Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

XXIII

Мария смотрела на Арчибальда Дугласа, смуглолицего убийцу, который принадлежал к «черным Дугласам», ветви клана, отколовшейся от «красных Дугласов». Он обратился с просьбой о личном разговоре с ней, и накануне своего отъезда в Глазго она согласилась. Но когда он шепотом сообщил свою просьбу, она едва могла поверить этому.

– Нет! – воскликнула она. – Нет! Я не хочу даже слышать о такой подлости! Прочь с глаз моих!

Разрешение на убийство Дарнли? Из всех людей она как никто другой хотела, чтобы Дарнли оставался в живых. Мертвецы не зачинают детей.

Она даже отправила Бургойна в Глазго для осмотра и лечения Дарнли, чтобы болезнь не зашла слишком далеко, прежде чем она сможет встретиться с ним и провести хотя бы одну ночь вместе с ним за закрытыми дверями.

Явно взволнованный, Босуэлл поспешил в Эдинбург и теперь настаивал, чтобы они с Хантли сопровождали ее большую часть пути в Глазго. Радуясь встрече с ним под любым предлогом, Мария была тронута его заботой. По пути она договорилась переночевать в Каллендер-Хаус, семейном доме Мэри Ливингстон. Там она могла быть уверена в своей безопасности и имела возможность увидеться с Пышкой. Хотя Мэри Ливингстон регулярно возвращалась ко двору со своим маленьким сыном, за последние два года им редко удавалось побеседовать наедине.

День в конце января, когда они выехали из Эдинбурга, выдался сравнительно теплым. Так или иначе, путь изобиловал болотами и часто был завален упавшими деревьями и глыбами льда, так что они двигались медленно. Босуэлл ехал впереди, бдительно осматривая дорогу по обе стороны. Марии очень нравилось видеть его в седле. Его рыжеватые, гладко зачесанные волосы блестели в косых лучах зимнего солнца.

«Интересно, будут ли у моего ребенка рыжие волосы», – подумала она и испытала до сих пор незнакомое чувство вины, смешанной с восторгом. Ребенок. Она носит его ребенка!

Она плохо себя чувствовала сегодня утром, и поездка причиняла ей значительные неудобства, если не считать того, что она проводила время в его обществе. Она даже радовалась легкой тошноте и головокружению как доказательству существования ребенка.

Босуэлл пытался намекнуть, что у него есть сведения для нее, но до сих пор им не удавалось поговорить наедине. Пятьсот конников в блестящих стальных доспехах окружали их со всех сторон и вытянулись почти на милю вслед за ними, словно хвост дракона.

К раннему вечеру они приехали в Каллендер-Хаус в окрестности Фолкерка; понадобился почти целый день, чтобы проехать двадцать пять миль. Когда солнце заходило за каменную башню, окрасив ее грубые стены розовым цветом, Мария с радостью спешилась и вошла в открытую дверь, за которой ожидал лорд Ливингстон со своей женой и дочерью. Мария поспешила к ним и обняла своих старых друзей.

Мэри Ливингстон – пышногрудая, круглолицая, с ее простой жизнью… Судя по всему, она была всем довольна. Она выглядела более здоровой, чем любая из придворных дам.

Тем вечером они исполняли французские песни, которые Босуэлл знал в совершенстве, предавались воспоминаниям и сдержанно беседовали. Все казалось мирным и безмятежным.

На лестнице, ведущей в их комнаты, Босуэлл смог наклониться к ней и прошептать:

– Будьте вдвойне осторожны. Теперь мне известно, что Леннокс вступил в сговор с влиятельными силами на континенте. Он тайно получил деньги от Папы Римского, и сюда прибыл некий иезуит с секретным поручением.

– Но я католичка, – прошептала она в ответ. – Зачем Папе строить козни против меня? Должно быть, это неверные сведения.

– Нет. Согласен, сначала они могут показаться странными, но…

Лорд Ливингстон подошел к ним, подробно расписывая свои апартаменты и одновременно извиняясь за них.

– … Прошу прощения, они могут показаться слишком тесными, но новые покрывала только что доставили из Парижа. Уверен, они вам понравятся…

– Я не сомневаюсь, – ответила Мария. Ей снова стало нехорошо, и она хотела поскорее лечь. С другой стороны, ей нужно было дослушать Босуэлла.

Но его вежливо препроводили в другое крыло дома, и им пришлось расстаться.

Когда Мария вытянулась на кровати и закрыла глаза, пытаясь отдохнуть и успокоить неприятное чувство в желудке, Мэри Ливингстон пришла пожелать ей спокойной ночи. Она немного помедлила, стоя в изножье постели, и при виде любимого и знакомого лица у Марии отлегло от сердца. Ей хотелось откровенно поговорить с Пышкой, но когда она подумала об этом, то поняла, какая пропасть отделяет ее от всей прошлой жизни. Она не могла довериться Пышке и любому из тех, кто знал ее раньше. Не осталось никого, с кем она могла бы поделиться своими тайными мыслями. Никого, кроме Босуэлла.

Без него она осталась совершенно одна.

Они расстались ранним утром. Босуэллу предстояло вернуться в Эдинбург, а потом обратно в Крайтон, а Марии – проехать еще двадцать пять миль до Глазго. Лорд Ливингстон вызвался сопровождать ее и занял место Босуэлла.

По мере того как они продвигались вперед по зимнему ландшафту, все глубже проникая на враждебную территорию Леннокс-Стюартов, Мария испытывала растущее беспокойство. Западная часть Шотландии имела другие порядки и собственных вождей.

По пути они обогнули высокие земляные валы – остатки второй римской стены, носившей имя Антонина, теперь полностью заросшие кустарником. Мария ощутила гнетущую печаль, когда вспомнила, что Дарнли когда-то интересовался древнеримскими руинами. Когда-то он интересовался многими вещами… или ей так казалось.

Неподалеку от Глазго их встретил Томас Кроуфорд, слуга Ленноксов. Его появление напомнило Марии – как будто это могло смягчить оскорбление, – что его хозяин не пожелал лично приветствовать ее.

Трус! Где он? Скрывается в своих покоях в замке Глазго и грызет ногти? Или он просто издевается над ней? Она не могла скрыть презрительный тон, когда сказала:

– Ни у кого нет лекарства от страха.

– Милорд не боится за себя, – ощетинился Кроуфорд. – Он опасается лишь холода и недобрых слов в адрес его сына.

Что за неприятный и гордый тип этот Кроуфорд – впрочем, каков хозяин, таков и слуга.

– У вас есть другие поручения? – спросила она.

– Нет, – признался он.

– Тогда вы свободны, – сказала она и велела своему эскорту объехать его и следовать в Глазго.

Городок, раскинувшийся на берегах реки Клайд, имел вполне невинный и приветливый вид, когда они приблизились к нему. В центре находились замок, собор и примыкавший к нему дворец архиепископа, пустовавший с тех пор, как архиепископ Битон обосновался в Париже, и после того, как Нокс и его сторонники семь лет назад одержали победу. Именно туда направилась королева, когда заходившее солнце окрасило воды Клайда в алый цвет.

XXIV

Дарнли вертел в руках перо. Когда он лежал в постели, горестно размышляя о жестокости Марии по отношению к его собственным чистым помыслам, его охватило внезапное желание сочинять стихи. Он поднялся с мокрых простыней, провонявших потом, и кое-как устроился за маленьким столом. Его слуга Энтони Стэнден моментально оказался рядом, готовый уговаривать хозяина лечь обратно в постель, но вместо этого получил приказ принести перо и чернила. Энтони привык слушаться немедленно и не задавать никаких вопросов – это качество Дарнли больше всего ценил в нем.

Теперь Дарнли, облаченный в ночную рубашку, поверх которой он набросил на плечи меховую полость, сгорбился за столом, размышляя о стихосложении.

– «Радость»… какая рифма, «сладость»? «Не сознавая свою радость, они вкушали эту сладость»… Нет. «Младость»? «Но обожая твою младость»… «Гадость»? Ах…

Он уставился в пространство и позволил словам возникать в своем воображении и выстраиваться стройными рядами, как солдаты. Как замечательно было обладать поэтическим даром! Ах… вот оно.

Он выпрямился и начал писать.

 
Пусть мысли мучают меня,
И время замедляет ход,
Пока сижу я у огня, —
Всему наступит свой черед.
В ошибках горьких не виню
Себя, влюбленных всех времен;
Чем ближе подхожу к огню,
Тем больше опаляет он.
 

Безупречно! И сразу же, как по волшебству, возник следующий стих:

 
Любовь жестока; для нее
Нет ни забвения, ни сна,
Словно кинжала острие
Пронзает сердце мне она.
Когда…
 

Боль. Такая изнуряющая, что он бы не смог ее вытерпеть, если бы не знал, что она скоро пройдет. Это давало ему утешение: знать, что он властен над болью и может освободиться от нее. Тогда они с Марией будут вместе навеки. В исторических хрониках их имена всегда будут упоминаться как единое целое.

«Я сделаю нас бессмертными, – подумал он. – Разве можно предложить лучший дар любимому человеку?»

– Ваше Величество, пришел сэр Джеймс Бальфур, – объявил Стэнден.

Теперь с последними строками придется подождать. Дарнли надеялся, что не забудет их; стихотворение должно было заканчиваться словами «Прощайте же, я ухожу». Но нужно вернуться к земным делам. Дарнли приладил к лицу маску из тафты и надел шляпу, чтобы прикрыть проплешины на месте выпавших волос.

– Войдите, – произнес он и гордо вскинул голову.

Бальфур вошел в комнату и, как мог, постарался скрыть отвращение. Он был человеком средних лет, с кожей, напоминавшей тонкую бумагу, которая так туго обтягивала плоскость его лица, что казалась почти блестящей. Он носил волосы короче, чем большинство мужчин, а его глаза были такими светлыми, что походили на хрустальные бесцветные шарики.

– Ваше приглашение делает мне честь, Ваше Величество, – сказал он, опустившись на колено. – Чем могу быть вам полезен?

Прошлой осенью Дарнли помог ему получить назначение на должность секретаря Тайного совета, несмотря на его репутацию «худшего негодяя Шотландии», по праву заслуженную в борьбе с грозными конкурентами: убийство кардинала Битона, разграбление церковной собственности, предательство и богохульство. Бальфур выразил желание служить ему… до тех пор, пока кто-нибудь другой не предложит более выгодное дело. Пока таких предложений не поступало.

– Если бы я захотел, чтобы кто-то погиб при взрыве… как можно организовать это? Я знаю, что пушки взрываются, и видел взрыв потешного замка, возведенного рядом со Стирлингом специально для этой цели. Но если бы кто-то захотел взорвать жилое помещение…

Голос Дарнли дрогнул. Что, если это невозможно? Тогда он будет сильно разочарован. Он ждал, затаив дыхание.

– Это еще весьма молодая наука, Ваше Величество. Порох бывает различной взрывной силы, но в нашем климате он часто отсыревает и вообще не загорается. Гораздо легче организовать такой взрыв в Италии! – Он издал сухой, лишенный юмора смешок, такой же жесткий, как черты его лица.

– К сожалению, это не представляется возможным. – как смеет этот человек насмехаться над ним? Он такой же мерзавец, как и все остальные. – Какой способ действий вы бы избрали применительно к Шотландии?

Бальфур пытался дышать через рот, дабы избежать вони, исходившей от дыхания Дарнли. От него пахло, как на торфяном болоте, в котором разлагается труп.

– Для сильного взрыва порох должен быть плотно упакован в непромокаемую оболочку. Для небольшого взрыва хватит одного бочонка. Но для того чтобы разрушить каменное помещение… для этого понадобится сделать подкоп, – он посмотрел на Дарнли, сердито поджавшего губы. – Или нужно взрывать в доме, где есть склеп или просторный подвал.

– Вы знаете такой дом?

– Вообще-то да, – Бальфур усмехнулся. – У моего брата Роберта есть именно такое жилье – старый дом мэра в Кирк-о-Филде. Но он стоит довольно дорого, и естественно, потребуется компенсировать ущерб, – он скрестил на груди руки. – Это очень накладное убийство. Почему бы не воспользоваться кинжалом? Так гораздо экономнее, тихий и чистый способ.

– Мне не нужно тишины или чистоты! – выкрикнул Дарнли. – Я хочу, чтобы это произвело впечатление!

– Понятно. Разумеется, преимущество взрыва в том, что одновременно можно убить много людей, и если вы смотрите на дело с этой стороны, то оно не такое уж накладное. Кроме того, взрыв уничтожает все улики и служит предупреждением, для понимающих людей, конечно. Они будут знать, что это произошло не случайно.

– Вот именно, – выдохнул Дарнли.

Бальфур поморщился от запаха.

– Вы можете это устроить? – спросил Дарнли.

– Разумеется. Но даже рискуя навлечь на себя неудовольствие Вашего Величества, я должен знать, кого вы собираетесь убить.

– Зачем?

– Потому что даже у меня есть принципы, – жестко ответил Бальфур. – Я не убиваю всех подряд. Есть вещи, непозволительные для моей совести.

– Вот как? – Этот человек был лжецом, он не имел совести: он боялся лишь того, что сам может оказаться жертвой. – Тогда подойдите ближе, и я скажу вам на ухо.

Задержав дыхание, Бальфур наклонил голову к Дарнли.

– Королева, – прошептал тот.

Бальфур вздрогнул, и Дарнли заметил это.

– Теперь говорите, – велел Дарнли. – Можете ли вы это устроить или нет?

Бальфур скосил глаза в сторону и усмехнулся:

– Да, я могу взять на себя такое дело.

«А во сколько обойдется другим попытка предотвратить это? – подумал он. – Пожалуй, я смогу разбогатеть!»

– Хорошо, – сказал Дарнли. – Вы окажете мне большую услугу.

XXV

Мария и члены ее небольшого отряда въехали во двор, спешились и направились ко входу в замок. Хантли, Ливингстон, Гамильтоны и их слуги расположились на постой в городе. Конюхи, держа в руках горящие факелы, увели лошадей. Внезапно Мария в темноте заметила сэра Джеймса Бальфура, выходившего на улицу через маленькую боковую дверь. Он был вынужден пройти к конюшне через дальний угол двора, и хотя капюшон плаща частично закрывал его лицо, характерные бесцветные глаза выдали его.

Почему он здесь? Считалось, что старый приспешник Нокса и убийца кардинала Битона теперь находится в кармане у Босуэлла. Он сам говорил ей об этом. Босуэлл не упоминал о его пребывании в Глазго: очевидно, он этого не знал.

Мария кивнула ему, и он слегка поклонился ей на ходу. Поспешность этого жеста возмутила ее.

«Босуэлл предупреждал меня, – подумала она. – Он говорил об опасности, но не уточнил, какого рода. Несомненно, здесь происходят непонятные вещи… Я нахожусь на вражеской территории, здесь мой муж и его отец могут считать себя настоящими королями».

Придерживая юбки, она медленно поднялась по лестнице в замок. Что ждет ее впереди? Из-за болезни Дарнли пришлось выделить ему несколько смежных комнат для приема лекарств и медицинских процедур.

Коптящие факелы освещали узкий темный коридор, отбрасывая темные тени на голые стены. Он походил на бесконечный тоннель. Это был коридор из кошмара – сумрачный, холодный и манящий. Казалось, настенные канделябры вот-вот начнут шевелиться, словно руки призрака.

Почему здесь нет стражи? Мария тихо повернула ручку первой двери, к которой она подошла. Внутри находился лишь соломенный тюфяк и стол с закрытыми флаконами, полупрозрачными склянками и мисками с растертыми сухими травами. В воздухе висел аромат дудника и майорана.

В следующей комнате стояла кровать королевских габаритов, завешенная синим бархатным пологом и увенчанная балдахином с длинными кистями. Перед распятием, висевшим на стене, был установлен аналой. Но эта комната, как и предыдущая, пустовала. Тем не менее Мария проследовала в следующую комнату, откуда доносился тихий голос и даже звук лютни.

Дарнли склонился над лютней, напевая себе под нос. Она узнала его только по голосу, ибо существо, которое она увидела, было почти лысым, его кожу покрывали жуткие багровые язвы, а руки были худыми, почти как у скелета. Человек с головой мертвеца перебирал струны лютни и пел.

 
Где вы теперь, безмятежные дни,
Где ты, былая любовь?
Графа Морэя сгубили они,
Пролили чистую кровь.
 

Дарнли откинул голову и закрыл глаза, отчего его голова стала в точности похожей на череп.

 
Был любителем ратных забав,
Славно владел он мечом,
Если бы только не злая судьба,
Мог бы он стать королем.
 

– Бастард никогда не будет королем, – громко сказала она.

Дарнли распахнул глаза и уставился на нее.

– Итак, ты приехала, – произнес он, но это прозвучало как обвинение, а не приветствие. Теперь было уже слишком поздно прятать лицо за маской из тафты. Не имеет значения – пусть видит его таким, как есть!

– Как видишь, – Мария старалась не смотреть на него, но превращение Дарнли настолько поразило ее, что ей трудно было отвести взгляд. Плоть почти сошла с его хрупких костей, поэтому он выглядел как одна из гротескных разложившихся фигур, болтавшихся на виселицах, но его кожа была не черной и гнилой, а полупрозрачной и гниющей, усеянной багровыми пятнами и рубцами. Из-за лысины он выглядел неестественно старым.

– Бургойн помог мне, – сказал он и отложил лютню. – Видела бы ты меня раньше! – его глаза сузились. – Подойди же, дорогая жена, и поцелуй меня!

Мария заставила себя улыбнуться и подошла к нему. Вблизи он выглядел еще хуже. Из некоторых болячек сочился гной. Она нашла более или менее здоровое место возле левого глаза и легко прикоснулась к нему губами.

– Спасибо, – пробормотал он. – Я уже чувствую, как начинаю выздоравливать.

От его дыхания исходило зловоние – этот запах не походил ни на один из знакомых ей. Он был гнойный – других слов для описания не находилось.

«Я не смогу пройти через это, – подумала она. – Нет, я ни за что не смогу запереться с ним в этой комнате на ночь. Мне придется отвезти его в Эдинбург и держать поблизости, а потом, когда он выздоровеет…

Но выздоровеет ли он когда-нибудь? Что, если болезнь неизлечима или смертельна? Что, если его состояние будет ухудшаться? Что, если это мой единственный шанс провести ночь вместе с ним?

Тогда мне придется вытерпеть грядущий позор, потому что я не могу…»

– Ты так пристально смотришь на меня, дорогая жена. Это зрелище внушает тебе отвращение?

«Вот как выглядит грех, – вдруг пришло на ум Марии. – Его грехи проявились на лице, но не более того. Мои грехи с Босуэллом пока остаются невидимыми. Но любой грех был бы так же безобразен, как это, если бы мы могли видеть его».

– Нет, я жалею тебя, – и это было правдой. Точно такие же чувства она испытывала во время многочисленных болезней Франциска, когда она ухаживала за ним, и когда сам Дарнли тяжело болел корью. – Я хотела бы, чтобы ты мгновенно исцелился. Мне тяжело видеть тебя в таком состоянии.

Энтони Стэнден, красивый английский слуга Дарнли, как будто материализовался из теней в углу комнаты. Дарнли мрачно посмотрел на него.

– Принеси мне теплые полотенца, – хрипло потребовал он. – Мне нужно протереть лицо.

Стэнден вышел из комнаты.

– Тебе тяжело? – спросил он. – Но это твоя жестокость сделала меня больным. Из-за нее я стал таким, каким ты меня видишь, – он пронзил ее взглядом и медленно, выразительно провел ладонью по лысой голове. – Бог знает, почему я наказан за то, что сделал тебя богиней и не думал ни о ком, кроме тебя.

Мария отступила так далеко, насколько позволяли приличия.

– Не понимаю, что ты имеешь в виду под жестоким отношением к тебе, и я никогда не хотела, чтобы ты считал меня богиней.

– Ты жестоко обошлась со мной, когда отказалась принять мое раскаяние и помириться со мной, – Дарнли попытался встать, но слабые ноги не держали его. Его колени дрожали от усилий. – Да, ты говоришь, что я покаялся, а потом снова согрешил. Но я еще молод. Разве мне не позволены юношеские заблуждения? Почему ты так много ждешь от меня? – он жалобно взглянул на нее. – Ты прощала других подданных, которые согрешили гораздо больше, – предателей вроде Мортона и лорда Джеймса. Но к ним ты отнеслась милосердно!

Он выглядел таким невинным и беспомощным! Но был полон лжи: возможно, он лгал так много, что даже не помнил свои выдумки и поэтому считал себя честным человеком.

– Как насчет слухов, дошедших до членов совета, что ты держишь наготове судно для отплытия из Шотландии? – парировала она. – А мистер Хайгейт недавно признался, что ты собираешься захватить меня и короновать принца. Уолкер, человек из Глазго, сообщил мне об этом.

– Я оторву ему уши! – закричал Дарнли. – Он лжец! Нет никакого заговора, кроме того, который готовят члены твоего совета. Да, я слышал о намерении заточить меня в тюрьму и убить, если я буду сопротивляться. Мэр Глазго рассказал мне об этом! С другой стороны, – его тон смягчился, – мне также сообщили, что ты отказалась подписать разрешение, когда его принесли тебе.

Кто-то в Крейгмиллере предал ее! Или это был шпион, а не один из пяти заговорщиков? Марию обдало холодом, и она внезапно почувствовала свою уязвимость.

– Поэтому, – мягко продолжал он, – я никогда не верил, что ты, моя единая плоть перед Богом, решишься причинить мне зло.

Его плоть… его гниющая плоть… единая плоть… но разве я могу сказать о нем то же самое? Разве я не знаю, что он хочет причинить мне зло?

Стэнден вернулся с подносом нагретых влажных полотенец. Он начал аккуратно прикладывать их к шее и лицу Дарнли, стирая корки с его гноящихся болячек. Дарнли выглядел довольным, как кошка, получившая свою долю ласки.

– Я отправляюсь в постель, – наконец сказал он Стэндену. Слуга поставил его на ноги, а потом помог доковылять до спальни. Дарнли упал на колени перед распятием и тоскливо посмотрел на него. Потом он позволил проводить себя в постель. Дрожа от усилий, он смог забраться под одеяло.

– Я больше ничего не хочу в этой жизни, кроме того, чтобы мы окончательно помирились и снова жили как муж и жена, – проговорил он после ухода Стэндена. – Если этого не случится… если бы я знал, что это никогда не случится, то больше бы не встал с этой постели!

– Я тоже этого хочу, – ответила она самым приятным и убедительным тоном, который могла подобрать. – Именно поэтому я приехала сюда. Но сначала тебе нужно избавиться от болезни, и будет лучше всего, если ты вернешься со мной в замок Крейгмиллер для лечения. Там более здоровая обстановка, чем в низменном Холируде, но достаточно близко, чтобы я могла посещать тебя. Мы организуем лечебные ванны и комнаты для процедур.

– Я не могу путешествовать.

– Я привезу носилки и буду лично сопровождать тебя.

– Ты действительно так хочешь, чтобы я выздоровел и мы воссоединились? – он казался тронутым. – Ты правда этого хочешь?

Она кивнула.

– Ну что же, мне придется убедить себя в том, что это правда. Иначе нас ожидают большие неприятности, чем ты можешь себе представить, – он вздохнул и натянул одеяло до подбородка.

– Мы оба устали, – сказала Мария, испытывая огромное облегчение от того, что встреча подошла к концу. Она повернулась, чтобы уйти.

– Нет, не уходи. Останься здесь!

– Нет, я не могу спать в покоях больного. Дворец архиепископа находится лишь в сотне ярдов отсюда. Обещаю вернуться рано утром…

Дарнли выбросил руку со скоростью атакующей змеи и схватил ее запястье.

– Нет! Ты не можешь уйти! Ты не вернешься…

– Я пообещала вернуться, – она попыталась разжать его костлявые пальцы.

– Босуэлл здесь?

Ее кровь на мгновение застыла в жилах.

– Разумеется, нет, – она наконец высвободила руку.

– Если сделать вид, что это замок Эрмитаж, а дворец архиепископа находится в Джедбурге, то я не сомневаюсь, что ты примчишься к утру, – пробормотал он. Потом его тон внезапно изменился. – О, я так счастлив видеть тебя, что едва не умираю от радости!

Мария, наконец оставшаяся одна во внутренних покоях постоянно отсутствовавшего архиепископа, встала с постели. Мэри Сетон, ее единственная служанка, – мадам Райе слишком состарилась для зимнего путешествия, – прилежно помолилась вместе с ней и ушла, пожелав госпоже спокойной ночи.

Спокойной ночи? Нет, этой ночью ей было не до сна. Вид Дарнли, низведенного до наглядного пособия по его болезни, глубоко потряс ее. Даже в этих покоях странная аура зла, окутавшая замок Глазго, тяжело ощущалась в комнате. Искренняя и благочестивая Мэри Сетон могла ее не чувствовать. Возможно, требовалось личное знакомство со злом, чтобы сознавать его присутствие.

Мария достала несколько листов бумаги, спрятанных в ее вещах. Она разгладила один лист и прижала угол подсвечником с горящей свечой. Потом взяла перо и начала писать.

Никаких приветствий. Ни даты, ни адреса. Она не может выдать ни себя, ни адресата.

«После отъезда оттуда, где я оставила свое сердце, нетрудно судить о моем состоянии с учетом того, что тело без сердца…»

Ей было так тяжело расстаться с ним и вернуться к этой трудной и отвратительной задаче! Но она была вынуждена сделать это из-за любви, из-за их общего греха…

«Но смогла бы я отказаться от этого? – спросила она себя. – Смогла бы стереть из памяти каждое объятие, забыть о каждом поцелуе? Нет. Я даже не начинала жить до встречи с ним, и уничтожить все это – значит умереть».

Босуэлл… Она представила, как он обнимает ее сейчас и наклоняет голову, чтобы поцеловать ее грудь, а она прижимается щекой к его мягким густым волосам… Ее тело жаждало обнять его, принять его в себя.

Мария с трудом уняла дрожь. Пламя свечи колебалось от холодного сквозняка, гулявшего по комнате.

Она должна написать о том, что случилось сегодня.

«В четырех милях от Глазго появился джентльмен от графа Леннокса и передал приветствия и извинения от него…»

Мария написала о своем прибытии в Глазго, о лэрдах, приветствовавших ее, и о тех, кто предпочел остаться в стороне. Она написала о реакции Дарнли на слухи о его заговоре и о встречных обвинениях в заговоре против него с целью заключения и последующего убийства. Она передала содержание разговора, касавшегося его желания примириться с ней и получить окончательное прощение. Свеча догорела, и капля воска упала на бумагу. Мария зажгла новую свечу.

«Король задал мне много вопросов о том, сделала ли я француза Париса и Гилберта Карла моими секретарями. Я гадаю, кто мог рассказать ему об этом и даже о предстоящей свадьбе Бастиана, моего французского церемониймейстера.

Он рассердился, когда я заговорила с ним о Уолкере, назвал его лжецом и обещал оторвать ему уши. До этого я спросила его, по какой причине он жаловался на некоторых лордов и угрожал им. Он отрицал это и заявил, что скорее расстанется с жизнью, чем доставит мне малейшее неудовольствие. Что касается другого человека, то он по крайней мере дороже ценит свою жизнь».

Возможно, Босуэлл поймет ее. Хорошо, что она написала об этом.

«Он рассказал мне о епископе и Сазерленде и упомянул то дело, о котором вы меня предупреждали. Для того чтобы заручиться его доверием, мне пришлось изобразить расположение к нему. Поэтому когда он стал добиваться обещания, что после его выздоровления мы будем спать в одной постели, я согласилась при условии, что его намерения останутся неизменными. Но нам придется держать это в тайне, так как лорды опасаются, что если мы снова сблизимся, то он может отомстить им.

«Я рад, что ты рассказала мне о лордах, – сказал он. – Надеюсь, теперь ты хочешь, чтобы мы жили счастливо. Если это не так, то нас ожидают большие неприятности, гораздо серьезнее, чем ты можешь себе представить».

Что означали эти слова? Возможно, Босуэлл знает.

«Он не хотел отпускать меня и просил, чтобы я всю ночь сидела у его постели. Я притворилась, что поверила ему во всем, но в качестве предлога воспользовалась его же словами: он сказал, что очень плохо спит по ночам. Я никогда не слышала от него более уважительных и смиренных речей, и если бы я не имела доказательств, что его сердце непрочное и изменчивое, как воск, а мое уже тверже алмаза, то пожалела бы его. Но не бойтесь: я не изменю своей цели и останусь верна вам».

Дарнли был трогательным и являл собой образец смирения… но он являлся лжецом и убийцей.

«Он не обманет и не сможет разжалобить меня, как бы ни старался», – решила она.

Ей вдруг показалось, что в комнате есть кто-то еще. Она повернула голову и всмотрелась в густую темноту, но там никого не было. Просто чувство…

«Теперь я тоже стала лгуньей, – подумала она. – Он заразил меня и начал переделывать на свой манер. Одна плоть… он назвал меня своей плотью».

«Я занимаюсь делом, которое ненавистно мне. Вы бы посмеялись, когда увидели, как хорошо я лгу и притворяюсь, смешиваю правду и вымысел.

Он сказал, что есть люди, которые совершают тайные грехи и не боятся открыто говорить о них, и что он имеет в виду как великих, так и незначительных людей. Он даже вспомнил леди Ререс и сказал: «Бог пожелал, чтобы она сослужила тебе добрую службу». Потом он добавил, что никто не должен думать, будто моя власть заключается не во мне самой».

Был ли в этих словах какой-то смысл или Дарнли просто нес околесицу? Никто не знал о ее встречах с Босуэллом… или нет? Дарнли испытывал ее. Но если он думал, что может выбить из нее признание, то просто не знал, с кем имеет дело.

«Я сказала ему, что он нуждается в лечении, но здесь это невозможно. Потом я обещала лично сопровождать его в Крейгмиллер, а потом ухаживать за ним вместе с врачами и одновременно быть ближе к моему сыну».

«К моему сыну. Мне следует быть осторожной и не называть его «нашим сыном» или «принцем» на тот случай, если письмо попадет в руки врага».

«Простите, если излагаю мысли не слишком связно: я очень тревожусь, но рада обратиться к вам хотя бы в письме, пока все спят. Сейчас я представляю то, чего хочу больше всего на свете: лежать в ваших объятиях, быть вместе с самым дорогим человеком, ради которого я сейчас молю Господа уберечь его от всякого зла».

Письмо… оно, по сути, превращалось в любовное послание. Сколько же таких писем получил Босуэлл? Она знала, что он хранит самые витиеватые послания в плотно запертой окованной шкатулке. Она подарит ему серебряную шкатулку для своих писем и заставит его уничтожить все остальные.

Остальные. Сама мысль о них была ей ненавистна, хотя она понимала, что может существовать много других женщин, о которых она даже не слышала. Джанет Битон, колдунья из Брэнкстона, по-прежнему неестественно красивая, несмотря на преклонный возраст; Анна Трондсен, дочь норвежского адмирала, которая последовала за ним в Шотландию и потратила несколько лет на бесполезные увещевания. Вернулась ли она в Норвегию? Имелся также незаконнорожденный сын Уильям Хепберн, наследник Босуэлла. Но кто был его матерью?

А леди Босуэлл, Джин Гордон? Она не любила Босуэлла, когда они поженились, но что теперь? Он спал с ней, несомненно целовал ее грудь, и она тоже прижималась щекой к его волосам.

«О, Господи! Ревность превращает все мои любимые воспоминания в настоящий кошмар, когда выясняется, что они принадлежат не только мне.

Ему придется развестись с ней. А когда лорды и парламент освободят меня от брачных клятв – они найдут законный способ, – тогда мы сможем пожениться».

«Мы связаны клятвами с двумя недостойными супругами. Дьявол разделил нас, но Бог соединит навеки как самую верную пару, которая когда-либо существовала».

Мария с ужасом посмотрела на написанное, вычеркнула слово «дьявол» и написала сверху «целый год». Как она могла упомянуть дьявола?