Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

LXVII

На этом дневник заканчивается, поскольку по прошествии нескольких дней оборвалась и жизнь самого короля. Король Генрих VIII умер в пятьдесят шесть лет, на тридцать восьмом году своего царствования, хотя надеялся жить и царствовать гораздо дольше.

Он так и не оправился до конца после смерти Брэндона. Несмотря на бодрое содержание последних страниц его дневника, большую часть отпущенного ему времени он пребывал в меланхолическом и болезненном состоянии.

Его записи стали далеки от действительности… Неужели он искренне верил в то, о чем писал? Если так, то его сознание настолько повредилось, что он перестал быть самим собой. Далее приведены факты, известные каждому англичанину, но, возможно, неведомые вам на Континенте.

Здоровье короля резко ухудшилось. Сердце работало с перебоями, зачастую начинало бешено колотиться, он страдал одышкой и сильными головокружениями.

В то же время (не знаю, стоит ли вдаваться в такие подробности) у него совсем разладилось устройство мочеиспускания, ему не удавалось самому избавиться от скапливающейся в теле жидкости. Врачи ежедневно собирали королевскую урину и старательно изучали ее, в итоге она получила научное название «водянистая урина» – очень умно! – хотя помочь ему они ничем не смогли. От злосчастной водянки он раздулся до невероятных размеров и почти не мог ходить. Король перемещался по дворцу на специальных носилках, а на кровать поднимался и спускался с нее с помощью механических приспособлений.

Тело его распухало от воды, а сердце в нем трепыхалось, будто раненая птица. Но излечить Генриха никто не сумел. Такая сердечная болезнь обычно приводит к смерти и даже не имеет особого названия. Разве что «старость». (Хотя не все старики умирают именно от нее.)

Жидкость, в избытке распространяясь по всему телу, давила и на мозг… в силу чего у короля участились видения и он стал крайне рассеян, вспыльчив и подозрителен. Когда давление усиливалось (достаточно было взглянуть на его лицо – оно сразу распухало), он начинал видеть врагов в самых близких и дорогих для него людях. К примеру, велел арестовать и посадить в Тауэр Кранмера и его любимую Кейт… Их враги не дремали и следили за предательским отеканием лица суверена так же ревностно, как моряки за направлением ветра. Однако Гарри пришел в себя и отменил эти распоряжения, спутав планы недоброжелателей королевы и архиепископа. Но в ту пору как невинные, так и виновные переживали ужасные времена.

День ото дня в Англии росло и крепло влияние протестантов, несмотря на королевские старания удержать страну в католицизме без власти Рима: сокровенная, но не нашедшая ничьей поддержки мечта Генриха. Истинные католики надеялись на полную папскую реставрацию если не при Эдуарде (безнадежно совращенном протестантами), то при Марии. Протестанты радостно потирали руки, предвкушая скорую победу. Анна Эскью, «посещаемая духами девственница», как описывал ее Генрих, пожелала доказать, что новая религия может породить своих мучеников, столь же героических, как прославляемые ранние христиане, коих в Древнем Риме бросали на съедение львам. Она оказалась храброй и добилась желаемого. Король Генрих вынес ей свой последний смертный приговор в борьбе с протестантами. Эскью не хранила девственность, согласно заявлениям почитателей, – просто муж отрекся от нее, устрашившись ее религиозного фанатизма.

Кончина «самого взбалмошного юного гордеца в Англии» – Генри Говарда, графа Суррея, – совершенно разбила сердце Генриха, несмотря на небрежную запись в дневнике. Я знаю, я видел, через какие мучения он прошел, прежде чем признал, что Говард действительно вынашивал планы восстановления власти своего древнего рода и высмеивал ничтожную родословную Эдуарда. Могли ли сравниться Тюдоры или Сеймуры (чьей кровью разбавили двухвековую династию Эдуарда III) со славными северными лордами Говардами, правившими с незапамятных времен? Свидетельств предательства Генри набралось предостаточно. Он высокомерно заявлял о том, что Говарды «сумеют справиться с принцем после смерти короля», незаконно добавил на свой герб королевские регалии и усердно заказывал собственные портреты с таинственными подписями вроде «„Н“ придет к власти после „Т“» или украшал подстолпие разрушенной колонны властным римским титулом: «H. Rex». Изменнику, увы, пришлось поплатиться жизнью. Какой возвышенный склад ума достался глупцу!

И Марию, и Елизавету восстановили в правах наследниц, хотя они и остались незаконнорожденными – легкая, вполне оправданная причуда их отца, пожелавшего сделать дочерей более завидными невестами и укрепить их положение, но оставлявшего за собой незыблемую убежденность в том, что их матери никогда не были его законными женами. Он любил дочерей и хотел, чтобы обе по возможности жили счастливо. (Дети редко возвращают родителям долг. Если правдивы слухи о противоестественном деянии королевы Марии, то в сравнении с ней Гонерилья и Регана обошлись с королем Лиром еще вполне по-божески[153]153
  Упоминаются события древней британской легенды о короле Лире, позднее отраженные в одноименной трагедии Шекспира.


[Закрыть]. Но могла ли она проклясть и осквернить останки отца?..)

Что касаемо дел с французами, шотландцами, императором и Папой… – то, в общем, как вы, вероятно, знаете, Франциск умер вскоре после Генриха, хотя успел вдоволь посмеяться над своим любимым старым соперником в издевательском и оскорбительном послании, отправленном прежде, чем оба испустили последний вздох. Утомленный император отрекся от своих престолов – в 1555 году от Нидерландов, а в 1556-м от Испании, после чего тихо удалился в испанский монастырь. Папе Павлу III удалось наконец добиться решительных действий от Вселенского собора в Триенте, хотя он скорее ужесточил, чем смягчил отношение католической церкви к реформаторам. Линия фронта определилась, и церковь, очевидно, готовилась к войне, а не к компромиссному соглашению. Можно подумать, что она вдруг обрела истинные принципы!

Шотландцы тоже проявляют явные признаки уступчивости к реформированной вере, которая может изменить исконные законы их королевства в отношении как с Англией, так и с Континентом (надо же им найти какое-то библейское оправдание для захвата денег). Правда, королева Мария Шотландская придерживается старой веры и, увы, встречая все меньше поддержки как в ее совете, так и среди подданных, чувствует себя до того одиноко, что ей приходится обращаться за помощью к иноземцам – итальянцам, французам и прочим, – дабы они поддержали ее. Удивительный поворот событий, не правда ли… Впрочем, по-моему, вы полагаете, что Господь ведет протестантов к победе?

Перейдем к завещанию короля: какую же бурю вызвал сей документ! Генрих пользовался им для укрощения враждующих советников, и оно маячило над их головами, подобно учительской розге. Будете паиньками, тогда (вероятно) я наделю вас властью, а неслухи (возможно) лишатся моего благоволения. Он хранил завещание в тайнике и, будучи постоянно недовольным, то и дело вносил в него поправки. (Увы, как Гарри сдал: подобным образом поступают только старики!) И вот цена этой старческой – и тиранической – привычки: после его кончины завещание оказалось неподписанным. К тому же оно было маловразумительным и вызывало большие сомнения с точки зрения закона.

Постоянные игры, в которые король играл с придворными, вынудили их так же поступать с ним. Вы скрываете завещание – мы скрываем новости. Разделяй и властвуй – соглашайся и интригуй. Последние несколько месяцев у нас прошли в таком византийском духе, что Сулейман, по-моему, мог бы почувствовать себя в Англии как дома. Сплетники, льстецы, тайные сводники и предатели заполонили коридоры и Большую галерею Уайтхолла. Буквально за стенкой лежал больной король, сражавшийся с ангелом смерти. Фракции Тайного совета мечтали о захвате власти, уверенные, что смогут поразить друг друга. И, дождавшись кончины старого короля, его последнего вздоха… они собирались, ввиду долгого регентства, перейти к решительным действиям.

Но очевидно, Всемогущий имел иные планы! Малыш Эдуард, гордость Генриха: каким же призрачным и скоротечным оказалось его правление…

И все интриги и махинации рассыпались в прах, ведь вскоре пришлось спасаться от Марии, королевы Марии, католического ангела мести.

* * *

А сейчас мне придется описать печальные события смерти и похорон Генриха.

Король умер в два часа ночи двадцать восьмого января 1547 года. Осенью его болезни резко обострились, а к середине января он удалился в покои Уайтхолла и больше оттуда не выходил. Мысли его путались, сам он пребывал в вялом забытьи, поэтому избежал длительного «предсмертного бдения», каковое пришлось выдержать его отцу, терпевшему фальшивые улыбки придворных и их ежедневные деловые визиты. Рутинные дела Генриху уже не грозили. Он перестал замечать смены дня и ночи, пребывая в блаженном мире собственных видений и грез. У него бывали, правда, и моменты просветления; шестого января он даже принял императорских и французских послов. Они отлично запомнили ту встречу, а вот Генрих – вряд ли. В тот день, как мне помнится, его с огромными сложностями втиснули в королевское облачение. Ему не терпелось встретиться с послами и обсудить планы будущих совещаний. Он сам выбрал и наряд, и драгоценности и, с трудом поднятый на ноги, тяжело вступил в зал аудиенций, где и дождался прихода послов.

Это был отважный поступок. Вернувшись, король сбросил расшитый золотом камзол, снял великолепное рубиновое ожерелье, натянул простую ночную рубашку – решительно отказавшись от изысканных и вышитых – и принялся бродить по опочивальне. Лишь после долгих уговоров он, как капризный ребенок, разрешил уложить себя в постель (с помощью специального подъемника).

Больше он не вставал.

Когда Генриху стало грозить помрачение рассудка и врачи потеряли последнюю надежду, никто не посмел сообщить ему о близкой кончине – ибо «предсказание» или «помышление» о близкой смерти короля считалось государственной изменой, в чем смогли убедиться Генри Норрис и Генри Говард. Я и сам не посмел ничего сказать ему, опасаясь, что его отношение ко мне может измениться и он возненавидит меня – а такая мысль, особенно тогда, казалась мне невыносимой. Я боялся потерять его любовь и поэтому сдержался, струсив, как все остальные.

И все-таки сэр Энтони Денни – молодой придворный, не обремененный глубокой привязанностью к суверену, – смело поговорил с ним. По мнению врачей, сообщил Денни, королю осталось недолго жить. И поинтересовался, не желает ли он кому-то исповедаться или облегчить душу.

– Кранмеру, – прошептал Хэл. – Но еще рано.

Ему казалось, что до смертного часа еще далеко, он не понимал, что старуха с косой стоит у его изголовья. Тем не менее за Кранмером все равно послали, поскольку он находился в Кройдоне, в часе езды к югу от Лондона.

И действительно, когда архиепископ прибыл, король уже не мог говорить и едва дышал.

– Вы умираете, веруя в Христа? – спросил Кранмер, опустившись на колени и взывая к бесчувственному уху.

Никакого ответа.

Прелат взял его руку.

– Дайте мне знак того, что вы веруете в Спасителя нашего Христа и умираете в надежде соединиться с Ним.

Слабое пожатие пальцев, не замеченное никем, кроме Кранмера.

– Он слышит! – заявил архиепископ. – Он подтвердил. Король умирает, веруя в Христа.

Потом я тоже взял его руку (об этом нигде не упоминается; я же не святой отец, обязанный позаботиться о королевской душе) и крепко сжал ее.

– Вы держались молодцом, мой принц, – прошептал я ему прямо в ухо, – и сделали все, что в человеческих силах, исполняя возложенную на вас Господом миссию.

Услышал ли он меня? Узнал ли? В нем еще теплилась жизнь, но через мгновение его не стало. Вот так он и умер.

Кто-то потянул меня за плечо.

– Оставь его, – велели мне. – Ты больше не нужен, шут.

– Вездесущий, зловредный и надоедливый дурак, – приговаривал кто-то, попросту колошматя меня, – пусть попробует теперь твой король защитить тебя!

Моя власть закончилась вместе с царствованием Хэла. А в опочивальне уже творилось настоящее безобразие. Я понял, что они готовы ограбить его, терзать его остывающее тело.

– Где завещание? – твердили они. – Куда же он запрятал его? Нельзя ни о чем сообщать, пока мы не прочтем завещание.

Они принялись рыться в комодах, ларцах и сундуках.

Я вспомнил о дневнике. Он их не интересовал, хотя они могли осквернить его. Так куда же он убрал дневник? Последний раз я видел его на письменном столе…

Вокруг уже летали перья. В поисках завещания советники вспороли перину, на которой он лежал. Кранмер умолял их остановиться.

– Если бы он оставил документ в надлежащем месте, нам не пришлось бы перерывать его постель, – ответили ему. – Но нет! Он вел себя как безумец, пряча завещание даже от советников…

Я тихо поднял крышку конторки и увидел дневник, он спокойно лежал с краю. Я забрал его.

– Что это там у тебя, шут?

Том Сеймур вырвал дневник у меня из рук.

Глянув на бисерный почерк, он мгновенно потерял интерес. Его способности к чтению остались в зачаточном состоянии.

– Мои стишки, – пояснил я, – наброски для баллад, которые я надеюсь написать на отдыхе.

Дневник заинтересовал бы любого из них, поскольку мог содержать опасные откровения. А поэзия их утомляла и казалась безвредной. Генри Говард знал это, когда порицал Генриха, описав его в образе ассирийского царя Сарданапала («В дни мира ассирийский царь пятнал державный дух развратом и грехом… Женоподобный, в леность погружен…» Или в другой поэме: «Узрел я царский трон… Где зло торжествовало, и кровожадный зверь тот пил кровь невинных жертв»)[154]154
  Цитируются строки из стихотворения «Сарданапал», перевод Владимира Рогова; строки из третьей главы песенного переложения фрагментов Книги Екклесиаста.


[Закрыть].

– Тьфу! – Он швырнул мне дневник обратно. – Убирайся. Твои услуги здесь более не нужны. Настал наш день, день Сеймуров, мы дождались его с тех самых пор, как моя глупая сестра вышла замуж за этого прогнившего и погрязшего в пороках медведя.

Он усмехнулся и повторил конец фразы прямо в лицо покойному королю, перед которым при его жизни всегда нацеплял льстивую и глуповато-добродушную маску. И вдруг я тоже узрел алчную красноту в глазах Томаса, каковую сам Хэл считал безумным наваждением.

Сунув под мышку дневник, я покинул скорбную опочивальню. В соседних покоях придворные рангом пониже ожидали новостей, желая узнать, в каком мире странствует королевская душа. Но на самом деле их волновали лишь королевские сокровища, завещание и наследник трона.

Тем не менее завершилось славное царствование, и все королевство, кроме грызущихся за власть придворных, скорбело об уходе Генриха. Он сделал людям много хорошего, не смог наладить лишь собственную жизнь.

LXVIII

Я бежал по коридорам, стремясь поскорее скрыться от хватких рук и жадных взоров корыстолюбцев, подбиравшихся к апартаментам почившего короля. Открыв свою дверь, я на ощупь, не зажигая свечей, прокрался к моему лежбищу. Иначе увидят свет и начнут приставать с расспросами.

Проснувшись до рассвета, я обнаружил, что огромный Уайтхолл погружен в задумчивое безмолвие, в размышления о бренности бытия. Просители и плакальщики разъехались, а очевидцы и стражники удалились на покой; солнце еще не встало. Смерть вступила в свои права, смерть правила королевством.

Что же поделывают сейчас искатели завещания? Нашли ли они его? Каково его содержание? Может, они разбежались, чтобы сообщить последние новости? Или решили придержать их до поры, как проигрывающие картежники козырь в надежде на чудное спасение, на благосклонность фортуны? Сами разворачивают ее скрипящее колесо? С них станется.

Я пошел в королевские покои. Теперь придется стучать – Гарри уже не мог радушно принять мою персону. Капитан лейб-гвардейцев остановил и обыскал меня.

– Какому безумцу вздумается идти с оружием к мертвецу? – спросил я скорее удивленно, чем сердито.

– Не забывай, что злодеи только и мечтают осквернить королевские останки, – ответил он. – За прошедший час у жаждущих проститься с королем я изъял не только горящие светильники, но и множество серебряных спиц, ножей и хитроумных инструментов для вырезания сердца. Некоторые придворные явно связались с нечистой силой… иначе как же они узнали о кончине короля? О ней пока не объявили, опасаясь, что французы, узнав о нашем смятении и расстройстве, опять начнут войну. А Совет соберется только сегодня вечером.

– Зачем?

– Будут, небось, обсуждать церемонии похорон и оглашения завещания.

– Значит, им удалось найти его?

– А что, разве оно потерялось?

Он выглядел смущенным.

Что ж, именно так они могли заявить. Завещание потеряно. Или король не успел дописать его. Тем самым, выиграв время, советники дополнят его выгодными им распоряжениями. О боже, в стране воцарится хаос!

– Мне ничего не известно ни о завещаниях, ни о совещаниях, – произнес я самым угодливым тоном, – я хочу лишь отдать дань уважения и помолиться о спасении души возле моего покойного короля. Скажите мне, где он сейчас?

– В королевских покоях. Церковь еще не успели подготовить для траурного приема. И пока он будет покоиться при полном параде здесь, – пояснил капитан, пропуская меня.

За остаток ночи с Хэлом успели кое-что сделать: тайно перенесли из опочивальни, изъяли внутренности и пропитали целительными растворами. Сейчас его тело, набальзамированное восточными снадобьями, лежало в каком-то хлипком гробу. Его накрыли тяжелым черным бархатом. И водрузили на шаткие подпорки. Никто не готовился к такому исходу. Государственной изменой считалась сама «мысль о возможной смерти короля», поэтому никто не позаботился даже о самом простом похоронном реквизите. Подставка гроба выглядела ужасно ненадежной, но никто не мог заблаговременно сколотить ее из-за боязни быть уличенным в измене – тайные агенты, оставшиеся от армии Кромвеля, были вездесущими.

По залу струились солнечные лучи. Я коснулся нелепого подобия гроба. Все здесь выглядело на редкость топорным, лишенным и намека на величие. И я тут не мог помочь ни словом, ни делом. Выходит, я лишь присоединился к толпе любопытствующих. Отвращение к самому себе заставило меня уйти.

* * *

Позднее мне рассказали, что «чиновники» (какие чиновники?) устроили все с подобающим пафосом. Вокруг гроба установили восемь свечей, провели мессы и погребальные обряды, а капелланы и советники присутствовали на продолжительных бдениях.

За стенами дворца, где никто не ведал о таком официальном почтении, королевство трепетало, а солдаты из кожи вон лезли, изображая моральную стойкость. Нет, не стоит быть слишком циничным. По правде говоря, все службы провели должным образом, а девятилетнему королю обеспечили надежную защиту… особенно от старших сестер, которые заявили о своих правах на трон.

* * *

Тут уместно будет сделать небольшое отступление ради комментариев к противоречивым версиям «очевидцев» событий, якобы происходивших у смертного одра. Согласно протестантской версии, король Генрих мечтал создать великое просвещенное государство, в котором победит обновленная религия. В рамках данной интерпретации Генрих намеренно приставил к Эдуарду протестантских наставников и поделился своими планами с Марией, призвав ее к своему смертному ложу и сказав: «Будьте матерью Эдуарду, на вид он еще совсем ребенок». Приобщившись к святости на пороге смерти, он поручил Марии защищать брата, уничтожил Говардов, ибо эти католические сорняки могли лишить солнечного света росток религиозной приверженности Эдуарда, и назначил управляющий совет, дабы юного короля до достижения им зрелости опекали наставники и защитники. Генрих предусмотрительно вычеркнул смутьяна Гардинера как из списка советников, так и из своего завещания. «Этот упрямец слишком своеволен и не годится в учителя моему сыну, – будто бы проворчал король. – Несомненно, если бы я включил его в завещание, то он обременил бы всех вас и никто не сумел бы укротить его норов. Даже не знаю, как мне удавалось направлять его деяния в нужное мне русло. Вам с ним никогда не совладать».

Он вызвал к себе Кейт и, держа ее за руку, утешительно сказал: «Такова Божья воля, любимая, нам суждено расстаться, но я прикажу всем придворным почитать вас и обходиться с вами так, словно я по-прежнему жив; а ежели вы пожелаете вновь вступить в брак, то, согласно моему повелению, за ваши былые заслуги вы можете распоряжаться впредь всеми вашими драгоценностями и украшениями, вам будет пожизненно назначено содержание в семь тысяч фунтов». Рыдающая Кейт ничего не смогла ответить, поэтому он разрешил ей уйти. Таким образом, мудрый и наделенный даром предвидения король тщательно прополол свой сад и, оставив его на попечение лучших садовников, испустил последний вздох, пребывая в смирении и довольстве.

Католическая версия, разумеется, совершенно противоположна. Таинственный очевидец сообщает, что король, терзаемый угрызениями совести и пожираемый чувством вины, проводил свои последние часы в опочивальне, размахивая руками и требуя белого вина для причастия, потом вдруг поднялся с подушек и увидел призраков. «Все кончено! – воскликнул он. – Монахи, опять монахи!»

На самом деле обе истории выдуманы, хотя и трогательны.

А правда заключается в том, что Генрих, строя планы на будущее, старался обеспечить защиту Эдуарда. Он сожалел о былых заблуждениях и даже тосковал об утраченном традиционном мире, каковой сам же помог разрушить. Хотя все это уже не волновало его на смертном одре. В то время все его силы уходили на борьбу за существование. Философские вопросы являются роскошью, дарованной здоровым людям.

* * *

В течение пяти дней дворцовую церковь готовили для приема Генриха. И в этом траурном, темном и сыром храме он будет двенадцать дней покоиться в просторном и вполне приличном гробу, после чего его перевезут в Виндзор для погребения в капелле Святого Георгия. Народ почтительно заходил туда, чтобы выразить соболезнования. Правительство объявило о смерти государя – наряду с колокольным звоном и оглашениями – и озадачилось выбором лорда-протектора для юного короля. Полагая, что такая должность совершенно необходима для спокойного управления королевством, они изумились тому, что Генрих не учел этого в своем завещании. Можно даже подумать, говорили они, что он боялся сделать выбор из-за его возросшей подозрительности… или умственного повреждения. Неважно, они все устроят сами, сделают все то, что безумный король обязательно сделал бы, если бы пришел в сознание. Неудивительно, что их выбор пал на дядюшку принца, Эдварда Сеймура. Девять лет – пока Эдуарду не исполнится восемнадцать – Сеймуру предстояло быть протектором некоронованного короля и правителем Англии.

Глупый выбор. Но дальнейшее вам известно. И мне осталось лишь описать некоторые подробности похорон.