Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

Наша жизнь стала похожа на мою прошлую жизнь с Менелаем: наружная вежливость, показная невозмутимость, холодная, нетронутая середина постели. И все же различие имелось. В Менелая я никогда не была влюблена, с самого начала не питала к нему страсти. Но Парис – другое дело. Я страдала от нашего охлаждения и все время винила себя, что стала причиной его тоски. Малейшее напоминание о Троиле, случайное и мимолетное, повергало Париса в отчаяние или злобу. А таких мелочей, которые в памяти Париса будили воспоминания о Троиле, были сотни. На одну чашу весов Парис поставил меня, на другую – Троила, и порой мне казалось, что Троил перевешивает и Парис променял бы меня на него. И мы с притворными улыбками встречались в коридорах и молча проходили мимо друг друга.

Не было среди троянцев человека, с которым я могла бы поделиться своим горем. Только у Геланора с Эвадной я находила понимание, они без слов читали, что происходит в моей душе. Они разделили со мной мое путешествие и жизнь на чужбине.

Эвадна жила со мной во дворце, а Геланору Приам выделил домик на полпути между Верхним городом и Нижним. Приаму нравилось, что он может в любой момент послать за Геланором. В последнее время мы с царем даже соперничали из-за внимания Геланора.

Однажды, когда Парис был особенно мрачен и холоден, мы с Эвадной направились к Геланору. Его домик изобиловал всевозможными предметами, которые радовали его глаз и будоражили фантазию: коробки с бабочками, камни и осколки камней, бронзовые наконечники копий, луки в различной стадии сборки, морские раковины, горшки с краской, лошадиные уздечки с металлическими мундштуками. Все они аккуратно лежали или стояли на полках, чтобы можно было сразу найти нужное, но меня не покидало ощущение, что это жилище – сбывшаяся мечта мальчишки. Мои братья тоже собирали всякую всячину и приносили ее домой, но матушка регулярно все выбрасывала, чтобы они не захламляли свои комнаты – это недостойно царских детей.

Геланор встретил нас, держа вытянутые руки прямо перед собой.

– Здравствуйте! – сказал он.

С его запястья капала кровь. Что здесь произошло?

– Позволь я помогу тебе! – Я бросилась к нему, чтобы обмыть и перевязать рану.

Он рассмеялся и отстранил меня.

– Ничего страшного! Сейчас пройдет. Я специально порезал себя.

Он помахал рукой в воздухе, чтобы кровь высохла.

– Ты лишился рассудка? – спросила Эвадна. – Только дурак станет кромсать себя.

– Да, дурак, который хочет выяснить: нельзя ли сделать шрам искусственным путем, чтобы добиться сходства с другим человеком, – ответил Геланор, снял с полки глиняный горшок и открыл крышку. – Сейчас проверим. Подайте мне серый горшок вон с того стола и еще маленькую баночку, которая стоит рядом.

Я подала ему то, что он просил, он поставил все перед собой. Обмакивая пальцы поочередно в каждый сосуд, он, морщась, втирал их содержимое в порезы на запястье.

– Удастся ли получить шрам нужной формы? Сейчас увидим, – приговаривал Геланор. – Вот здесь, – он указал на серый горшок, – глина с берегов Скамандра. Еще тут пепел от костра и земля с ячменного поля. Все эти вещества совершенно доступны, раздобыть их нетрудно.

– А что, если рана загноится? – воскликнула Эвадна. – Что, если рука отсохнет?

– Я еще не закончил. – Геланор взял кувшин с вином, стоявший у него за спиной, и медленно полил вином на рану, – Оно изолирует грязь и предотвратит нагноение.

Мы хотели разъяснений.

– Вы видите, как сильно я хочу защитить вас и всех жителей Трои. – Геланор насмешливо поднял бровь: я терпеть этого не могла. – Вы, наверное, слышали распространенную клятву: «Готов правую руку отдать». Именно это я и делаю!

Он поднял свою испачканную кровью и грязью руку.

– Я понимаю одно: ты лишился здравого смысла, – ответила я. – Я не понимаю, какое отношение твое членовредительство имеет ко мне или жителям Трои.

Он внезапно переменился в лице, как это обычно у него случалось.

– Ты действительно не понимаешь. Ну-ка, расскажи мне, что тебе известно о шрамах и об их значении?

Вопрос показался мне простым.

– Я знаю, что шрам сопровождает человека до конца жизни. Если, бегая, мы в детстве упали и расшибли коленку, то остаток жизни шрам будет напоминать нам о детских забавах. Воины гордятся своими шрамами как доказательством боевого опыта.

– Ага! Ты только что произнесла слово «доказательство». Мы рассматриваем шрам еще и как доказательство того, что человек является тем, за кого себя выдает. Рассказывают множество историй о людях, которые претендовали на наследство и доказали свою личность только с помощью шрама. Обычно в таких случаях человека узнает по шраму старая няня, или мать, или еще кто-то. Говорят, что Малого Аякса укусил за ногу волк. Добро пожаловать домой, Аякс! А что, если шрам попытаться подделать? Особенно необычный шрам? И тогда самозванец легко добьется доверия. Я не утверждаю, что такая подделка возможна, потому и ставлю опыт на себе. – Геланор помолчал, чтобы перевести дух. – В Трою проник шпион, причем проник на самый верх. Он подслушивает наши сокровенные разговоры. Он входит в наши дома, не вызывая подозрений. У меня есть предположение, кто это. Сейчас я проверяю свою догадку.

– Но кто же это?

– Вспомни о том, что никак не могло быть известно грекам и все же стало им известно. Вспомни, кто присутствовал при разговорах, когда обсуждали эти вопросы. Увидеть, куда тянется след, нетрудно, если открыть глаза. Этот человек очень молод, самоуверен и не особо старается заметать следы.

– Кто же это? Скажи!

– Не сейчас. Лучше, чтобы никто не знал о моих подозрениях, пока я не удостоверюсь. В конце концов, зачем напрасно порочить, может быть, невинного человека?

Мы с Эвадной простились с ним, покачивая головами. Я переживала за него: ведь он не хотел оставаться в Трое, а теперь оказался в ловушке. Возможно, досада и раздражение толкают его на столь странные поступки?

– Эвадна, – взмолилась я, – может, ты видишь, кто этот шпион?

– Нет, – покачала она головой. – Я пыталась, моя госпожа. Но я вижу только то, что дозволяют мне боги. Я не могу контролировать эту свою способность. А боги не открывают передо мной настоящее, только прошлое или будущее. Да и этого не делают в последнее время. Возможно, дар иссяк.

И мой собственный дар предвидения, точнее знания, похоже, тоже изменил мне. Он так сильно проявлялся в Спарте, сразу после возвращения от Эпидавра.

– Может, нам посоветоваться с нашей змейкой, которую ты с такой заботливостью привезла из Спарты? – предложила я: ведь она имела отношение к моему дару. – Давай навестим ее.

Мы могли идти смело, не опасаясь встретить Париса: он никогда не заходил в каморку, где мы поместили змею, хотя именно она соединила нас той странной и невероятной ночью, когда мы впервые встретились наедине… Нет, лучше не думать об этом!

– Приятная встреча, госпожа! – вывел меня из задумчивости голос Деифоба.

Я подняла глаза. Деифоб стоял, перегораживая нам путь, уперев руки в бока и буравя меня взглядом.

– От твоего личика, моя госпожа, утро становится светлее!

– Утро давно миновало, – ответила я и приподняла край платья, намереваясь ступить на обочину, чтобы разойтись с Деифобом. Я старалась не смотреть на него.

– Как, солнце уже над головой? – Не посторонившись, он запрокинул голову и посмотрел на небо. – Нет, до зенита Феб на своих конях еще не добрался. Ты ошибаешься. – Деифоб наклонился ко мне и прошептал прямо в ухо: – Я слышал, ты любишь эти старые байки – про Феба и тому подобное. Понимаю тебя. Дочери лебедя положено верить в сказки. Твоя матушка, случайно, не сохранила парочку перьев? – оскалился он.

Я не сдержалась и, замахнувшись, ударила его по лицу.

– Пропусти нас! Или, клянусь богами, царь обо всем узнает!

Вместо того чтобы отойти в сторону, он, напротив, шагнул вперед и крепко схватил меня за руки.

– Ты думала, что сможешь расхаживать среди нас, не возбуждая желания? – прошипел он. – Ты только и можешь, что разжигать похоть. Больше ты ни на что не годишься.

Я вырвала руки и изо всех сил оттолкнула его.

И это брат моего мужа! Как мог он дойти до такого бесстыдства? Растоптать все приличия? Мне бы хотелось думать, что его слова продиктованы болью за родной город, который находится в опасности, но я читала вожделение в его глазах с нашей первой встречи.

Змея. Холодная и спокойная, она пребывает в своем подземном укрытии. Я должна увидеть ее, чтобы обрести покой после этой безобразной сцены. Схватив Эвадну за руку, я шла, наверное, чересчур быстро для нее, но мне не терпелось скорее ощутить мудрость и покой моей молчаливой советницы.

Вход в подземную комнату находился на первом этаже. Мы с Эвадной спустились по лестнице в комнату, которая освещалась масляными лампами. Служитель на рассвете приносил молоко и медовые лепешки, ежедневно заменял букеты из сухих трав, чтобы воздух оставался свежим.

После яркого солнечного света комната, освещенная масляными лампами, показалась темной. Я подумала, что потребуется немало времени, чтобы глаза привыкли к темноте, очертания предметов перестали дрожать и обрели отчетливость. Я с нетерпением ждала момента, когда смогу подойти к алтарю, позвать мою советницу и высказать ей все, что мучает меня.

Мрак медленно рассеивался. Вот показался гладкий каменный пол, квадратные камни поблескивали в свете масляных ламп. Я глубоко вдохнула сладкий запах трав, стоящих в вазах перед алтарем. Эвадна присела рядом со мной, лишь дыхание выдавало ее присутствие.

Когда наконец глаза смогли увидеть всю комнату, мое внимание сразу привлекло нечто, похожее на веревку, лежавшую перед самым алтарем. Холод сразу прокрался мне в сердце.

Неужели случилось непоправимое?

Эвадна, естественно, ничего не видела.

– Подожди тут, – сказала я как можно более спокойным голосом.

Я подошла к алтарю, и ужасное подозрение подтвердилось: моя змейка была мертва. Ее убили. Ее тело было изрезано вдоль и поперек.

Я упала на колени, подняла руки и закричала. Я обращала свой крик к небесам, к богам, я умоляла вернуть мою защитницу к жизни.

Мне ответила тишина. Серебристая полоска лежала неподвижно.

Забыв о новом, отчужденном Парисе, я бросилась прочь от страшной картины, открывшейся в подземелье, наверх, к Парису, которого любила. Дрожа, я поднялась на верхний этаж. Как я и думала, он был там, окруженный оружием и доспехами. Когда я вбежала, он медленно перевел взгляд на меня.

– В чем дело? – холодно спросил он, но я не обратила внимания на его тон. Я думала только об очередном ударе, направленном против меня, против нас.

– Парис! – Я упала к нему на грудь.

Я нуждалась в тепле, которого не было в его голосе. Возможно, я найду это тепло в его объятии. Но нет, его тело было таким же безжизненным, как тело моей покровительницы. Он отстранился и шагнул назад.

– В чем дело? – повторил он голосом, который означал: «Меня это не касается».

– Парис! Кто-то убил нашу змейку! Кто-то проник во дворец и зарезал ее. Он убил нашего первого сторонника.

Только теперь его лицо ожило, губы дрогнули.

– Змею?

– Да. Иди посмотри. Сердце разрывается.

Я взяла Париса за руку и повела в подземное святилище, но сама осталась у входа. Я не в силах была увидеть эту картину еще раз. Я слышала, как Парис спустился, заговорил с Эвадной, как они вместе вышли некоторое время спустя. Их головы были низко опущены.

Парис нежно коснулся моего плеча:

– Я горюю с тобой.

Я посмотрела ему в глаза, и мне показалось – правда, освещение было не очень ярким, – что я вижу прежнего Париса.

L

Улицы Трои наводнила возбужденная толпа, исполненная упрямого желания вырваться за стены и преследовать греков. Толпа жаждала действия, любого, даже в ущерб собственной безопасности. Зима приближалась. Воины хотели успеть нанести удар, пока греки не уплыли. Никто не сомневался, что они вот-вот уплывут, ведь зима на носу, навигация заканчивается. Старые солдаты считали, что разумнее природе предоставить поработать за нас. Но разве много славы достанется воину, если врага прогонит не он, а зима, пока бронза зря пылится в кладовой?

Наш придворный жрец захоронил священную змейку по ритуалу. Это хоть немного утешило меня. Замены мы ей не нашли – это было невозможно. Я продолжала работать над картиной и включила в нее свою покровительницу, чтобы подарить ей хотя бы ту тень жизни, которой способна наделить намять. Но со смертью моей покровительницы закончилась самая прекрасная глава моей жизни.

Проходило все больше времени после гибели Троила, и Парис постепенно оправлялся от своей болезни. Он еще не смеялся, как прежде, но уже не лежал целыми днями, размышляя о чем-то, и даже порой бывал нежен со мной. Правда, это случалось редко, и я не могла предсказать, когда случится снова. Первое время после убийства священной змеи мне казалось, что его любовь вернулась, и я радовалась этому. Но его любовь то появлялась, то исчезала, как луна на небосклоне в неспокойную ночь, когда ветер то разгоняет, то нагоняет тучи. Я постепенно удалялась от него на такое расстояние, чтобы не чувствовать слишком остро ни радость, ни огорчение. Так было безопаснее.

Трою начали заполнять беженцы. Это застигло нас врасплох: в один осенний день через равнину, где раньше проводилась ярмарка, хлынул в направлении наших ворот человеческий поток. Стоя на плоской поверхности стены, я не могла разглядеть, вооружены люди или нет. Часовые с башен окликнули их, и те в ответ прокричали, что они пришли из Дардании, Арисбы и Перкоты, что их города разоряют набегами греки, что они просят у нас убежища.

Приам и Гектор направили командиров, чтобы организовать лагерь вдоль внешних укреплений, где люди смогут жить. Среди беженцев были в основном женщины, дети и старики. Они сказали, что почти все мужчины убиты, дома сожжены или разрушены, скот угнан. Много женщин насильно уведено греками в их лагерь.

– Их тут сотни, – сказал Гектор, глядя на беженцев. – Значит, греки совершали большие набеги. Они награбили куда больше, чем смогут увезти с собой в Грецию.

Он прищурился и посмотрел вдаль, как хищная птица. Холодный ветер с моря шевелил его волосы.

– Похоже, они собираются зимовать здесь. – Подошел неистовый Антимах. В его голосе звучало сомнение. Неужели такой поворот событий застал опытного стратега врасплох?

– Это трудно было предвидеть, – ответил Гектор. – Мы не ожидали такого. Значит, они напали на соседние города. Я слышал от одной женщины, что еще они совершили набеги на острова Имброс и Тенедос. Как далеко они смогут зайти?

– Я думаю, их возможностям есть предел, – заверил Антимах.

– Что докладывают наши шпионы? – присоединился Парис.

Я не знала, где он провел утро. Когда я уходила, он спал.

– Они придут, как только появится возможность, – ответил Гектор. – Тогда мы узнаем больше. А пока нужно как-то накормить этих людей. Прикажи начальнику снабжения поставить их на хлебное довольствие.

– Но мы не можем тратить на них свои запасы, – возразил, покашливая, Антимах.

– Они потеряли свои дома из-за нас. Мы обязаны им помочь.

Я испытывала благодарность к Гектору за его поведение. Он никогда не винил меня за те беды, которые я принесла. Он один из всех троянцев, похоже, считал, что я невиновна и в той же мере являюсь игрушкой в руках богов, как и все люди.

Но для остальных членов семьи смерть Троила стала поворотным моментом, после которого они, подобно Парису, изменили отношение ко мне. До этой трагедии они пытались принять меня в свой круг, когда же их кровный сын и брат погиб, они осознали, что Елена никогда не станет членом их семьи. Я навсегда останусь пришлой, чужой, иноземкой, человеком, через которого должно исполниться предзнаменование, воплощенное в Парисе. Мы с ним превратились в орудия уничтожения друг друга и Трои.

Горожане – те самые горожане, которые еще недавно приветствовали меня как «греческое сокровище», – теперь бросали на меня недобрые взгляды, когда я шла по улице, и шарахались, как от проклятой. Да так оно, возможно, и было. Я бродила по городу, мимо площадей, мимо могилы Троила, заходила в маленькие переулочки и обращала внимание на те мелочи, которыми люди любовно украшали свой быт: горшочки с травами на крыльце, расписные ставни, плетеные сиденья стульев. Иногда вразвалку проходили воины, задевая стулья, разбивая горшки. Дела в Трое шли все хуже и хуже, а греки не собирались уходить.

Точно не могу сказать, в какой момент у меня в голове зародилось решение принести себя в жертву. Знаю только, что, проснувшись однажды утром, когда солнце слегка окрасило стены домов, я посмотрела на них с мыслью: они всегда будут у меня перед глазами, а к тому часу, когда наступили сумерки и на тех же самых стенах зажглись факелы, я не сомневалась, что должна покинуть Трою. Я должна избавить город от своей особы.

Я должна вернуться к грекам – даже несмотря на то, что поклялась после этого наложить на себя руки.

Готовиться к разлуке, к концу собственной жизни – это подобно ночному кошмару. Я должна покинуть Париса, если хочу, чтобы он остался жив. И Приама, и Гектора, и мою единственную подругу – Андромаху. И Геланора с Эвадной тоже. Я сидела перечисляла их, и мне было грустно оттого, что вряд ли найдется среди троянцев человек, которого хоть немного опечалит мое исчезновение, а ведь я жила с ними.

Приняв решение, я отложила его выполнение на тридцать дней, чтобы удостовериться в его правильности. Такие поступки не совершаются под влиянием минутного порыва.

В течение следующих тридцати дней я смотрела на город другими глазами, словно издалека, словно уже простившись с ним. Я слышала, как члены совета мечут громы и молнии, обсуждая набеги греков, я видела, как в тесноте и отчаянии живут беженцы под стенами города, я вдыхала дым пожарищ, который доносило ветром. Тщетно искала я знака, который сказал бы мне, что нужно остаться. И на каждом шагу я встречала подтверждения тому, что всем будет лучше, если я исчезну и война прекратится.

А Парис? Да, сейчас он чувствует себя лучше, меньше скорбит о Троиле, но выдержит ли он еще одну потерю, если кого-либо из близких убьют? А новые смерти непременно последуют. Парис и сам может оказаться в числе погибших. Итак, чтобы спасти ему жизнь, я должна уйти.

На душе было странное чувство: я хранила свой замысел в тайне и ходила среди живых как призрак, но никто не догадывался, что я призрак. Я наслаждалась теми часами, которые проводила у очага, разговаривая с Гектором и Андромахой, я радовалась вниманию старого Приама, которое он щедро расточал мне, ибо я знала: скоро этому придет конец.

Что касается Париса, то я смогла простить ему все: и мрачность, и холодность, и переменчивость по отношению ко мне. Это ничтожные пятна на его солнечной сущности. Они возникли по моей вине, и они исчезнут, если я уйду. Он станет прежним Парисом. Только я этого уже не увижу.

Рассказывают, что Ифигения в последнюю минуту перестала бороться и отдала свою жизнь за то, чтобы греки могли отплыть в Трою. Теперь настал мой черед – я должна спасти троянцев от этих самых греков.

Парис ни о чем не подозревал. Я сама удивилась, не испытав при этом радости, как успешно могу притворяться. Первые дни мысль о разлуке с Троей заставляла мое сердце кровоточить, но постепенно оно закалилось. Я прочувствовала, как мало значит мое личное горе по сравнению с общим, которое наступит, если я останусь. Последние сомнения рассеялись.

Когда уйти и как? Городские стены охраняются даже ночью. Переходы между башнями находятся под наблюдением часовых. Только в редкие безлунные ночи фланги крепости окутаны тьмой, но тем внимательнее прислушиваются часовые к малейшему шороху. Любого, кто карабкается по стене, сразу обнаружат. Да и как лазать по этим стенам? Их высота – шесть мужских ростов, они облицованы гладким камнем, за который не зацепишься ни рукой, ни ногой.

Может, воспользоваться водными путями? Но в черте города два колодца, поэтому не существует лазов для доставки воды. Сточные воды отводятся по широкому канализационному каналу. Он выходит наружу под южной стеной, но оборудован решеткой, которая не пропускает предметов крупнее крысы.

Возможно, мне удастся отлучиться по какому-либо делу. Но меня никуда не выпускают без охраны. Да и не существует дела, ради которого мне позволят рисковать жизнью, особенно после случая с Троилом. Сказать, что я согласна на встречу с греками, о которой они просили? Но троянцы не разрешат мне принять приглашение: они считают его неприкрытой ловушкой и уверены, что греки попытаются похитить меня.

Мысль о помощи я отметала: не сомневалась, что меня предадут. Свой первоначальный замысел я считала единственно верным: незаметно выбраться из города без всяких сообщников.

Тридцатидневный срок, который я сама себе установила, заканчивался. И вдруг куда-то улетучилась моя решимость. Я медленно поднималась в гору, к своему дворцу, и меня охватило желание вцепиться в колонну как можно крепче, чтобы меня не оторвала от нее злая сила, которая стремится вытолкнуть меня вон из города, будто этой силой не была я сама. Я хотела навек остаться в Трое, прильнуть к ее камням, чтобы ничто нас не разлучило. Но я понимала: нет другого способа сохранить эти камни, как только покинуть их.

Дворец показался еще прекраснее, чем всегда. Парис ждал меня там. В тот вечер он был в хорошем расположении духа, в нем проснулся прежний Парис. Он радостно встретил меня, сообщил, что у нас будут гости, которые доставят мне удовольствие. Он весело хлопотал и, чтобы мы могли собраться не в большом мрачном мегароне, а в зале поменьше, расставлял там для тепла переносные жаровни. Как всегда, если его переполняла радость, то от него невозможно было оторвать глаз, неважно, что он при этом делал.

– Начинается твоя вторая зима в Трое! – сказал Парис. – Тебя уже можно считать старой троянкой!

Это событие он и решил отпраздновать? Удивительный человек, который умел будни превращать в праздник. Вторая зима в Трое! Я обхватила его лицо руками и поцеловала в губы.

– Как же я тебя люблю! – рассмеялась я, хотя на сердце лежал камень.

Гости, к приходу которых готовился Парис, были Гектор и Андромаха. Чтобы попасть к нам, им достаточно было пройти небольшое расстояние, разделявшее наши дворцы. Когда они вошли, я увидела, что они одеты как для торжественного визита. Они хотели показать Парису, с каким уважением относятся к его приглашению. В этом проявлялась вся сущность Гектора и Андромахи: рассудительность и благородство. Они неспешно сняли плащи. На Гекторе оказался теплый шерстяной гиматий, на Андромахе – платье не виданного мной фасона. Оно было синего цвета, по всему подолу украшено желтой бахромой. Андромаха пояснила, что такие носят на Крите: там очень любят оборки и украшения из бус и бахромы. Платье очень шло ей: она была высокого роста и выглядела еще стройнее, потому что подол ниспадал до самого пола.

– Проходите, проходите. – Парис приглашал их сесть на стулья с инкрустацией и скамеечками для ног.

Гектор сел, откинулся на спинку стула. Казалось, даже в состоянии покоя он готов вскочить в любую минуту.

– Итак, дорогой брат, слушаю тебя, – произнес он, и в его словах читался вопрос: «Случилось что-то важное, отчего ты позвал нас в гости накануне зимы?»

Я сидела тихо, как призрак. Скоро я исчезну, как призрак. Я заготовила веревку – ее длины должно хватить, чтобы спуститься вниз по северной стене, – дорожные сандалии и черный плащ. Я выбрала северную стену, ибо она хуже всего охранялась: часовые считали, что греки вряд ли будут штурмовать крепость по самой высокой стене. Вместо домиков Нижнего города с севера открывалось чистое поле.

– Я просто хотел провести с вами вечер, – ответил Парис. – Мы встречаемся у городских стен, на похоронах, на военных советах в отцовском дворце и никогда – просто так, по-человечески.

– Но ведь сейчас война, – строго сказал Гектор.

– А я мечтаю о том дне, когда она закончится и мы сможем жить по-человечески, – заговорила Андромаха. – У нас есть секрет – но тебе, Елена, я могу его открыть: ведь ты была со мной на горе Ида. Я жду ребенка.

– О Андромаха! – И я, совсем не как призрак, вскочила со стула и обняла ее в порыве радости.

Она так мечтала об этом! Теперь меня не будет рядом, и я никогда не увижу личика ее ребенка. Но от этого моя радость за нее не становилась меньше.

– У Гектора будет сын! – воскликнул Парис. – Наконец-то!

– Еще неизвестно, сын ли, – ответил Гектор, но улыбка выдала, как приятна ему эта мысль.

– Сын или дочь, этот ребенок станет гордостью Трои.

– Я каждый день молю богов о том, чтобы благополучно разрешиться. – Андромаха склонила голову. – Ты присоединишься ко мне, Елена?

– Конечно, – ответила я.

Я всегда ненавидела лгать, а от ее взгляда, засиявшего благодарностью, угрызения совести стали невыносимыми.

Остаток вечера прошел как сон. Сон, в котором я не принимала участия. Хотя я слышала все разговоры, даже произносила какие-то слова. Обсуждали, кто этот загадочный человек, который запер меня в колодце, опоил Париса, убил священную змею. Не в силах разгадать загадку, все пришли к выводу, что им двигала личная ненависть к нам. А в таком случае круг подозреваемых мог быть весьма широким.

Потом сокрушались о том, что греки участили свои набеги на окрестные поселения. Андромаха переживала за свою семью в Плаке. Гектор успокоил, что ее родным ничего не угрожает: греки до Плака не доберутся, он находится слишком далеко на юге. Стали обсуждать способы, как прекратить набеги, но лишь я одна знала этот способ и готовилась его применить. Если Елена сдастся грекам, все ужасы прекратятся.

Посмотрев на Париса, я тут же отводила взгляд. Расстаться с ним было выше моих сил.

Когда гости ушли, Парис сказал:

– Ты сегодня такая печальная.

Я принялась разубеждать его. У меня оставалась еще одна, последняя, ночь, которую я могла провести с ним, сжимая его в объятиях. Завтрашняя ночь будет безлунной, и я попытаюсь осуществить свой план.

Парис был прекрасен, как никогда: он стоял возле постели и, ничего не ведая, смотрел на меня, счастливый. Больше всего на свете я хотела бы прожить свою жизнь рядом ним и состариться рядом с ним. Но Агамемнон показал, что моим желаниям не суждено сбыться. Его жестокие набеги, которые наводят ужас на безвинных людей, вынуждают меня вернуться к грекам. Но совсем ненадолго. После постели Париса я согласна лечь только в могилу.

А пока я жива и люблю, я хочу быть любимой. Я обняла Париса, привлекла его к себе, и мы долго любили друг друга, а я запоминала каждую ласку, каждое прикосновение, каждый шепот. Я знала, как мало отмерено мне счастья, и хотела насладиться сполна последними каплями.

LI

На следующий день – это был мой последний день в Трое – я проснулась очень рано. Я хотела продлить этот день, пусть даже он будет исполнен грусти. Парис еще спал. Я наклонилась, поцеловала его в щеку и накинула платье.

Подобно лунатику бродила я по улицам Трои. Я хотела обойти их все, запечатлеть в памяти малейшую деталь. Посмотрев из-за стены, я обнаружила греческие шатры на обычном месте в дальнем конце долины. Спустившись по северной стене, я должна буду ориентироваться на один из шатров. Какая разница, кто именно меня задержит? Все равно меня передадут Менелаю, и его руки лягут мне на плечи.

Следует ли надеть ужасную брошь, которую он подарил? Я поклялась швырнуть ее ему в лицо, поэтому придется надеть. Словно нарочно, чтобы усилить мои мучения, день выдался, несмотря на самый конец осени, чудесный, с ясным безоблачным небом и свежим, но не резким ветром. О Троя, Троя! – плакало мое сердце. Как ты прекрасна!

Солнце совершало свое ежедневное странствие по небу. Могу ли я навестить Приама и Гекубу, чтобы мысленно попрощаться с ними? Вряд ли. Это может возбудить подозрения. Все должно быть как обычно.

На город упали тени, окрашенные в пурпурно-синие цвета. День клонился к закату. Он прошел мирно, сообщений о новых набегах греков не поступило.

Мы с Парисом вместе поужинали, разговаривали очень мало. Я украдкой поглядывала на него, чтобы сохранить в памяти его облик. Когда он озадаченно перехватывал мой взгляд, я быстро отводила глаза в сторону.

Я дождалась, когда дыхание Париса стало ровным и глубоким, и медленно приподнялась, проверяя, не откроет ли он глаза. Парис крепко спал. Тогда я встала с постели. Я хотела поцеловать Париса, но побоялась разбудить. Ты уже попрощалась с ним, этого достаточно. Все, пора идти, строго приказала я себе.

Я надела шаровары, которые тайком взяла у Париса: они считались принадлежностью изнеженного Востока, и Парис носил их только в домашней обстановке. Неслыханное дело – спускаться по веревке в хитоне, поэтому я и запаслась шароварами: в них удобно захватывать веревку ногами.

Не в силах оглянуться, я тихо вышла из спальни.

В одной из кладовых, за большим чаном с зерном, я спрятала веревку и черный плащ. Они оказались на месте. Дворец я покинула не через главный вход, который охранялся, а через кухню.

С плащом и веревкой в руках, ступая как можно тише, я направилась к темневшей громаде храма Афины. Все жрецы и жрицы спали. Сразу за храмом находилась самая высокая точка Трои, откуда с большого бастиона открывался вид на северные окрестности города. Но я не собиралась спускаться тут: стражники на башне меня легко засекут. Если пройти чуть западнее, я стану для них невидимой.

Я припасла большой камень, который мог сыграть роль якоря. Обвязала его веревкой и перебросила через стену. Ни звука. Небо было абсолютно черным, луна покинула его на несколько ночей.

Я подергала веревку. Ее прочность не вызывала сомнений. Я стала плавно опускать ее. Далеко внизу послышался глухой стук. Очень далеко. Я сделала глубокий вдох и ухватилась покрепче за веревку. Она была шершавой, грубой, больно впилась в ладони. Но я не обращала на это внимания.

Я подтянулась, чтобы взобраться на высокий край стены. Какое счастье, что у Париса нашлись шаровары. Я начала осторожно спускаться. Жаль, что руки у меня слабоваты. Я боялась сорваться и упасть. Впрочем, какая разница? Я ведь решила умереть – раньше или позже это случится, не имеет значения.

Скользя по веревке, я то и дело ударялась о гладкие, твердые камни стены. Я ободралась и набила синяков. Удары следовали один за другим, они создавали шум. Оставалось надеяться, что его не услышат.

Темнота была полной. Увидеть, как я болтаюсь на веревке, никто не в состоянии. Я уже была на полпути к земле, даже могла разглядеть ее. Там рос кустарник. Хоть что-то смягчит мое падение, подумала я. Руки сильно болели, и я не была уверена, что еще смогу продержаться хоть минуту.