Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

При этих словах я вздрогнула. Она продолжала:

– Пушистое, воздушное. Огромное яйцо, его размер наводит на мысль о богах. Далее бронзовый браслет, наконечник стрелы, серьги в виде колец, тоже бронзовые.

Она перечислила еще дюжину предметов, самых обычных. Закончив, она открыла глаза и спросила:

– Ну что?

Илона, глядя на поднос, ответила:

– Ты ничего не забыла…

– Ну-ну, не расстраивайся так. А теперь расскажите, кто из вас какие из этих подарков положил и для чего.

– Я дарю тебе целебные травы, матушка, – ответила маленькая Филомена. – Я сама собрала их в поле. Они принесут тебе покой и добрые сны. Их нужно залить водой, настоять на солнышке, а потом пить маленькими глотками.

– Благодарю тебя, моя радость. Добрые сны мне очень нужны.

– Я положила сушеные вишни, – сказала Поликсена.

– Что такое вишни?

– Это ягоды, которые растут далеко, по ту сторону Черного моря. Я нашла их у одного торговца на ярмарке. Они очень сладкие и, как сказал купец, в свежем виде красного цвета.

– Подумать только – по ту сторону Черного моря! Я слышала, что восточнее Черного есть еще одно море, поменьше. Не знаю его названия, если у него есть название. Спасибо тебе, моя девочка, – кивнула Гекуба.

Илона протянула ей маленький горшочек, и Гекуба положила в рот несколько сушеных ягод.

– Вкусно!

– А я приготовила тебе перо страуса, – сказала Илона. – Говорят, у египетского фараона веера из страусовых перьев. Я подумала, что у царицы Трои тоже должно быть такое перо.

– А я положила страусиное яйцо, – сказала Креуса, подняв и показывая яйцо. – Это самое большое из всех птичьих яиц. Больше орлиного и журавлиного.

И лебединого, подумала я. Я видела яичную скорлупу, она голубая, как гиацинт.

– Не думаю, что из него кто-то вылупится, – заметила Гекуба. – А это что за синяя ткань?

– Эта ткань из далекой восточной страны, еще дальше той, где растут вишни, – ответила Лаодика.

Она развернула ткань и подбросила ее. Та затрепетала в воздухе, как страусиное перо. Она напоминала голубую дымку, прозрачную и призрачную.

– Эта материя называется шелк, матушка. О, если б можно было из нее сшить свадебное платье!

Все рассмеялись. Лаодика была поглощена мыслями о свадьбе, несмотря на отсутствие жениха.

Гекуба восхищенно смотрела на голубое облако.

– Какая красота! – прошептала она.

– А это от меня, матушка.

Кассандра протянула Гекубе эбонитовую шкатулочку.

– Шкатулка. У меня их много, но эта очень мила.

– Посмотри, что в ней.

От нетерпения Кассандра почти выхватила шкатулку из рук матери и сама открыла крышку. В ней лежал круглый голубоватый камень.

– Там, внутри, – звезда, – говорила Кассандра. – Нужно наклонить вот так. Видишь? Она шестиконечная.

– Что это за камень?

– Не знаю, как он называется. Один человек сказал мне, что это сильнейший талисман. Он защищает своего владельца даже на расстоянии, даже оказавшись в других руках. Пусть он защитит тебя, матушка.

Кассандра-провидица хочет защитить свою мать – от чего? Что она видит?

– Спасибо, мои дорогие, – сказала Гекуба. – Похоже, вы немало времени провели на нашей последней ярмарке.

Мне показалось, или она выделила слово «последней»?

Затем Гекуба повернулась к нам с Андромахой.

– А что у вас?

Андромаха слегка смутилась:

– Нас позвали перед самым твоим приходом, поэтому мы не успели ничего приготовить.

– От вас мне нужен только один подарок – внуки. Подарите мне внуков!

Андромаха ответила со своей обычной сдержанностью:

– Я была бы счастлива сделать тебе такой подарок, если б могла.

Никто еще не успел замять возникшую неловкость, как дверь открылась и вошел Приам, окруженный сворой возбужденных, скачущих собак.

– Поздравляю, моя царица, мать Трои! – воскликнул он, простирая руки для объятия.

– Я же просила тебя не приводить сюда этих животных, – сказала Гекуба, уклоняясь от объятия. – Ты знаешь, я их терпеть не могу. О боги!

Пока она говорила, одна из собак ухватила зубами угол ковра и стала жевать.

Приам нагнулся и, потрепав собаку по холке, оттащил ее от ковра. Та подчинилась, бешено виляя хвостом.

– Не сердись, моя дорогая! Но в этот особенный день все существа хотят поздравить тебя! Вот видишь?

Раздались громкие шаги, и в зал вошли сыновья, а за ними – старейшины Трои.

Зал вмиг наполнился суетой, шумом. Гектор, ослепительно прекрасный в белой тунике, первым подошел обнять мать. За ним последовали другие: Деифоб в кожаной тунике, с обычной усмешкой на лице, Парис в восточных шароварах, которые носил только в неофициальной обстановке, и наброшенной на одно плечо шкуре пантеры, Гелен в черном плаще прорицателя, украшенном серебряными звездами, Троил в тунике, которую носят юноши. Остальных я едва знала по именам: Гиппон, Антифий, Паммон, Полит и самый маленький – Полидор. Его щеки пылали от сознания торжественности события и того, что он принимает в нем участие. Он важно подошел к Филомене, взял ее за руку и подвел к Гекубе.

Он поклонился, прищурился, припоминая заученную речь, и произнес:

– Мы, твои самые младшие дети, сын и дочь, поздравляем тебя, матушка, с этим особенным днем в твоей жизни.

Губы Гекубы дрогнули, но она сдержалась.

– Благодарю вас, вы последние дети, которых я родила Приаму. Сегодня здесь собрались все дети, которым я дала жизнь, от самого младшего до самого старшего. Боги благословили нас детьми, мы счастливы.

– А еще у нас много друзей, – сказал Приам. – Они прошли с нами рядом наш большой жизненный путь и сегодня тоже хотят поздравить тебя.

Он подозвал группу старейшин, стоявших наготове.

– Тимоэт!

В низком поклоне склонился старик, потерявший глаз в давней битве с мусийцами.

– Лампий!

Толстяк таких необъятных размеров, что от толщины морщины разгладились у него на лице, немного наклонил голову. Поклонись пониже, он просто опрокинулся бы.

– Клитий!

Когда он приветствовал царицу, обнажились розовые беззубые челюсти.

– Гикетаон!

Его лицо и фигура сохранили отпечаток красоты, которой он отличался в молодости. Но лицо расплылось, мускулы обвисли, волосы поредели. На этом обрюзгшем лице выделялись яркие глаза – они как бы недоумевали, что время сделало с их обладателем.

– А теперь давайте воздадим почести Зевсу, – сказал Приам.

Семейство смиренно последовало за ним в большой внутренний двор, где оно собиралось каждые несколько дней по приглашению Приама, чтобы совершать жертвоприношение перед крайне странным изображением Зевса, вырезанным из дерева. Приам считал эту статую своим личным покровителем и хранил ей незыблемую верность. У меня эта фигура Зевса, с тремя глазами и всклокоченными волосами, вызвала тревогу, но я знала, что бог каждого человека разговаривает с ним лично, и другим людям не дано понять, как это происходит.

Когда большая семья выстроилась вокруг алтаря, я не смогла удержаться от сравнения с моей прежней жизнью в Спарте. Даже когда моя семья собиралась в полном составе, нас было всего шестеро. У отца не было ни друзей, ни советников, которые сопровождали бы его многие годы. Наша жизнь в Спарте казалась бедной по сравнению со здешней. В ней было мало людей и мало роскоши, которую троянцы, похоже, считали необходимостью. Судя по тому, что я видела до сих пор, они не отказывали себе ни в чем. Ограничивать себя они, пожалуй, даже считали вредным для здоровья! Я пока не разобралась, завидовала я им или осуждала их.

– Мы заверяем тебя, Зевс, в своей верности и надеемся, что ты будешь защищать нас и впредь, как защищал всегда! – обратился Приам к статуе.

Упомянули незваных гостей, грозящих бедой, и Гектор воскликнул:

– Что бы ни случилось, я смогу сам защитить Трою, мне достаточно будет помощи братьев и мужей моих сестер!

Он огляделся вокруг:

– Что вы скажете на это, братья? Вы готовы пойти за мной, чтобы защитить стены родного города?

– Стены принадлежат Аполлону, – ответил Гелен. – Частично он сам их построил, он и защитит.

– Нет, мы, мы защитим их! – воскликнул Деифоб. – Все вместе, с помощью наших мечей. А ты, – Деифоб повернулся к Парису, – ты будешь разить врага из лука. Спрячешься в башне вместе с лучниками.

Парис воззрился на Деифоба. Признание мастерства во владении луком вызвало у Париса досаду, а не гордость: лучники по своему рангу находились внизу по сравнению с другими воинами.

– У меня такая же твердая рука, как у тебя, и я использую меч, когда считаю нужным. Просто кроме меча я, в отличие от тебя, владею еще и луком. Тебе следует немного потренироваться. Я могу тебе дать несколько уроков.

– Может, прикажешь мне еще и штаны надеть?

Все захохотали.

– Отчего бы и нет? – ответил Парис. – Убедишься сам, что они очень удобны.

– Да, если хочешь походить на восточного купца. Или на простого работягу.

– Я и был простым работягой. И приносил куда больше пользы, чем ты. Ты заявляешь, что ты воин, но, когда нет войны, кто может быть бесполезнее воина?

– Дети! – возвысила голос Гекуба. – Перестаньте спорить. Вы ведете себя как десятилетние мальчишки! Очень хорошо, что хоть один из моих сыновей жил среди простых людей. Ведь они и есть наши подданные, и мы должны лучше знать их.

– А что касается войны… или конфликта… – трясясь, заговорил старый Гикетаон. – Елена, позволь обратиться к тебе с вопросом. Как ты считаешь, эти люди уйдут подобру-поздорову, если мы им предложим выкуп? Я хочу сказать, заплатим? Ты знаешь их – что ты думаешь?

Все взоры обратились ко мне. Действительно, я единственная знала всех тех греков, кто стоял во главе собранного войска.

Сказать правду и испортить всем праздник? Но сейчас не время для умолчаний.

– Военачальник Агамемнон богат, у него много золота, скота, земли. Но он никогда не участвовал в большой войне и не вел ее. Поэтому он мечтает о ней. Он стремится к войне столько времени, сколько я знаю его. Чтобы сделать ее возможной, он даже принес в жертву собственную дочь. Он не променяет войну на золото: оно не в диковинку для него.

– Оставьте ваши глупые страхи! – воскликнул Гелен, взмахнув руками. – Есть пророчества. Пока они не исполнятся все до единого, Трое ничего не грозит.

– Так расскажи нам о них! – рявкнул Деифоб, в точности как одна из собак Приама. – Не храни их в секрете от нас!

– Да, сын. Говори, – велел Приам.

– Первое гласит, что, пока Палладий находится в городе, Трое ничего не грозит.

– А куда же он денется! – воскликнул Троил. – По-моему, статуя никуда убегать не собирается.

– У нее и ног-то нет! – рассмеялась Филомена.

Мне пришла в голову та же самая мысль, но я никогда не решилась бы высказать ее вслух.

– Другое пророчество гласит, что Трое опасен только тот враг, который заправит в лук стрелы Геракла.

– Елена, есть у греков стрелы Геракла? – спросил Гектор.

– Да, насколько я знаю. Этими стрелами обладает Филоктет. Но я не знаю, присоединился ли он к Агамемнону.

– Третье пророчество касается фракийских лошадей. Если фракийские лошади напьются из Скамандра, Трое ничего не угрожает.

– Фракийские лошади постоянно пьют из Скамандра, – вмешался Парис. – Те, которых мы приводим из Фракии и пасем в долине.

– Я думаю, в пророчестве говорится о тех лошадях, которых приведут сами фракийцы.

– Торговцы, которые приводили лошадей на ярмарку, наверняка поили лошадей из Скамандра, – заговорил Троил. – Они не водят лошадей к источнику возле храма Аполлона: это слишком далеко, хотя вода там и чище. Я вожу туда своих лошадей, а они нет.

– Симоид еще ближе. Думаю, они ходят на водопой туда, – вставил слово Антенор, который подошел так тихо, что я и не заметила.

Его сопровождал молодой человек – я подумала, сын. Странно, что у такого изысканного отца сын был откровенно неряшлив и являлся его противоположностью. Возможно, он прилагал все силы, чтобы не походить на своего отца. Если мы не способны превзойти родителей, мы начинаем их отрицать.

– Мы можем сами следить за соблюдением этой приметы, – сказал Деифоб. – Как только появятся фракийцы верхом на лошадях, пошлем их к Скамандру. Что еще говорят пророчества?

– Говорят, что Трое грозит гибель, только если под ее стены придет сын Ахилла.

– Сын Ахилла? У Ахилла нет сына, – заметила я.

– Должен быть, – ответил Парис. – Просто о нем никто не знает.

– Незаконный сын? – уточнил Тимоэт, приоткрыв единственный глаз.

– Не знаю, – признался Гелен. – Постараюсь уточнить это предсказание.

– Это все? – спросил Гектор. – Тогда я думаю, что нам ничего не грозит.

– Есть еще одно, – заговорил Приам. – О нем знаю только я. И этого вполне достаточно. Я знаю также, что нужно сделать, чтобы оно не сбылось.

XLI

Троя пребывала в ожидании. Весна продолжалась, корабли без труда могли ходить по морю. Наступило ужасное время затишья, когда все приготовления закончены, нервы напряжены, и ничего не остается, как только с нетерпением ждать, когда закончится бездействие. Но каждый следующий, все более солнечный, день не приносил ничего нового: ни кораблей у берега, ни отрядов в долине. Ходил слух – но слухов тогда хватало, – что греки выслали послов для переговоров. О том, сколько их и когда их ждать, слух умалчивал.

Люди на улицах Трои были измучены ожиданием и больше не улыбались, завидев меня. Некоторые отворачивались, плотнее запахивали плащ и переходили на другую сторону улицы. Возле большого колодца, по ступеням которого женщины спускались и поднимались танцующей походкой, словно исполняя ритуальный танец перед богиней, они стали расступаться передо мной. Однажды погожим утром осторожно спускаясь по скользким ступеням к колодцу, я вдруг заметила, что женщин вокруг меня как ветром сдуло. В полном одиночестве я спускалась все глубже, куда солнечный свет проникал тусклым лучом. Мои шаги отдавались одиноким эхом. Обычно звук множества шагов сплетался в сложную мелодию.

Горелки, укрепленные на стене, были зажжены, и красно-желтые язычки пламени отражались в воде, далеко внизу. Вода была спокойной, как всегда: колодец наполнялся из подземного источника.

Наконец я достигла дна колодца и опустила в него свой кувшин. Необходимости, чтобы я ходила по воду, не было, но мне нравилось это занятие – оно успокаивало, и я гордилась тем, что сама наполняю гидрии в нашей с Парисом комнате. Я всегда добавляла в воду лепестки роз. Когда кувшин погрузился в воду, нарушив ее гладь, сверху вдруг перестал падать даже слабый свет. Я услышала громкий стук опустившейся деревянной крышки над головой. В колодце стало совсем темно, если не считать света коптящих горелок на стене. Огонь в них вскинулся и затрепетал, словно требуя воздуха.

Сжимая кувшин, я медленно вскарабкалась по лестнице. Крышка колодца плотно лежала на своем месте. Я надавила на нее, но она не поддалась. Ее придавили сверху чем-то тяжелым или закрыли на замок.

Кто-то запер меня в колодце.

Почему? Кто? И как выбраться? Я начала стучать по дереву, но оно поглощало звук. Я принялась кричать. Мой голос должны были услышать сквозь крышку, но никто не отозвался, не открыл крышку.

Я присела на ступеньку. Камень был холодным и влажным. Сердце колотилось от ужаса, что я заперта под землей.

Но усилием воли я заставила себя рассуждать здраво. Это общественный колодец, причем главный, он находится возле храма Афины. Люди им постоянно пользуются. Его не могут закрыть надолго, не объяснив причин. Поэтому меня заперли, чтобы спрятать на несколько часов, не больше. Но что должно было произойти за эти несколько часов столь важное, что меня решили упрятать с глаз долой?

Вероятно, не хотят, чтобы я видела кого-то – или кто-то видел меня. Греки? Прибыли послы? Почему меня нужно прятать от них? Чего боятся троянцы? Ведь не того, что я решу вернуться в Грецию? Все, кроме Париса, обрадовались бы этому.

Но… Возможно, все не так. В Трое есть силы, которые хотят войны и не желают, чтобы ей что-либо помешало.

Или, может, кто-то не хочет, чтобы греки видели меня, из страха, что они попытаются на месте захватить меня силой? Или, может… Нет, гадать бесполезно. Есть множество причин, почему кому-либо выгодно, чтобы я не встретилась с греками, а греки со мной.

Платье намокло, я стала дрожать. Я покрылась холодным потом, зуб на зуб не попадал. Я съежилась и закуталась в плащ, но он был тонким: ведь уже наступила весна.

Казалось, я просидела так целую вечность. Будто издалека, я слышала, как к колодцу подходят люди, удивляются или сердятся, обнаружив, что он закрыт. Щели в крышке почернели – наступила ночь. Прошли часы, долгие часы моего заточения. Для питья у меня был полный кувшин воды, но желудок сводило от голода. Горелки внизу вспыхнули в последний раз и погасли – кончилось масло. Меня обступила темнота.

По узким полоскам света в щелях крышки я поняла, что наступило утро. Я уже не могла сидеть – сползала вниз, меня колотила лихорадка, с которой я не могла совладать. Почему никто не возмущается, что колодец закрыт? И тут – мое сердце упало от ужаса – я подумала, что в Трое достаточно других колодцев. Может, кто-то пустил слух, что вода в этом колодце отравлена. В таком случае он долго будет оставаться закрытым.

В отчаянии я снова стала колотить по крышке. Никакого ответа. Может, рядом никого не оказалось. Я продолжала стучать и кричать так громко, что заложило собственные уши. Мне нужно было так себя вести сначала, а не теперь, когда у меня мало сил и никого нет рядом. Но теперь мной руководило отчаяние. Я понимала, что не переживу еще одной ночи под землей.

Неожиданно крышка приподнялась, и надо мной показалось обезумевшее лицо Париса.

– Любовь моя! Кто сделал это с тобой? – Он спрыгнул вниз, ко мне. – Ты жива? Сможешь выбраться? Нет, я сам вынесу тебя.

Не слушая моих возражений, он наклонился, взял меня на руки и вынес на солнечный свет, который никогда не казался мне таким желанным.

Колодец уж окружала толпа любопытных. Они молча посторонились, чтобы Парис мог пронести меня.

– Что произошло? – спрашивала я. – Я как раз набирала воду, когда захлопнулась крышка колодца. Что у вас стряслось?

– Ничего не стряслось, – ответил Парис. – Приходили Менелай с Одиссеем. Похоже, кто-то очень не хотел, чтобы ты увидела их. Или они тебя.

Менелай! Он был здесь, в Трое!

– Не может быть!

– Это правда. Менелай потребовал, чтобы ты пришла и сказала ему сама, лично, что находишься здесь по доброй воле. Он сказал, что, пока не услышит это заявление из твоих уст, он ни за что не поверит, что его верная и любящая жена не была похищена силой. Приам послал за тобой, но его слуга вернулся без тебя. Одиссей обвинил Приама в том, что он превращает послов в посмешище. И заявил, что, раз тебя не смеют привести, это само по себе доказывает, что тебя похитили и удерживают силой, как пленницу.

– Почему же ты ничего не сказал им?

– Меня не было там. Кто-то напоил меня вином, и я весь день проспал как убитый. Приам посылал за мной, но его люди не смогли разбудить меня. Я ничего не помню. Но они вернулись в зал и доложили, что я валяюсь пьяный.

– О боги мои, боги!

Наш враг был смел и хитер. Теперь Парис в глазах греков предстал беспутным пьяницей.

– Деифоб пришел в дикую ярость, что греки оскорбляют Приама, и набросился на них с мечом. Антимах крикнул, что самое лучшее – убить Менелая с Одиссеем и перекинуть их тела через городскую стену.

– Нет!

Мое сердце оборвалось, когда я представила себе эту картину.

– Остальные поддержали Деифоба. Кроме Антенора. Тот сказал, что может свидетельствовать: ты прибыла в Трою по своей воле, но все равно законы чести требуют, чтобы тебя мирно вернули Менелаю. Тогда совет набросился на Антенора. Он вместе с греками вынужден был укрыться в своем доме. Менелай с Одиссеем уехали рано утром, под сильной охраной.

Они никогда не простят этого унижения. И они подумали, что я тоже участвовала в нем, выразила им пренебрежение, отказалась явиться на переговоры. Либо они решили, что меня и правда содержат здесь как пленницу. И в том и в другом случае войны не миновать. Менелай… Менелай захочет лично отомстить мне и Парису.

– Менелай – спокойный, мягкий человек. Но ему нанесли личное оскорбление, – сказала я. – Он думает, что и я, и троянцы выразили ему презрение и хотим войны. А ведь это совсем не так!

Да, наш невидимый враг одержал блестящую победу. Не знаю, кто мне подсыпал снотворное в вино. А ты не видела, кто закрыл колодец?

– Нет, я была внизу, у воды. Я не видела не только лица, но даже рук.

– Да, нелегко нам будет найти его. Или ее.

Почему ты говоришь в единственном числе? У нас много врагов, – сказала я, и чудовищность этого простого утверждения была невыносима.

– В Трое совсем не много людей, которые ненавидят нас так, что согласны отомстить нам ценой жизни своих же сородичей, троянцев. Я уверяю тебя, скоро станет ясно, чьих рук это дело.

Конечно, нам нужно знать своего врага в лицо, но мне очень не хотелось смотреть в это лицо.

А может, Парис ошибается. Возможно, злоумышленников направляла не лютая ненависть к нам, а жажда войны.

XLII

– Геланор, – говорил Парис, – я доверяю твоим глазам и ушам. Ты знаешь об истории с колодцем. Что ты об этом думаешь?

Мы прогуливались по вестибюлю нашего нового дома. Столь нового, что в воздухе чувствовался запах свежей штукатурки. Эвадна была с нами. У меня появились две троянские служанки: Скарфа и Левка. В тот день я их отослала специально, чтобы они не могли подслушать наш разговор: настолько подозрительность и недоверие овладели мной.

Геланор смерил меня оценивающим взглядом.

– Я в Трое новичок. Я только начал прислушиваться и приглядываться.

Парис покачал головой.

– И все же подчас именно новичок свежим взглядом замечает то, чего не видит старожил.

– Ну что ж…

Я ожидала, что Геланор начнет перечислять троянцев одного за другим, разбирать вероятность того, что он преступник, вскрывать возможные мотивы. Вместо этого он сказал:

– Я думаю, в городе есть вражеские лазутчики. Не исключаю, что это троянцы, чем-то недовольные и перешедшие на сторону врага, но считаю это маловероятным.

– Лазутчики! – выдохнул Парис.

– Я полагаю, это греки, но они мастерски меняют облик, – продолжал Геланор. – Конечно, лучше подкупить троянца. Тогда не нужно придумывать, как человек оказался в городе, беспокоиться из-за выговора, из-за того, что он выдаст себя, совершив какую-то оплошность. Но такого человека трудно найти, если не имеешь возможности свободно передвигаться по городу и общаться с его жителями. Чужеземцы подолгу общаются с троянцами только во время ярмарки, а она давно закончилась.

– Неужели можно, не будучи троянцем, притвориться им так убедительно, что другие троянцы поверят? – спросила я.

Про себя я знала, что у меня другой выговор, я употребляю много непонятных троянцам слов, и вообще есть множество признаков, по которым можно сразу определить, что я не троянка.

– Можно, уж поверь мне, – ответил Геланор. – Притворством эти люди зарабатывают свой хлеб, как крестьянин пахотой, а кузнец ковкой. Они могут изобразить любого человека, даже не существующего.

– Но как им удается притворяться постоянно? – удивился Парис. – Дети играют в такие игры, но им в тот же день надоедает.

Геланор улыбнулся. Его улыбка одновременно и успокаивала, и отстраняла.

– Им приходится поверить в выбранный образ. Они принимают его полностью, а прежнее «я» стирается.

– Вижу лицо, – вдруг сказала Эвадна. – Лицо молодого человека.

Она вздохнула и прибавила:

– А больше ничего не вижу.

Мы расспрашивали свидетелей визита о Менелае и Одиссее – что они говорили, как смотрели? Зал совета был набит битком, люди толпились вдоль стен. Менелай произвел на всех благоприятное впечатление: смотрел прямо, открыто, говорил спокойно, убедительно. Его требования были разумны. Он сказал, что Парис нарушил самый главный закон, закон гостеприимства: переступил порог дома под видом друга и украл жену хозяина, когда тот уехал. Теперь есть два пути: путь правды и путь обиды. Правда требует возвращения беззаконно похищенного, неужели троянцы выберут путь обиды? Он уверен, что меня увезли против моей воли, совершив насилие.

– Нет, нет! – воскликнула я.

– Разве могут греки думать иначе? – ответил наш собеседник, молодой член совета. – Их гордость требует придерживаться такого мнения. Менелай также сказал, что кроме жены Парис украл много золота.

– Это ложь! – крикнул Парис. – Я ничего не брал. А Елена взяла только то, что принадлежит ей как царице Спарты. Мы все готовы вернуть!

Менелай – и вдруг лжет! Наверное, это Одиссей подучил его, чтобы упрочить их позицию.

– Клянусь перед всеми богами, что это ложь, – сказала я.

И, сказав эти слова, я горько пожалела, что те, для чьих ушей они предназначены, уже далеко. Наш враг все предвидел. Сказанные в присутствии послов, мои слова могли бы поправить дело. А теперь они их не услышат.

– Очень жаль, что ты не могла дать эту клятву на совете, – тихо сказал наш собеседник. – После того как Менелай закончил речь, слово взял Одиссей. Я не встречал более талантливого оратора. Он начал тихо, вяло, вперив взор в землю. Ну, подумали мы, этот похуже будет! Смущен, бедняга. Видно, первый раз говорит в собрании. Но Одиссей мало-помалу воодушевился, повысил голос и стал говорить о том же, о чем и Менелай, но как! И сравнения, и примеры, и наставления, и заклинания. Голос будто раскаты грома! Слова словно снежная буря в зимний день! Он говорил о бесчестном поступке Париса. Он говорил о том, как тоскует Менелай по любимой жене. Он говорил о том, что троянцы ее удерживают силой и обманом. Он предупреждал, что наше злодеяние не останется безнаказанным. Приам самым решительным образом заявил, что греки ошибаются, Парис не стал бы увозить Елену без ее согласия, ведь у него был всего один корабль, а не целый флот. Одиссей поднял подбородок и сказал: «Тогда встретимся с оружием в руках на Троянской равнине». Затем он добавил, что Агамемнон, предводитель греков, требует не только вернуть Елену и увезенное золото. Он настаивает, чтобы троянцы заплатили золотом за те издержки, которые греки понесли, предприняв столь дальний поход. Иначе греки сотрут Трою с лица земли…

– Тут в зале поднялся гвалт, – перебил Геланор. – Боюсь, греки подумали о троянцах как о варварах, которым неведомы человеческие нормы поведения – раз они даже чужих жен похищают.

– А кто устроил шум? – спросил Парис.

– Не знаю. Крики доносились из задних рядов, – ответил молодой член совета.

– Значит, злоумышленник не один, их несколько, – подытожил Геланор. – Они напоили Париса, заперли Елену, проникли в зал совета. Будем их искать.

Подозрительное затишье установилось в Трое после переполоха, связанного с визитом послов. Как будто эти два грека были богами или посланцами неведомого мира, чье существование, к великому изумлению троянцев, получило полное подтверждение.

Я была потрясена. Менелай был здесь, проходил по этим улицам. Но жизнь моя разделилась на две части – так мне думалось. Разве могут сложиться вместе эти части? Я не представляла, какие чувства испытала бы, снова взглянув в лицо Менелая.

Не без боязни группа женщин собралась за город стирать белье. Они пошли в сопровождении вооруженной охраны. Несколько женщин из царской семьи присоединились к ним – не затем, чтобы стирать, а чтобы вымочить тканые картины. Во дворце усердно ткали, и теперь гора изделий дожидалась обработки, для которой требовались корыта. Моя собственная картина совсем не продвигалась. Я хотела рассказать историю, исполненную значения, но старые легенды потеряли свою притягательность, и я ни к чему не могла приступить. Возможно, если я посмотрю на чужие работы, это мне поможет.

Утро было ясное, и день обещал быть жарким – первый жаркий день за все лето. Мы вышли через Дарданские ворота. Тканые картины, свернутые в рулоны, и грязное белье, сложенное в кучи, везли на телегах. Женщины шагали подле них, смеясь и болтая. Мальчики, охочие до шалостей, оставили лошадей и прыгали в телеги, перескакивая из одной в другую. С полей дул нежный, насыщенный ароматами ветер.

Вдруг один из мальчиков, который вскочил на самую высокую кучу белья, заорал:

– Смотрите! Смотрите!

Он показывал в сторону моря, которое открывалось с того места.

– Что там? – спросил охранник.

– А ты не видишь? Что-то чернеет!

Охранник приказал всем остановиться и, ругаясь, вскарабкался на соседнюю телегу. Он прикрыл глаза ладонью, прищурился и замолчал на несколько долгих минут, а потом закричал:

– Корабли! Корабли! Возвращаемся в город!

Большие телеги с трудом развернули и направили обратно к городским воротам. Горы белья и рулоны тканей покачивались на ходу.

– Крепко-накрепко закрыть ворота! – приказали охранники после того, как последняя телега проехала в город.

Мы, женщины, с плотно сжатыми губами поспешили к северным укреплениям, чтобы посмотреть, что происходит. Подойдя, мы обнаружили, что народ выстроился в шесть рядов и пристально вглядывается в морскую даль. Мы протиснулись сквозь толпу к своим мужчинам, встали рядом и стали смотреть в том же направлении.

Вырастая из-за горизонта и покрывая море, словно паутина, на нас надвигалась армада кораблей. Кораблям не было числа, как алчным мухам, которые, жужжа и толкаясь, слетаются на пролитое сладкое вино.

– Сколько их? – спросила Андромаха, не успев отдышаться после усилий, с которыми мы пробирались сквозь толпу.

– Сотни, – ответил Гектор, мрачно глядя перед собой. – Только что прибыли гонцы со сторожевых постов. Они говорят, там не одна сотня кораблей.

– Тысяча! – вмешался Деифоб, стоявший рядом. – Тысяча наверняка есть.

– Этого никак не может быть, – возразил Гектор. – Откуда тысяча?

– Ты считать не умеешь? – огрызнулся Деифоб. – Тогда учись: один… два… три…

– Они движутся слишком быстро и находятся пока слишком далеко, чтобы их можно было точно сосчитать.

Деифоб фыркнул:

– По крайней мере, ты согласен, дорогой брат, что их очень много?

– Да, согласен. Похоже, тебя это очень радует.

– А то как же! Руки чешутся сразиться!

– Гектор! – Андромаха коснулась плеча мужа. – Посмотри-ка туда.

– Чем больше, тем лучше! – крикнул Деифоб. – Значит, тем больше будут их потери. Армия такого размера не сможет прокормиться в чистом поле, вдали от родины. Они начнут умирать с голоду, и чем их больше – тем раньше. Их расчет – на молниеносный удар и быструю победу. Они надеются вернуться домой прежде, чем в лагере начнется голод. Но они идиоты. Они не смогут взять нас приступом. Возможно, – он самодовольно улыбнулся, – кое-кто из нас отважится дать им бой.

Он оглянулся на меня и продолжал:

– Вот он, человек, из-за которого двинулась в путь эта армада. По одному кораблю на каждый золотой волос ее головы. Так пусть они разобьются о каменные стены нашей крепости! В наших стенах камней больше, чем золотых волосков на твоей голове!