Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

Мой долг еще не исполнен. Я полагал, что мои обязанности закончатся с отбытием римлян, но нет. Для тех, кто остается в живых, предел обязанностей не обозначен так четко, как для тех, кто предпочел смерть. Жизнь продолжается и предъявляет новые требования к нашей преданности и верности.

Долг памяти и простая человеческая порядочность заставили меня последовать за царскими детьми в Рим. Я проследил, пусть с отдаленного расстояния, за их судьбой. Похоже, я обречен служить царице и после ее ухода – гораздо дольше, чем мог себе представить, когда давал ей обещание.

Итак, я отправился в Рим. Я прибыл туда в разгар лета. Детей поселили у многострадальной Октавии, и мне случалось видеть их во время вечерних прогулок по Палатину. Они играли со своими единокровными родственниками, другими детьми Антония. Должен признать, выглядели они ухоженными и довольными. Октавия растила девятерых детей: не только своих, но и всех отпрысков ее мужа, рожденных Фульвией и привезенных из Египта. Подчас к этой разновозрастной компании – от девятнадцатилетней Марцеллы до шестилетнего Филадельфа – присоединялась и единственная дочь Октавиана Юлия.

Полагая, что так будет лучше, я не давал о себе знать, а лишь незаметно скользил по краям их жизни, подглядывая из-за ограды дома Октавии. Октавиан не спешил. Он возвращался долго, с продолжительными остановками, и лишь по прибытии, в марте, занялся подготовкой к триумфу. Точнее сказать, к триумфам, ибо их намечалось три, и праздновать предстояло три дня. Он остановил свой выбор на месяце, который римляне называли секстилием, – именно в этом месяце пала Александрия. Октавиан намеревался пройти в торжественном шествии по улицам Рима в тот же день, когда погребальная процессия царицы прошла по Александрии. Октавиан любил подобные символические соответствия.

В ожидании его возвращения город выдумывал новые почести для него и новые способы к нему подольститься. Сенат издал указ, объявляющий день рождения Антония проклятым днем и запрещающий называть кого бы то ни было сочетанием имен «Марк» и «Антоний». Это имя стерли со всех монументов и памятных таблиц, словно его никогда не существовало. А вот день падения Александрии был объявлен всеобщим праздником, причем жителям Александрии было особо предписано отмечать его как начало новой эры. Октавиана пожизненно наделили полномочиями трибуна, обязали граждан на всех пирах, публичных и частных, возглашать здравицы в его честь и пить за его здоровье.

Как раз тогда напомнил о себе уже подзабытый старина Планк: он измыслил для Гая Юлия Цезаря Октавиана Divi Filius новый титул – Август, то есть «возвеличенный богами». По существу, это было обожествление, но завуалированное, чтобы поменьше раздражать старую республиканскую знать: вроде бы и не явное, но возвеличивание. Октавиану новый титул понравился. Он присоединил его ко множеству почетных званий, сыпавшихся на его увенчанное лаврами чело, а со временем стал именоваться императором Цезарем Августом. Имена, доставшиеся ему от родителей, отошли на задний план и больше почти не упоминались.

Подобно Цезарю, он получил право назвать в свою честь месяц. Полагали, что Октавиан, как и Цезарь, выберет месяц своего рождения (сентябрь), но нет. Он предпочел секстилий – в память о своей величайшей победе. Этот месяц переименовали в август.

Таким образом, тринадцатого, четырнадцатого и пятнадцатого августа по улицам Рима предстояло пройти триумфальным процессиям императора Августа. Поговаривали, что своим великолепием они превзойдут даже триумфы Цезаря. Гораций и Вергилий не преминули сложить по этому поводу хвалебные вирши. Предполагалось, что празднества станут незабываемыми.

Постараюсь описать эти шествия по возможности кратко и просто – благо хронистов у Октавиана хватит и без меня. Я тоже никогда не забуду те дни, но по особым, личным причинам.

Самым скромным из трех было первое шествие, знаменовавшее собой победу над Иллирией. В процессии провели трех плененных вражеских вождей, пронесли отбитых у противника орлов, что были потеряны Габинием много лет назад, и транспаранты, возвещающие о победах в Паннонии и Далмации, а также над некоторыми германскими и кельтскими племенами. Весталки вышли за городские стены, чтобы встретить триумфальную колесницу и сопроводить ее в Рим, а позади колесницы вместе с солдатами шли сенаторы.

Второе шествие, посвященное победе при Актии, провели с большей пышностью. Правда, пленных римлян от участия в процессии избавили, а провели лишь выступивших на стороне Антония царьков и вождей, большая часть которых вообще не участвовала в битве – они пустились наутек еще до начала сражения. Вот так гениально переписывается история! Например, пришлось шагать бедным Адиаториксу Галатскому и Александру из Эмессы, которых и рядом с местом битвы не видели. Агриппа за свои достижения был удостоен почтенного голубого транспаранта: надпись провозглашала, что отныне в честь дня победы при Актии каждые четыре года будут устраиваться священные игры, соперничающие с Олимпийскими. Носовые украшения захваченных кораблей – от «четверок» до «десяток» – были водружены на платформу и выставлены на всеобщее обозрение на Форуме.

И вот наконец настал день александрийского триумфа – самого блистательного и грандиозного. В нем, как и раньше, участвовали весталки, сенаторы и солдаты, но они терялись на фоне великого множества поразительных трофеев. По Священной дороге провели тяжко ступавших гиппопотамов и носорогов, Форум буквально запрудили толпы пленников в экзотических нарядах, подводы с награбленным добром тяжело громыхали по камням. Я уже говорил, что себе лично Октавиан взял из дворца лишь агатовую чашу, но это не значит, что Рим не наложил руки на сокровища побежденной страны. Золота в город привезли столько, что это привело к немедленному падению ставок с двенадцати процентов до четырех. За трофеями везли аллегорическое изображение Нила с семью рукавами Дельты, а следом на платформах – статуи, похищенные из египетских храмов.

За ними на колеснице ехал сам Октавиан. Обычно венец над головой триумфатора держал раб, но Октавиана чествовали как завоевателя мира, и венец красовался на его челе.

А затем – о позор! Позади колесницы в золотых цепях шли Селена и Александр с маленьким Филадельфом между ними. Их сопровождало огромное изображение их матери, чьи руки обвивали змеи.

Лик ее был неистов, глаза пылали, кулаки судорожно сжимались. Предполагалось ли, что она изображена умирающей? Да, царица возлежала на ложе, но не бессильно и вяло: весь ее облик лучился мощью и целеустремленностью. Хотел ли Октавиан показать, сколь опасным врагом являлась она при жизни и какую угрозу представляла для Рима? Как бы то ни было, зрелище исторгло у толпы громовой рев восторга. Что это было – знак восхищения ею или радость по поводу ее гибели? Скорее всего, и то и другое. Змеи наводили на мысль об Исиде и о смерти царицы. Так или иначе, ее достоинство не пострадало. Она сумела избежать участия в триумфе Октавиана, причем сделала это так, что он счел необходимым в день своего торжества воздать ей должное как врагу, заслуживающему уважения. Позади выразительной фигуры шествовал актер, громогласно декламировавший стихи Вергилия.

 
Смерть утонченную ты предпочла, словно слабости женской не зная,
Ты не пустилась бежать, обменяв на чужбину Египет,
Нет – лишь взглянув на дворец, что покинут тобою, с печальной улыбкой
Аспида в руки взяла ты, несущего смерть неизбежно.
Миг – и уж в венах твоих яд смертельный, погибель несущий мгновенно.
Рьяно жила и была ты столь же неистова в смерти,
Трона лишившись и власти, ты все же осталась великой царицей
И не почтила триумфа чужого. О нет, Клеопатра.
 

По завершении шествия Октавиан сошел с колесницы и направился к детям. Обычных пленников после этого уводили в темницу, где предавали смерти через удушение, в то время как триумфатор совершал благодарственный обряд в храме Юпитера Капитолийского. Однако дети Антония и Клеопатры поднялись по ступеням святилища вместе с Октавианом, а когда церемония закончилась, вернулись в его дом.

Однако до окончания официальной церемонии оставалось совершить еще два ритуальных действа. Двери храма Януса затворили, что символизировало окончание войны, и Октавиан направился в храм Цезаря, дабы совершить перед его статуей обряд посвящения ей победы и поднесения египетских трофеев. Потом наступило время празднования: состязания, представления, песни, танцы, обжорство и пьянство. Описывать это нет смыла: веселящийся народ везде одинаков. Но я сумел протиснуться сквозь толпу к возведенному Цезарем на его новом Форуме храму Венеры Прародительницы.

Мне хотелось посмотреть… Конечно, было бы удивительно, но… В конце концов, Октавиан, в этом ему не откажешь, умел удивлять.

И он все-таки удивил меня – приятно удивил. Ибо золотая статуя Клеопатры, изображенной в виде богини и возлюбленной, находилась там, где семнадцать лет назад ее поместил Цезарь. Представшая на Форуме в образе врага, здесь, в доме Цезаря, она продолжала властвовать в блеске и славе. Столь высоко было почтение к Цезарю, что никто не дерзал покуситься на статую. Не исключено, что за этим крылось и нечто большее. Возможно римляне, более всего восхищавшиеся отвагой и силой духа, втайне желали почтить свою величайшую соперницу и сохранить ее здесь на долгие годы в знак уважения.

И вот я снова обращаюсь к тебе, мой друг, моя царица. Как ни странно, смерть не мешает нам беседовать с теми, кто нас покинул. Точнее сказать, в этом мы проходим несколько стадий. Сначала, пока пропасть времени между нами не столь велика, кажется, будто ушедшие где-то совсем рядом, у нас за спиной. Потом, вследствие нашей печали, раздумий, созерцания гробницы и ощущения пустоты там, где недавно был близкий человек, между нами возникает преграда. Однако время, подобно неутомимой воде, рано или поздно размывает ее, и мы возвращаемся к начальной стадии – к близости в разлуке.

Именно так и случилось у меня с тобой. А поскольку преграды между нами не стало, я получил возможность отправиться в путешествие, которое ты мне поручила совершить.

О да, эти свитки объемны и весомы. Для них требуется основательное хранилище – ведь их десять, а точнее двадцать, поскольку ты настояла на изготовлении копий для кандаке. Ты прекрасно понимала: чтобы воспоминания сохранились, надо позаботиться о дополнительных экземплярах.

Я с удовольствием воспользовался предлогом и на время покинул Александрию, в этом ты мне удружила. Я приобрел чрезмерную известность в качестве целителя, поскольку в свое время служил личным врачом царицы. Кроме того, мне приписывали особые познания по части змей (хотя, как ты знаешь, к этому я не имел ни малейшего отношения), а заодно и чудесное спасение Мардиана. Его-то я лечил, но помогло ему, как уже сказано, не столько мое искусство, сколько собственная тучность. Так или иначе, известность мне досаждала, и возможность отбыть туда, где меня не знают, казалась все более привлекательной. И что могло быть лучше, чем поездка в Мероэ?

Проплывая по каналу, а потом по Нилу, я не мог не вспомнить наше детское путешествие. Египет не меняется: те же пальмы, те же глинобитные хижины, те же пирамиды. Так приятно увидеть их снова. Оказавшись здесь, ниже Мемфиса, я задался вопросом: а слышал ли хоть кто-то из местных жителей про Октавиана, провозгласившего себя новым фараоном?

Да, он принял на себя и этот титул, выказывая себя твоим наследником, – ну, не смешно ли? Тем не менее он претендует на это. Раз Александр, Селена и Филадельф воспитываются в его доме, он считает, что породнился с тобой и с династией. Насколько я понимаю, в храмах уже появились его изображения в виде фараона в двойной короне, совершающего подношения Осирису и Хору. Но осматривать эти фрески у меня нет желания.

О Египет, вечный Египет. Он всегда был и остается уникальным. Новый «фараон» объявил страну римской провинцией с особым статусом, так что для ее посещения обычному римскому гражданину требуется специальное разрешение. Октавиан решил сохранить Египет прежним, но только для себя. Корнелий Галл назначен управлять нашим хозяйством, но без полномочий правителя. В Египте сейчас нет правителя.

Бесконечные изгибы реки, крокодилы на отмелях, храмы, прибрежные пески, заросли папируса и широкое лоно Нила, простирающееся в глубь Африки. Как легко забыть обо всем и закружиться в водовороте времени.

Я проплыву без остановки мимо Фил, направляясь прямиком в Мероэ. По слухам, у Первого порога между нубийцами и римлянами возникают трения, и мне кажется, что разумнее сначала, пока ситуация не осложнилась, побывать на юге. Кроме того, должен признаться, у меня есть и личный интерес: я намерен побеседовать с лекарями Мероэ и раздобыть образцы некоторых местных целебных растений. Мне давно хотелось их заполучить.

И вот я на месте. Путешествие заняло пять месяцев, оно включало в себя преодоление порогов и оказалось не таким уж легким предприятием. Но, так или иначе, сейчас передо мной городские стены, а на берегу не протолкнуться от любопытствующих. Остается лишь надеяться, что кандаке жива и правит по-прежнему. Странно, но почему-то кажется, что удаленность обеспечивает долговечность.

Она приняла меня. Она жива, хотя и мучается артритом – тяжело, но с величавым достоинством перемещает свое тучное тело по дворцовым покоям. О тебе и твоем столь давнем, но памятном визите кандаке говорила с восторгом.

– Однако я, – сказала она, покачивая головой, – предупреждала царицу, что не стоит иметь дело с римлянами. Я предлагала ей заключить союз со мной.

Она сидела на крепкой скамье с толстыми ножками, а сундук со свитками стоял рядом.

– Думаю, тут дело не столько в царице, сколько в римлянах. Они просто не могли оставить ее в покое, – ответил я.

И это была правда.

– А еще я обещала, что, когда римляне предадут и погубят ее, я за нее отомщу. И я сдержала обещание! – Кандаке торжественно кивнула и поднесла палец к левой глазнице. – Правда, мне пришлось отдать римлянам глаз.

При виде удивления и непонимания на моем лице она пояснила:

– Они задумали вместе с остальным Египтом прибрать к своим загребущим рукам и Филы. Наше святилище, а заодно и земли к югу от порога. Объявили, что территория находится под их протекторатом, и даже водрузили в храме мерзкого идола – статую своего вождя Октавиана. Я с этим смириться не могла. Нет, не могла. Такого терпеть нельзя!

Она поднялась – медленно, словно гора встала на ноги.

– Я покажу тебе, что мы сделали.

Подобно острову, таинственным образом плывущему по морю, кандаке проплыла по просторным залам и привела меня к внешнему дворику перед дворцовым храмом. Там она отдала своим приближенным какой-то приказ на их языке, и те исчезли, но скоро вернулись с лопатами. Они стали копать.

– Когда моя армия атаковала Филы, Асуан и Элефантину, пуская кровь римлянам, отдельный отряд лучников я послала в храм. В сражении я получила рану в глаз, который потом ослеп. – Кандаке произнесла это с гордостью, словно считала рану наградой. – Но ничего, я хорошо вижу и одним глазом.

В подтверждение сказанного ее глаз яростно сверкнул.

– О, мы рассеяли их и обратили в бегство, – продолжила она, – но не удовлетворились этим. Нет! Мы сделали еще и вот что.

Кандаке указала на яму, вырытую ее людьми перед храмом. Я разглядел в глубине какой-то округлый зеленый предмет.

Когда люди с лопатами отчистили его от земли, стало ясно, что это позеленевшая от патины бронзовая голова. Работники вытащили ее из ямы и поставили на землю. Она зловеще таращилась на нас, и с нее осыпался приставший песок.

То была огромная голова Октавиана с неестественно белыми глазами, выделявшимися на фоне тусклой позеленевшей бронзы. Сделанные из алебастра, они казались побелевшими от бессильной ярости.

– Мы обезглавили одну из тех его статуй, которые он нагло установил в наших святилищах, увезли голову с собой и совершили над ней ритуал осквернения, помочившись на него перед храмом в ознаменование нашей победы.

Эти слова сопровождались красноречивым жестом. Признаться, в этот момент я почувствовал, что нахожусь в совсем чужом мире.

– Теперь твоя царица отомщена и может спать спокойно, – заявила кандаке, горделиво задрав подбородок.

– Воистину так, – согласился я.

Высказывать сомнения мне показалось неразумным.

Во всяком случае, под ее присмотром твои свитки будут в полной безопасности.

Теперь в Филы. Там я исполню наконец торжественно данное тебе обещание, последнее мое обязательство.

Вот тогда ты действительно сможешь спать спокойно, зная, что все устроено в соответствии с твоей волей.

Разумеется, учиненный нубийцами погром привел римлян в бешенство, и они планируют ответные меры. Но сейчас им не до того – надо восстанавливать разрушенное, возмещать нанесенный ущерб. Я своими глазами видел обезглавленную статую Октавиана с обрубком шеи: она лежит на внешнем дворе, перед великим храмом Исиды.

Но я не хотел больше думать об Октавиане, равно как ни о чем другом, кроме этого небольшого острова с его изысканным храмом – святилищем Исиды. Белый и достаточно маленький, чтобы мой взор мог вобрать его целиком, он был великим достижением Птолемеев, знаком обручения между Египтом и знаменитой династией, занявшей трон завоеванной страны. На этих стенах высечено изображение твоего предка Птолемея Пятого, а твой отец Птолемей Двенадцатый красуется на пилонах, охраняющих внутреннее святилище. А внутри, под покровом сумрака, стоит великая статуя твоей божественной матери Исиды. Там я оставлю твое наследие. Ты доверила свитки мне, дабы я доверил их ей. А заодно оставлю и свое собственное жалкое приложение. Твоя история пришла к завершению, так пусть же пребывает там, где должно.

Весь этот храм – твой. Здесь, в невидимом для меня алькове, ты сочеталась священными узами с Цезарем. Здесь ты пребудешь вовеки, недосягаемая для все истребляющей руки Рима.

Старый жрец принял у меня свитки, не задавая вопросов. Он показал тайник в пьедестале огромной статуи Исиды, предназначенный для хранения священных реликвий. С огромным почтением жрец поместил туда все десять свитков. Он ждет вот этого, последнего, но старик умеет ждать. Он терпелив, очень терпелив. Я готов поверить, что он пребывает здесь с воцарения первого Птолемея.

Затем он показал мне сокровище: твое изваяние, вырезанное из тамариска. Оно выполнено в полный рост с таким правдоподобием, что чувственные изгибы и живые цвета на миг едва не заставили меня поверить, что я и вправду вижу тебя. Этот миг одарил меня восторгом и болью.

Жрец сказал, что под тонкими пластинками золота дерево может сохраняться веками, и твоя статуя будет объектом поклонения вместе со статуей Исиды. У тебя уже сейчас есть преданные поклонники, являющиеся в святилище, дабы засвидетельствовать свою верность.

Порой мне кажется, что неправильно заключать живое дышащее дерево в футляр из неподвластного времени сурового золота. Но что поделать? Это превратит тебя в богиню, поможет обрести нетленность и править вечно, воцарившись в людском воображении.

Жрец говорит, что слово «Филы» представляет собой искаженное на греческий манер египетское «пилак», что означает «конец». Некогда этот остров обозначал конец владений фараонов, конец Египта, предел нашего самосознания. Теперь он стал концом твоего пути, местом упокоения твоих мыслей, твоих деяний, твоей жизни, оберегаемых богами от проклятия небытия. Здесь, в объятиях Исиды, ты не умрешь никогда.

Теперь я поверил в это и уступаю тебе с радостью.

Маргарет Джордж
Тайна Марии Стюарт

Скотту Джорджу

1920–1989

Любимому отцу, другу и учителю

Видеть затмения солнца и луны, наблюдать за ловлей диких слонов и заклинанием змей и прозревать тщету любой премудрости значит понимать, что судьба всегда правит безраздельно.

Индийская пословица

©Савельев К., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

В моем конце мое начало
Англия, 1587

Глубокой ночью, когда все свечи, кроме одной, были погашены и везде воцарилась тишина, женщина бесшумно подошла к столу и опустилась на стул. Справа от себя она поставила единственную свечу и, словно стараясь не шуметь, на крышке стола очень медленно расправила бумажный свиток. Бледной рукой с длинными изящными пальцами, которую французский поэт Ронсар однажды назвал «деревом с неровными ветвями», она придерживала левую сторону свитка. Ее рука казалась молодой, словно у пятнадцатилетней девушки. При взгляде с противоположной стороны комнаты, освещенной лишь одной свечой, лицо женщины выглядело таким же молодым, как и рука. Но если присмотреться, то за миловидными чертами явно угадывались складки и морщины – кожа на высоких скулах, вокруг длинного горделивого носа и миндалевидных глаз уже не была такой упругой, как раньше. Все-таки время взяло свое, хотя следы былой красоты остались неизменными.

Подняв руку с красовавшемся на пальце элегантным кольцом, ухоженный вид которой резко контрастировал с осунувшимся лицом, женщина протерла припухшие от усталости тяжелые веки. Потом она вздохнула, обмакнула перо в чернильницу и начала писать.

Генриху III,

христианнейшему королю Франции.

8 февраля 1587 г.

Monsieur, mon beau frиre, estant par le permission de Dieu…

Дражайший царственный брат, по воле Божьей и за мои грехи я оказалась во власти моей кузины, королевы Англии, от чьих рук в течение почти двадцати лет я претерпела многое. В конце концов она и ее придворные приговорили меня к смерти. Я просила принести мои бумаги, которые они забрали, чтобы можно было составить завещание, но не смогла вернуть ничего ценного или даже получить отсрочку для беспрепятственной работы над завещанием либо распорядиться о том, чтобы после смерти мое тело доставили в Ваши владения, где я имела честь быть королевой, Вашей сестрой и давней союзницей.

Сегодня после обеда мне сообщили приговор: меня казнят как преступницу в восемь часов утра. У меня нет времени подробно рассказать Вам обо всем, что произошло, но если Вы выслушаете моего врача и других моих несчастных слуг, то узнаете правду, как и то, что я, слава богу, не боюсь смерти и клянусь в своей невиновности в любых преступлениях, даже если меня использовали как орудие для их совершения. Католическая вера и утверждение моего данного Господом права на английский престол – вот две причины, по которым меня приговорили к смерти.

Она перестала писать и замерла, глядя прямо перед собой, словно ее ум внезапно утратил способность облекать мысли в слова или же они закончились. Французский язык успокаивал и убаюкивал. Даже ужасные вещи, написанные по-французски, не казались настолько отвратительными. Он не могла и не осмеливалась перевести их на шотландский.

Ce porteur et sa compaignie la pluspart de vos subiectz…

Податель письма и его спутники, большей частью Ваши подданные, будут свидетелями моего смертного часа. Мне остается умолять Ваше христианнейшее Величество, моего шурина и давнего союзника, который всегда заявлял о своей любви ко мне, предоставить доказательства Вашей доброты в следующих вещах. Во-первых, проявите милосердие, выплатив моим несчастным слугам должное жалованье; это бремя на моей совести, которое только вы можете облегчить. Во-вторых, распорядитесь о вознесении молитв Господу за женщину, носившую титул христианнейшей королевы Франции и умершую католичкой, лишенной всех своих владений.

Я осмелилась послать Вам два драгоценных камня, талисманы против болезней, веруя в то, что Вы будете пребывать в добром здравии и проживете долгую и счастливую жизнь. Примите их от Вашей любящей невестки, которая в преддверии смерти выражает самые теплые чувства к Вам. Если Вам будет угодно, то ради спасения моей души и ради Иисуса Христа, которому я буду молиться за вас перед смертью, я прошу, чтобы из моих средств, оставшихся под Вашим управлением, было выделено достаточно для заупокойной мессы и традиционной милостыни.

Среда, в два часа утра.

Ваша любящая и преданная сестра,

Marie R. [183]183
  Королева Мария (Marie Reine) (фр.). – Здесь и далее примеч. пер.


[Закрыть]

Королева Шотландии

Она отложила перо и моргнула. Потом осторожно прижала два маленьких тома к краям свитка, чтобы письмо не свернулось. Каждое ее движение было изящным, но усталым. Тонкие длинные пальцы вытянулись еще раз и замерли. Она задула свечу.

Медленно подойдя к кровати с другой стороны комнаты, женщина легла, не снимая одежды, вытянулась во весь рост и закрыла глаза.

Дело сделано, подумала она. Жизнь, начавшаяся посреди бедствий, постигших Шотландию, следовала за злосчастной судьбой страны, и теперь все кончено.

Уголки ее губ приподнялись в слабом подобии улыбки. «Нет, это со мной покончено. Или, вернее, меня прикончат. О, Иисус, дай мне сил!»