Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

– Теперь дело за молодыми, – сказал он, торопясь подняться на крышу, чтобы наблюдать за сражением.

Троянцы бросились вперед, но греки, как саранча, превосходили числом. Я с отчаянием смотрела вниз: да, воинская доблесть – залог славы, но она бессильна перед превосходящей численностью противника. Я оставила Гекубу и вернулась на прежнее место у стены. Уйти было свыше моих сил. Прямо под собой я увидела группу троянцев, но Париса среди них не было. С башен летели стрелы, которые позволяли держать атакующих на расстоянии. Греки из дальних рядов стали метать пращой камни. Они описывали в воздухе дугу и приземлялись точно по другую сторону стены, нанося тяжелый урон, который превосходил вред от стрел наших лучников. Троянцы со стоном падали, сбитые с ног.

Греческий отряд приблизился к Большой башне, и вдруг что-то произошло. Троянцы дружно выпустили в них тучу стрел, но греки не подходили настолько близко, чтобы стрелы могли достать их. В восточной части города раздались крики: там тоже греки пошли на приступ.

Затем послышался душераздирающий вопль, совсем близко – на расстоянии вытянутой руки, и над крепостной стеной показалось искаженное лицо, а затем и туловище человека. Его тут же сбросили вниз, но за ним лезли все новые и новые греки.

– Западная стена! – крикнул часовой. – Они на западной стене!

По крайней мере, десятку греков удалось вскарабкаться на западную стену, прежде чем их убили троянцы. Но за десятком следовала сотня: между расшатавшимися камнями самой старой части стены было много щелей и выступов. Снизу донесся ликующий вопль.

Я залезла на груду камней и взглянула вниз с безопасного расстояния. Троянцы приняли сражение у подножия западной стены, пытаясь отбросить греков от нее. Защитники крепости бросали камни в греков, а наши воины сражались с ними лицом к лицу.

В крытой повозке, которая грохотала по мостовой, появился Геланор.

– Сюда! Ко мне! – кричал он.

Группа защитников окружила его, и они направились к стене. Когда повозку открыли, в ней оказалась куча песка, раскаленного до блеска. Горячий песок набирали глиняными горшками и сыпали сверху вдоль стены. Песок проникал сквозь щели доспехов, обжигал кожу. Отовсюду слышались стоны.

Наконец-то греки подались назад, оставив западную стену. Я разглядела кое-кого из троянцев, заметила Гектора, который сражался у большого дуба. Когда греки начали отступать, троянцы рассредоточились. Париса я по-прежнему нигде не видела.

Вдруг к Гектору, в сторону дуба, бросилась могучая фигура. Воин перемещался необычайно быстро, со звериной грацией, несмотря на полное боевое снаряжение. Гектор не успел его заметить, и тот набросился на него, размахивая смертельным копьем. Гектор обернулся, сделал шаг назад, с трудом сохраняя равновесие, и тут противник его едва не одолел. Он метнул копье, промахнулся совсем чуть-чуть, ловким движением подобрал копье и прицелился снова. Гектор сумел увернуться и избежать второго удара. Копье отлетело в сторону. Оставшись без копья, противник Гектора схватился за меч, продолжая наступать. Гектор закрылся щитом, распрямился в полный рост и бросил свое копье. Оно пролетело так близко от шлема, что у грека в ушах наверняка раздался свист. Тот оглянулся посмотреть, куда оно упало – нельзя ли его поднять, и Гектор воспользовался этой заминкой, чтобы добежать до ворот, предупредительно открытых для него. Едва он заскочил внутрь, как ворота захлопнулись, и его противнику ничего не оставалось, как колотить в деревянные ворота кулаками с криком: «Трус, трус!» Судя по грохоту, его кулаки были сделаны из железа. Словно в подтверждение этому на дереве, обшитом бронзой, остались вмятины, которые мы увидели позже.

Гектор, с вылезшими из орбит глазами, сорвал шлем с головы. Его лицо было залито потом, грудь высоко вздымалась.

– Все рассказы о нем – правда. Теперь я убедился.

– Кто это, кто? – спрашивала я, подбежав к нему вместе со стражниками.

– Ахилл! – ответил стражник. – Этот демон – Ахилл.

– Говорят, он бегает быстрее оленя, – заговорил Гектор. – Я думал, это просто красивое выражение. Теперь убедился – это точное выражение. Среди людей ему нет равных.

– Трус! Трус! – по-прежнему доносился из-за ворот разъяренный крик.

Гектор потряс головой, словно отгоняя его.

– Никто еще меня не называл трусом! – пробормотал он.

– Ты не трус! – воскликнул Приам.

Он стремительно спустился со своего наблюдательного пункта, полы плаща развевались за ним.

Я выглянула со стены, чтобы посмотреть на Ахилла. Крик и стук прекратились, он повернулся и пошел прочь от ворот с копьем на плече. Под пластинами, закрывавшими щеки и нос, мне удалось разглядеть тонкие губы, вытянутые в прямую линию. Его доспехи поражали великолепием, нагрудник и щит были роскошно украшены. Ни у кого не было подобных. Даже наголенники поблескивали серебром застежек. Это был тот самый мальчик, который хвастался, что обогнал измученного Менелая, и который прятал свои мускулы под женским платьем на Скиросе. Ему было лет восемнадцать[291]291
  Согласно Гомеру, с момента бегства Елены из Спарты до начала Троянской войны прошло 10 лет, поэтому Ахиллу не 18, а 28 лет.


[Закрыть], и он по-прежнему хорошо бегал. Вдруг он оглянулся и увидел меня.

– Елена! – крикнул он. – Так ты правда в Трое! Высматриваешь сверху своих родственников? Злорадствуешь? Эй, смотрите! Вон там Елена!

Ахилл указывал своим солдатам на меня.

– Говорила тебе – не стой на стене! – воскликнула Гекуба и снова потащила меня прочь. – Ты должна находиться в безопасном месте. Наш долг – оберегать тебя, – жестко сказала она.

Наши воины возвращались в город. Стычка закончилась. Их приветствовали криками восторга. Позже советники-старейшины и командиры будут разбирать допущенные ошибки и недостатки в обороне Трои, предлагать, как их устранить. Но в тот момент всем довольно было того, что мужчины вернулись живыми, что штурм западной стены удалось отразить. Несколько греков погибли от удара камней или при падении со стены – их тела валялись внизу.

Официального празднования не устраивали, но настроение было праздничное, приподнятое. В ту ночь группы молодых людей, разгоряченные первой боевой вылазкой, бродили по улицам, пили вино и пели песни. Мы с Парисом слушали, как по улицам между стенами разносится эхо их голосов, и дрожали у себя во дворце. Парис с облегчением избавился от доспехов, которые грудой лежали на полу. Он твердил:

– Они этого и хотели. Они для того и приплыли. Они хотят воевать.

Как будто это только сейчас дошло до его сознания.

– Где ты был? Я не видела тебя.

Я попросила его лечь ровно – чтобы натереть ему спину ароматическим маслом. На стенах горело несколько факелов, но очень слабо, и в комнате было довольно темно.

– Тебе не следовало высовываться. Это опасно.

Он говорил, уткнувшись лицом в простыню, и я с трудом разбирала слова.

– Твоя мать говорила то же самое. Но мне удалось кое-что увидеть, пока меня не увели.

– Я был у восточной стены. Ее тоже атаковали, – пробормотал он. – Какое блаженство!

Я массировала мускулы под лопатками, снимая напряжение.

– Боюсь, несмотря на твой массаж, завтра все тело будет болеть. Я не привык носить такой тяжелый щит. Левая рука как чужая.

– А ты не видел?..

– Я никого не узнал. Они все чужие для меня. – Он потянулся. – Странно, откуда греки узнали, что западная стена – наше слабое место. Это самое неподходящее место для штурма, учитывая близость Большой башни и створок ворот. Его можно выбрать, только если знаешь, какая непрочная там стена.

– Значит, им кто-то сказал об этом.

– Но снаружи-то ничего не заметно. Постороннему и в голову не придет, какая тонкая там стена. Может, прорицатель…

– Почему обязательно прорицатель? Это мог быть самый обыкновенный предатель. Сегодня никого из троянцев не захватили в плен?

– Нет, насколько мне известно.

– Это хорошо. Ведь чтобы открыть тайну врагу, не обязательно быть и предателем – пытка любому развяжет язык.

Парис выскользнул из-под моих рук и сел на кровати.

– Пытка? Твои соотечественники пытают пленных?

– Они утверждают, что нет. Но тогда почему же пленники пытаются покончить с собой?

– Молю богов, чтобы ни один троянец не попал к ним в плен, – проговорил наконец Парис.

Предводитель греков, Агамемнон, не пощадил собственной дочери, принес ее в жертву. Вряд ли он будет трепетно относиться к пленным. Лучше ему в руки не попадаться. Бедная, бедная моя сестра!

XLVI

– Все должно идти своим чередом! – заявила Гекуба Приаму. – Мы не допустим, чтобы греки лишили нашу дочь ее женской доли!

Незадолго до штурма Лаодика наконец выбрала себе жениха. Им оказался Геликаон, сын Антенора. Приам и Антенор достигли согласия, и Лаодика вздохнула с облегчением. Ей исполнилось восемнадцать, и она мечтала о замужестве все то время, что я жила в Трое. Геликаон был весьма привлекательным молодым человеком, если бы не его крайняя небрежность. Возможно, Лаодика надеялась со временем сделать из него копию его изящного отца.

Но все это было до того, как разыгрался бой под стенами города, пролилась кровь троянцев и по улицам прошли раненые. Поэтому решение Гекубы вызвало удивление.

– Но люди… Что они подумают? – возразил Приам. – Не сочтут ли они это пренебрежением к потерям, которые мы понесли?

– Нет. Это покажет, что мы, троянцы, не сдаемся, несмотря на любые потери.

Лаодика посмотрела на меня с обожанием, которое совсем не радовало меня, ибо возбуждало ревность семьи.

– Елена, ты поможешь мне выбрать платье и украшения?

У крашения… Я подумала о странном украшении, которое Менелай передал мне, о таящих угрозу словах: «Елене, моей жене, чтобы она узнала цену своей любви».

Любви к кому? К нему? К Парису? Как бы то ни было, я не вынимала брошь из шкатулки.

– Да, конечно, – кивнула я. – Но Илона имеет отменный вкус в том, что касается украшений. Я уверена…

– Я хочу, чтобы мне помогла ты, – упрямо повторила Лаодика.

И вот в полнолуние мы стояли во дворе Приама и готовились начать церемонию обручения. С улицы доносились обрывки речей еще более бравых, чем слова Гекубы. Люди громко восхваляли отвагу царя и царицы, которые не отменяют праздник перед лицом опасности.

В Трое обручение являлось самой торжественной и важной церемонией, куда более важной, чем свадьба. И ритуал отличался от греческого. Брали семь растений с семи холмов, семь вин от семи лоз, семь вод из семи священных источников. Все это перемешивали и чашу передавали по кругу, сопровождая замысловатым сочетанием песнопений и жестов, после чего считалось, что обрученные связаны неразрывными узами.

Женщины вместо воздушных легких платьев, какие носили обычно, надели плащи из грубой некрашеной шерсти. Так пожелала Лаодика.

– У нас военная свадьба, и мы должны одеться как требует военное время, – заявила она.

Мужчин она попросила надеть туники и плащи, в которых те ходили в бой. Так что мы являли собой серую картину: ее разбавляли только рыжие волосы Кассандры и Гелена да яркий блеск аметистов, янтаря и золота на шеях, в ушах и на пальцах.

Присутствовали более ста человек: родители, родные, двоюродные и сводные братья и сестры, советники. Я гадала, нет ли здесь других жен Приама и незаконных детей. За все время пребывания в Трое меня с ними не познакомили, поэтому узнать я их не могла. Я полагала, что присутствие других жен Гекуба вряд ли потерпит, по крайней мере в такой день, но сыновья – другое дело.

– Вы делите с нами радость нашего праздника, а мы считаем своим долгом разделить с вами горечь ваших потерь, – провозгласил Геликаон, который сам был на поле боя, но вернулся невредимым. – Не думайте, будто мы остались равнодушны к ним.

– Так давайте воздадим жертвой за жертву! – воскликнул Троил из гущи толпы.

Он вышел вперед, взял с пиршественного стола корзину с хлебом и вытряхнул из нее хлеб.

– Троянцы и троянки! Эти драгоценности и золото принадлежат вам!

Троил снял с руки блестящий браслет и бросил его в корзину. Его примеру последовал кто-то еще, бросив кольцо, и передал корзину соседу. Корзина двигалась по кругу, быстро наполняясь, и скоро украшения возвышались в ней горкой. Женщины соревновались, кто быстрее снимет ожерелье или серьги.

Парис снял свой широкий браслет и добавил к собранному урожаю. Я подумала: может, сходить за брошью Менелая? В таком ее применении была бы ирония.

– Для них это забава, – тихо сказал мне Гектор. – Они не понимают, что все всерьез. Пока не понимают. В отличие от нас с тобой. Ты согласна, Елена?

Я подвинулась так, чтобы его никто не услышал. Парис горячо спорил с Геленом и не обращал ни на что внимания.

– Я не вполне поняла тебя, – прошептала я Гектору в ответ.

– Ты знаешь людей, которые прибыли сюда, и на что они способны. С одним из них я столкнулся лицом к лицу – я имею в виду Ахилла. Теперь будущее внушает мне страх.

– Трою может спасти только твое мужество, – ответила я, и мои слова прозвучали как детский лепет.

– Ты разочаровываешь меня. Не говоришь заученных бодрых слов. Ты знаешь правду, – Гектор грустно посмотрел на возбужденную толпу. – Что ж, пусть они порадуются в последний раз. Очень скоро наступят другие времена.

Лаодика со счастливым лицом смотрела на Геликаона: наконец-то ее жизнь определилась. Есть женщины, которые не успокоятся, пока не выйдут замуж, а есть женщины, которые не успокоятся, пока не получат свободу. Геликаон, похоже, не понимал, что явился лишь средством избавить Лаодику от беспокойства, и стоял, широко улыбаясь и покачиваясь от выпитого вина.

Мимо прошел Деифоб под руку со старым советником Клитием. Оба посмотрели на меня одинаково похотливым взглядом, только у одного глаза были окружены сетью морщин, а у другого нет. Деифоб всегда вызывал у меня трепет.

Корзины кренились под тяжестью сокровищ. Цветочные гирлянды увяли, поток вина иссяк. Праздник близился к естественному завершению. Гости начинали расходиться, когда снаружи донесся сильный шум. Огромная толпа собралась у портика, люди размахивали руками и кричали, что кто-то пришел с посланием для Елены.

– Тогда пусть отдаст его, – сказал Приам, стоя в портике.

– Он под стенами города и зовет Елену, царицу Спарты.

– Скажите ему, чтобы оставил послание и убирался, – приказал Приам. – В день обручения дочери я не собираюсь…

– Он говорит, что будет говорить только с Еленой. Если она не выйдет на стену, завтра он обрушит на город дождь огненных стрел.

– Тогда убейте его!

– Это невозможно, он укрывается за огромным щитом высотой с башню.

Аякс! – догадалась я.

Аякс пришел под стены Трои говорить со мной. Но Аякс был не тот человек, который владеет даром слова или мысли.

– Хорошо, я пойду, – сказала я.

Я не хотела, чтобы праздник Лаодики был испорчен, пусть в самом конце.

– Но не одна, – прибавил Парис и зашагал рядом со мной.

Мы подошли к стене у ворот. В поле виднелся щит Аякса, который напоминал небольшую крепость. Я встала на широкий край стены и крикнула:

– Елена, царевна Троянская, здесь! Говори!

– Я буду говорить только с Еленой, царицей Спартанской! – раздался из-за щита до боли знакомый голос.

– Тогда ты пришел напрасно, здесь нет такой.

– Я думаю, она здесь и сейчас говорит со мной!

Из-за щита показался Агамемнон. Его приземистая грубая фигура, его надменно вздернутая голова. Как я надеялась больше никогда их не увидеть! Время оказалось бессильно перед моим отвращением к этому человеку. Он зловеще рассмеялся.

– Спартанской царицы больше не существует, – повторила я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно.

Вдоль стены выстроилось множество троянцев, которые слушали наш разговор, но Агамемнон был в поле один.

– Ты права, она наложила на себя руки от стыда за тебя.

Я уже знала это, он ничего не мог прибавить к моему горю. Я не ответила.

– И нынешняя царица Спарты тоже убивает себя! – прокричал он.

Я опять не ответила, только стояла не шевелясь, словно надеясь неподвижностью ввести его в заблуждение.

– Думаешь, твои братья прибыли со мной? Надеешься, они спасут тебя от мести Менелая? Нет, моя госпожа. Твоя братья далеко. Они лежат в земле Спарты.

Я пошатнулась, словно раненая. Парис подхватил меня.

– Твоя мать в могиле, твои братья в могиле, твою дочь увезли в Микены. Твой муж ненавидит тебя и намерен убить. Подумай о том, что ты сделала ради этого человечка, который стоит рядом!

Я ничего не ответила ему. Вместо этого я обратилась к лучникам на башне:

– У бейте его, если сможете! Только трус прячется за чужим щитом, который принадлежит более высокому воину, и лает, как собака!

При этих словах Агамемнон опять что-то прокричал и спрятал голову за щитом, вызвав дружный смех троянцев.

– Смотрите, как он трясется от страха! – воскликнул Парис.

Он взял лук у одного из лучников, быстро натянул тетиву и выпустил стрелу. Аякс пригнулся.

Парис выстрелил второй раз, но стрела, покачиваясь, застряла в толстой бычьей шкуре, из которой был сделан щит.

В этот момент подлетела колесница, управляемая разъяренным всадником, и Агамемнон вскочил в нее, сзади прикрываясь щитом. Колесница помчалась прочь, взметая облака пыли из-под колес. Щит закрывал Агамемнона, словно стена. Парис прицелился как можно выше в надежде, что стрела достанет Агамемнона сверху, но тот был уже далеко.

– Явился как трус и бежал как трус, – подытожил Парис, обращаясь к толпе. – Вот он, главный предводитель вражеской армии, во всей красе!

Толпа, довольная, дико захохотала.

Когда мы вернулись к себе во дворец и остались одни, я заплакала. Мои братья, мои любимые братья мертвы… Почему? Отчего? Погибли бок о бок, в бою? Или умерли порознь, от болезни?

– Может, это неправда, – сказал Парис, без объяснений поняв, почему я плачу. – Агамемнон лжец, мы это знаем. Он сказал это, чтобы причинить тебе боль.

– Но ведь про матушку – правда.

– Он мог смешать правду с ложью. Ведь он даже собственную дочь заманил на смерть ложью о свадьбе с Ахиллом.

– А про Гермиону он сказал правду? Будто ее отправили в Микены. Или солгал?

– Твоя сестра любит ее, и, может, для нее лучше находиться рядом с женщиной, которая не будет хулить тебя, – ответил Парис. – Елена, ты дорого заплатила за свой отъезд со мной. Скажи, ты изменила бы свое решение, если б знала то, что знаешь сейчас?

Он привлек меня к себе легко, словно перышко. Я и чувствовала себя беспомощной, как перышко.

– Нет. Если бы я сейчас снова оказалась в Спарте той лунной ночью во внутреннем дворе дворца, когда Эней пошел запрягать колесницу, то я бы не сказала: «Поезжайте без меня. Я остаюсь». Нет. Я бы сказала еще решительнее: «Скорее же едем, скорее!»

– Наша дорога была трудной и опасной с самого начала. Как оказалось, за нами сразу пустились в погоню.

– На Кранах мне показалось, будто мы в безопасности.

Сейчас эти воспоминания грели душу. Но к ним сразу примешался холодок – словно Трою окутывал коварный туман.

– Мы и сейчас в безопасности, – успокоил меня Парис.

Я не сказала ему, что Гектор считает иначе. Не смогла.

Ночью я не могла уснуть: все время представляла себе Кастора с Полидевком. Я потихоньку встала с кровати. Лежа рядом с крепко спящим человеком, чувствуешь особо остро, что сон тебя покинул.

Я бродила по залам и оказалась рядом со своим праздно стоявшим ткацким станком. И тут вдруг я поняла, что именно хочу выткать на нем. Я покажу обе стороны моей жизни, соединю их, включив в одну картину. До этой встречи с Агамемноном я думала, что простилась со своим прошлым и оно больше не является частью моей жизни. Но тут я осознала, что навсегда останусь Еленой Спартанской. Она никуда не исчезла. Она существует наряду с Еленой Троянской. И только приняв ее и предоставив ей убежище в своем настоящем, я могу спасти ее.

Я увлеченно рисовала в своем воображении будущую картину. По окоему я вытку серо-голубой нитью Еврот, затем последует более яркая голубая полоса – это море, которое отделяет Спарту от Трои, а в центре поднимется белая крепость Трои. Вверху будут реять Персефона и Афродита, две богини, которые ведут меня по жизненному пути.

Только бы не забыть. Нужно запечатлеть свой замысел, утром он может растаять, как сон, а сейчас так отчетливо стоит перед глазами. Я размяла в руках кусочек цветной глины и в слабом свете масляной лампы сделала набросок картины, которая, когда будет выткана, соединит в единое целое два осколка Елены.

Я проснулась от прикосновения солнечного луча и ласковой руки. Наступило утро, Парис стоял возле меня.

– Я с тобой, – только и сказал он, не прибавив: «Выбрось дурные мысли из головы» или «Не грусти».

Он слишком хорошо знал меня и понимал, что это невозможно.

XLVII

В течение нескольких дней все было спокойно. Греки удалились за линию кораблей. Как сообщали наши шпионы, они там сооружали защитную стену. Пока врагов не было видно, хотелось предаться иллюзии, будто их и вовсе нет. Но время иллюзий миновало.

Приам собирал совет за советом, на которых всем дозволялось говорить без ограничений. Один или два голоса задали вопрос: что еще может быть известно грекам? Откуда они узнали об отправке отряда в Дарданию? Откуда они узнали о слабом месте нашей обороны – западной стене? Должно быть, в крепости имеются шпионы.

Приам немедленно отправил рабочих, чтобы укрепить западную стену. Из-за собственной небрежности мы подверглись огромной опасности.

Все согласились, что горячий песок оказался весьма действенным оружием, а лучники справились со своей задачей. Геланор доложил, что его работы над бомбами из насекомых успешно продвигаются. Скоро он сможет обрушить на врага свои шары из глины и соломы, начиненные пчелами, осами, скорпионами и ядовитыми муравьями.

Во время боя к стене удалось пробиться только Ахиллу, который своим появлением поверг всех в ужас. Особенно поражала скорость его передвижения: он словно летел над землей, не касаясь ее ногами. Гектор справедливо заметил, что невиданное люди часто принимают за сверхъестественное. После того как невиданное станет известным, оно уже не так поражает. Ахилл быстро бегает. Мы знаем это. В следующий раз это нас не испугает.

Советники Приама расходились во мнениях относительно того, как готовиться к дальнейшему бою. Все были согласны с тем, что в первой схватке троянцы проявили себя хорошо, но главные испытания еще впереди. Когда следует послать за союзниками? Сейчас греки превосходят нас числом, а с прибытием союзников силы будут равны. С другой стороны, прибывших союзников нужно будет разместить, кормить и поить за счет запасов, собранных внутри крепости. Справимся ли мы с этим?

Сыновья Приама вели споры между собой. Гектор считал, что мы должны отражать атаки, но первыми в бой не ввязываться. Деифоб призывал напасть на греков, пока они не завершили строительство защитной стены, и дать им сражение. Гелен настаивал на том, что нужно вступить с греками в переговоры. Юный Троил рвался в бой, хотя Приам запретил ему участвовать в сражениях, поскольку тот был слишком молод и являлся отрадой матери. И вообще, жизнь Троила нужно было непременно сохранить, ибо… Ибо существовало пророчество, которое Приам держал в тайне. На одном из советов Троил потребовал, чтобы отец рассказал об этом пророчестве, из-за которого он не может принимать участие в войне. Приам отказался. Он сказал: и без того нашим врагам известно слишком много, и он предпочитает хранить пророчество в глубине своего сердца. Троил заявил, что не согласен. «Согласен ты или нет, – ответил отец, – будет так и никак иначе».

В мрачном полутемном мегароне – в это время года факелы не зажигали, так как и без них стояла жара – мы сидели вокруг незажженного очага. Я приказала принести чаши с благовониями и разложить по углам охапки полевых цветов, чтобы, несмотря на отсутствие огня, создать атмосферу тепла и уюта. Парис сидел, обмякнув, на стуле. Неопределенность томила его, бездействие угнетало. Он хотел хоть что-то делать – либо сражаться, либо развлекаться. Троил вскочил со стула.

– Как бы я хотел оказаться на твоем месте, Парис! – Он отбросил прядь светлых волос со лба. – Ты вовремя успел родиться, ты старше, ты свободен.

– Ох уж эти жалобы юности! – рассмеялся Парис. – Все хотят быть старше и слишком поздно понимают, что главная привилегия – это юность.

– Не понимаю тебя, – пробормотал Троил. – Что в этом завидного – быть младшим? Младший всегда идет последним.

– Или первым. У него всегда особенное место.

– Вот еще! – Троил поставил кубок с вином на стол. – Что тут особенного?

– Я тоже была младшей в семье, – заговорила я. – Мне очень нравилось быть младшей. Я наблюдала за братьями и сестрой и выбирала свою линию поведения. В каком-то смысле они примеряли разные одежды, а я отбирала то, что подходит мне.

– Никогда человеку не подойдет чужая одежда – как и чужая жизнь, – ответил Троил. – Это бессмысленная примерка.

– Троил, успокойся, – сказал Парис. – Ты должен находиться в безопасности. Почему ты должен рисковать собой из-за моей… женитьбы?

Мне показалось, он хотел сказать «из-за моей глупости».

– Твоя женитьба не является больше твоим личным делом. Она касается нас всех.

Последовало тяжелое молчание. Троил сказал правду.

В мегарон вошел Гилас. Он помахал рукой в знак приветствия, шел с веселым видом, хотя его отца все ненавидели, а его появление считали недобрым предзнаменованием. Он остановился возле очага и стал рисовать палочкой на пепле.

– А тебе известно что-нибудь об этом пророчестве? – Троил умоляюще посмотрел на Париса.

– Да.

– Расскажи мне.

– Нет. Оно может напугать тебя.

– Больше всего меня пугает жизнь в неизвестности, под страхом пророчества, о котором знают все, кроме меня. Разве это не возмутительно? Почему все знают, а я, которого это напрямую касается, ничего не знаю?

– Часто бывает, что человек, узнав о пророчестве, сам способствует тому, чтобы оно исполнилось.

– Избавьте меня от неизвестности! – воскликнул Троил, его лицо покраснело. – Я клянусь, что буду избегать этого, но сначала я должен узнать – чего!

– Ну что ж, хорошо! – ответил Парис. – Пророчество гласит: если Троил доживет до двадцати лет, Троя не падет.

Троил улыбнулся.

– Вот что! Сейчас мне четырнадцать. Значит, я не смогу участвовать в боях еще шесть лет!

– Да. По-твоему, это очень долго?

Я хочу сражаться, как все! Неужели я должен ждать еще шесть лет?

– Должен, если не хочешь стать причиной гибели родного города, – кивнул Парис.

– Это несправедливо! – простонал Троил. – Почему ответственность за судьбу города возложена на меня? По какой причине?

– Без причины, – не удержалась я, как человек, которого боги использовали в своих играх. – Богам не нужна причина, чтобы возложить на нас непомерное бремя.

Троил уронил голову на локти. У него были очень длинные руки и ноги, он продолжал расти. Судя по всему, он будет самым высоким из сыновей Приама.

– Значит, мне нельзя даже скакать верхом в поле. Ведь это небезопасно. Все, что мне дозволено, – это водить лошадей на водопой к колодцу. И спортом тоже заниматься нельзя, да? Я ненавижу свою жизнь.

– Никогда так не говори. Это преступные слова. – Парис наклонился и потрепал брата по волосам. – Троил, наберись терпения. Война не продлится долго. Все говорят, что к зиме греки оставят свой лагерь и уплывут. Их попытки взять крепость просто смешны. Все не так плохо.

– И все равно… Это несправедливо. Ненавижу свою жизнь. – Троил вздохнул.

В юности часто так говорят. Я не могла удержаться от смеха. Говорят, им ненавистна собственная жизнь, а на самом деле это значит, что им не терпится перешагнуть из детства во взрослость.

Троил ушел. Как младший сын, он жил в родительском дворце, у него не было еще своих покоев. Я поставила бокал с вином и обняла Париса, который сидел на стуле. Он был всего тремя годами старше Троила, но казался совсем зрелым человеком[292]292
  Согласно Гомеру, с момента бегства Елены из Спарты до начала Троянской войны прошло 10 лет, значит, в описываемый период Троилу было никак не меньше 24 лет, а Парису – 27, а не 17. (Прим. ред.)


[Закрыть].

Возможно, это объяснялось тем, что до поселения во дворце ему с детства приходилось заниматься делом, отвечать за стадо. Возможно, это объяснялось благородством, с которым он простил своих родителей. Но как бы то ни было, в свои семнадцать лет он был не мальчиком, но мужчиной. В гораздо большей степени мужчиной, чем Ахилл, со всеми его мускулами и доспехами, хотя их разделяло не больше года.

Я повернула Париса лицом к себе. Моя любовь к нему не имела границ. Он являлся подлинным сокровищем Трои. Мне казалось, что трон Приама должен перейти к нему. Из всех сыновей Приама он больше всех заслуживает быть наследником.

– Парис, любимый, – прошептала я.

Он неловко рассмеялся, показав глазами на Гиласа – тот словно замер, поэтому мы забыли о его присутствии.

– Спокойной ночи! – встрепенулся Гилас, смущенный, поклонился и выскочил из зала.

– Прощай, прощай, – кивнул ему вслед Парис и улыбнулся. – Ушел наш соглядатай. Он всегда сидит так тихо, что о нем забываешь.

При этих словах у меня в голове шевельнулась тревожная мысль, хотя и смутная.

– Может, он это делает нарочно, – сказала я.

Я всегда в присутствии Гиласа чувствовала стеснение, несмотря на его безобидный вид.

– Несчастный мальчик, – ответил Парис. – Все испытывают к нему неприязнь из-за отца, но ведь сын не может отвечать за поступки отца.

Я села к нему на колени.

– Знаешь, какая у тебя самая благородная черта? – спросила я, целуя его сначала в одну щеку, потом в другую. – Твое сострадание к людям.

– Вряд ли это большое достоинство для воина, – усмехнулся Парис.

– Я не о воинском достоинстве говорю. О человеческом.

Мы прижались друг к другу, ощущая себя здесь в безопасности. Перед нами не стоял вопрос, в какую спальню пойти. Нарушив обычай иметь спальню для царевича и спальню для царевны, мы сделали в своем дворце только одну спальню: общую – и никогда об этом не пожалели.

– Я не вынесу разлуки с тобой, – шепнула я Парису.

– Я тоже. Мы и не разлучимся никогда.

Подумать только, что послушайся я голоса рассудка – и была бы сейчас далеко-далеко от него, в Спарте, и не могла бы коснуться его, услышать голос, увидеть несравненные глаза, сияющие молодостью и счастьем.

– Парис, пусть они исчезнут.

– Кто?

– Враги. Все наши враги.

– Они исчезнут, обратятся в прах. А наша любовь переживет их.

Я обняла его. Вот за что я так любила его: он был целиком, полностью предан настоящему мгновению. А настоящее мгновение – это все, что есть у нас, смертных, и нанизывать одно упоительное мгновение на другое – это единственный способ прожить полную жизнь.

Было по-прежнему тихо. Греки словно испарились после первого штурма. Хотелось думать, что они готовят корабли к обратному плаванию, что опасность миновала. Однако троянцы все так же охраняли бастионы, и работы по укреплению западной стены продолжались.

Сжатые городскими стенами, под жарким солнцем горожане скисали, как молоко. В домах то и дело вспыхивали ссоры и прорывались на улицы. Обреченные проводить много времени друг с другом в замкнутом пространстве, люди, если только они не являются страстными любовниками, устают и раздражаются. Невозмутимое спокойствие сохраняли только старейшины – соратники Приама, которые каждый день шаркали по улицам к нему на совет. Затишье поддерживало их дух, позволяя воображать себя воинами. Пока не грянул бой, каждый вправе считать себя героем.