступая постепенно, шаг за шагом, а потом их строй резко сломался, и они побежали к воротам, преследуемые торжествующими греками. Троянская армия превратилась в толпу, рвущуюся в город. Где же Парис? Недавно я видела, как он спешился и вступил в рукопашную. Но в толпе, бегущей к воротам, его не видно.

Наспех обученные, плохо подготовленные, немощные солдаты спасовали перед вражеской атакой. Подобно стаду перепуганных овец, они толкались в воротах. Вбежав, они со скрипом закрыли ворота и опустили засовы. В результате те воины, которые не струсили, не побежали, были отрезаны от города. Они сражались в меньшинстве, беря пример с Гектора, который сражался в одиночку. И тут я снова увидела Париса, к которому с разных сторон подступали трое греков. Куда бы он ни повернулся, все равно его спина оказывалась под ударом.

– Парис! Парис, возвращайся! – Я не удержалась и крикнула, свесившись со стены.

Он не мог слышать меня. Но если бы даже услышал, он не мог послушаться и бежать, как трус. Он бросился на одного из греков: меч обнажен, копье наготове, вид устрашающий. Таким он и запечатлелся в моей памяти: настоящий герой, гроза врагов, благороднейший из троянцев.

В тот миг как он обрушил свой меч на неведомого грека, подкатила колесница. Стоявший в ней лучник прицелился и пустил стрелу в Париса. Она задела предплечье, но Парис продолжал сражаться. Он уложил второго противника, а потом повернулся направо и разделался с третьим. Только тут он обратил взор на врага, который стоял в колеснице, но та уже отъезжала прочь. Парис осмотрел свою руку, потер ее, потом вынул копье из тела убитого грека и поспешил на помощь соратникам.

Между тем ряды греков поредели: часть людей отошла к кораблям. За ними последовали остальные, и отважная часть троянцев вернулась в город. Они не бежали, а шли медленно, устало и с достоинством, в то время как струсившие собратья встречали их овечьим блеянием у ворот.

– Пустяковая рана! – радостно сказал Парис, помахав рукой.

Толпа приветствовала его. Рана действительно была неглубока и почти не кровоточила.

– Детская царапина, – рассмеялся Парис, снимая шлем.

Но после того как праздничные речи были произнесены, заздравные кубки подняты, «детская царапина» стала болеть. Началось с простого пощипывания.

Уже вечером, у себя во дворце, раздевшись и попросив воды, Парис обследовал рану. Ее окружали красные волдыри, горячие на ощупь. Когда я коснулась пальцем кожи возле воспалившейся раны, Парис так громко вскрикнул, что я испугалась. Он прикусил кулак, словно желая заглушить боль.

– Как будто жидкий огонь разливается под кожей, – сказал он.

– Послать за врачом?

– Не надо. – Он попытался улыбнуться. – Сегодня много по-настоящему раненных, не стоит отвлекать врача из-за моей царапины.

В слабом свете я плохо видела, но раненая рука как будто стала раздуваться, кожа натянулась и блестела. В то же время лицо Париса покрылось испариной, он пробормотал:

– Тошнит… Голова кружится, – и запрокинул голову. Его била лихорадка.

Не считаясь с его возражениями, я послала слугу за врачом. Пока ждали врача, рука распухла еще сильнее, казалось, что кожа вот-вот лопнет. По телу пошли красные пятна. Губы Париса дрожали, руки и ноги сводила судорога. Он дышал, как рыба, выброшенная на берег.

– Нутро горит огнем, – простонал Парис. – Он сжигает меня.

Врач вошел, посмотрел на больного, откинул одеяло. На теле не было никаких изменений. Тогда он положил руку Парису на лоб и сразу отдернул ее.

– У него жар!

Жар. Жидкий огонь. Нутро горит. Уж не Филоктет[304]304
  Согласно Аполлодору, Филоктет вызвал Париса на поединок в стрельбе из лука. Первая стрела пролетела мимо. Вторая пронзила Парису руку, в которой он сжимал лук, третья выбила правый глаз, а четвертая попала в лодыжку.


[Закрыть] ли был тот человек в колеснице? Судя по описаниям, яд гидры действует именно так.

– Кто ранил тебя?

– Не знаю. – Парис сжал зубы от боли. – Я не разглядел лица.

Если это и правда Филоктет, то лучше ему не знать. Человеческая воля иногда сравнима с силой богов. Пока Парис не знает, что ранен Филоктетом, он будет считать свою рану излечимой и бороться за жизнь.

– Все хорошо, любимый, – сказал я. – Тобой занимается наш лучший врач.

– Когда говорят, что тобой занимается лучший врач, это значит, что твои дела хуже некуда.

Он улыбнулся, но улыбка превратилась в гримасу боли.

– Или это значит, что ты троянский царевич и любой твоей царапиной обязан заниматься лучший врач, – принудила я себя улыбнуться в ответ.

– Не лги мне, Елена. – Он с неожиданной силой сжал мое плечо здоровой рукой. – Не лги. Это невыносимо.

– Парис, ты ранен. Но раны – обычное дело на войне. Ты сам ранил Махаона, а он выздоровел. И Одиссей тоже.

Я смотрела на Париса сверху вниз, и мне было нестерпимо сознавать, что я стою здоровая и сильная, а Парис лежит раненый и беспомощный.

– Рана ране рознь, – вздохнул он, сжимая распухшую руку.

– Не прикасайся к руке! – приказал врач, отводя руку Париса. – Выпей лекарство, оно поможет.

– Я не стал бы этого делать, пока мы не узнаем, кто меня ранил. А то можно сделать хуже. – Парис с трудом выдавливал слова сквозь сжатые губы.

– Противоядие! – крикнула я. – Знает кто-нибудь противоядие?

– Пока мы не узнаем причину, мы не можем найти противоядие, – тихо ответил мне врач через голову Париса. – Царевич прав. Неправильно выбранное противоядие только усилит действие яда.

– Значит, это все-таки яд?

– Не вызывает сомнений, что стрела была отравлена. Вопрос – чем.

Кровью гидры, подумала я. Но вслух ничего не сказала.

Вдруг Парис открыл глаза. Неужели он слышал наш разговор? Он посмотрел на меня печально и медленно покачал головой.

– Елена… – Он закашлялся. – Столько счастливых лет… Я мечтал о них, когда вез тебя сюда. Не может быть. – Его голова свесилась набок. – Конец. Мы едем в Египет. Пора. – Он посмотрел на меня все еще ясными глазами, прошептал: – Елена. – И его взгляд погас.

Нет, он не может умереть. Так вдруг, так сразу. Это невозможно. А как же я? Наша любовь родилась, чтобы никогда не умирать. Она будет длиться вечно.

Он дышал. Яд поразил глаза, но не достиг сердца. Теперь я не сомневалась, что это яд гидры: иначе поверхностная рана не вызвала бы таких последствий.

– Помогите! – закричала я, обхватив его голову.

Кто-то наверняка должен помочь! Это яд, а у каждого яда есть противоядие.

«Я оставляю тебя с этой женщиной, но в твой последний час даже она будет умолять меня!» Эти слова промелькнули у меня в голове, будто луч света. Вот кто знает все о ядах. Она любила Париса. Она предвидела, что наступит день, когда его жизнь будет в ее руках. Да, она любила Париса. Но она ненавидела меня.

Энона.

LXIV

Я должна пойти к ней. Где ее искать? Даже если Парис знает, вряд ли он в силах объяснить. Он мечется на постели, то изгибается дугой, то падает на спину и царапает грудь.

– Кровь кипит! Кипит, – бормочет он, закатывая свои ослепшие глаза. Его лицо до неузнаваемости искажено судорогой.

– Мой царевич, сделай глоток. Это отвар ясенца критского. Тебе будет легче, – склоняется над ним врач.

– Энона, – шепчу я на ухо Парису. – Где она живет?

– На горе Ида, – поворачивается он ко мне. – У горячих источников. У тех, что ближе к водопаду.

Но на горе Ида повсюду горячие источники. И водопадов тоже множество – кроме постоянных есть такие, которые появляются во время таяния снегов.

– Дорогой мой, как называется водопад?

Парис только стонет в ответ, и пожимает плечами, и комкает в руках в одеяло.

Сейчас ночь, но я не могу ждать до утра. Яд распространяется слишком быстро. Я приказала запрячь две колесницы, принести теплый плащ и факел, а также вызвала охрану. Потом бегом бросилась через площадь к дворцу Гектора. Двери были закрыты на засов, но я стала колотить в них и кричать, чтобы меня впустили. Дверь открылась, и я прорвалась мимо изумленного охранника с криком «Андромаха! Андромаха!».

Появилась одна из приближенных служанок Андромахи и с очень недовольным видом сказала, что госпожа удалилась в свои покои, она готовится отойти ко сну.

– Я должна поговорить с ней! Позови ее.

Я откинула плащ, чтобы служанка узнала меня: не может же она не выполнить распоряжения, возможно, будущей царицы Трои!

Она выскользнула, унеся с собой светильник.

Каждый удар сердца напоминал мне, что драгоценные секунды уходят, а вместе с ними тает надежда на спасение Париса. Мне показалось, что прошла целая вечность, когда появилась наконец Андромаха, кутаясь в тунику.

– В чем дело, Елена? – спросила она голосом, которым разговаривают с надоедливым ребенком.

– Мы должны поехать на гору Ида! – крикнула я. – Ты должна поехать со мной. Умоляю тебя, Андромаха. Я не могу одна. Помнишь, я ходила с тобой? Теперь ты помоги мне.

– Сейчас? – Она дернула головой, посмотрела в темное окно. – Это невозможно. Нужно подождать, пока рассветет. Даже если мы не нарвемся на греков, все равно это очень опасно. Помнишь, как мы заблудились на обратном пути?

Ее лицо трудно было разглядеть в полумраке, но особой симпатии ко мне оно не выражало. Судя по всему, смерть Гектора навеки пролегла между нами. Все равно, она должна пойти со мной, должна! Она лучше меня знает дорогу. Я схватилась за тунику и потянула, едва не сорвав ее с Андромахи.

– Андромаха! Я должна добраться до горы Ида, я должна найти одну женщину, нимфу, даже в кромешной темноте. Ждать нельзя. Парис ранен отравленной стрелой. Если его кто-то может спасти, то только эта женщина. Она знает разные секреты… Иначе он умрет до рассвета. – Мне показалось, чем больше я умоляю ее, тем меньше сил у меня остается.