Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

В утреннем свете оставшаяся позади обитель Святого Свитина казалась нам такой же призрачной, как и перенесенные недавно испытания. Подобные события стоят особняком за пределами нашей обычной, размеренной жизни. Поэтому меня неприятно поразили занудные речи Кромвеля, который ехал рядом и без конца бубнил о том, что необходимо срочно принять закон о закрытии монастырей. Дескать, обитель Святого Свитина – всего лишь умеренный пример и порой в монастырях царит еще бо́льшая распущенность, а их по всей Англии более восьмисот. Он упорно добивался разрешения о наложении ареста на их имущество.

Стремление разогнать монахов явно превосходило заботы об их нравственности. И такая страсть к разрушению тревожила меня.

– Не сейчас, Крам! – бросил я резко; мои слова впечатались в ясный морозный воздух, и каждое из них, казалось, моментально обросло льдом.

Неужели этот болван не понимает, что я думаю сейчас лишь о встрече с дочерью, которую не видел почти два года? С любимой дочерью, упорно не желавшей понять меня. Человеческие чувства Кромвель попросту не брал в расчет. За исключением тех, что использовались для уничтожения других людей.

Да, я ужасно переживал и волновался, громкий стук моего сердца заглушал урчание в пустом желудке. Бьюли становился все ближе, и меня переполняли радость и ужас предстоящего свидания. Я увижу Марию, мы поговорим, все трудности будут разрешены, ибо любовь может преодолеть любые преграды.

* * *

Бьюли – прекрасная королевская резиденция, Хэмптон-корт в миниатюре. По моему приказу Марию перевезли сюда, разделив с матерью, дабы Екатерина уразумела, как изменились времена. Но в основном они изменились для вдовствующей принцессы; мне не хотелось отнимать у Марии прошлое. Не желал я и удалять ее от моего двора. Как и раньше в Ладлоу, моя дочь жила здесь с многочисленной свитой и вела жизнь принцессы. У нее было несколько сотен придворных, что подобало ее предполагаемому титулу.

Бьюли уже давно показался на горизонте; красно-кирпичные башни вызывающе пронзали синеву небес. Издалека завидевшие наше приближение дворовые слуги принялись расчищать дорогу, разбрасывая снег во все стороны. Его белоснежные хлопья сверкали на солнце.

Для начала нам предложили подождать в караульной башне. Неожиданный королевский визит привел всю челядь в страшное замешательство, каждый выслуживался как мог. Этого мне как раз хотелось избежать.

– Нет, мы лучше сразу пойдем дальше! – заявил я.

В облицованной плитками приемной было пусто, не считая застывшего в благоговейном страхе юного пажа.

– Ваша милость… ваше величество… – лепетал он.

– Могу я видеть камеристку (какой же титул назвать?)… моей дочери?

Леди Купей, управляющая всеми делами Марии, вплыла в зал, поправляя съехавший набок головной убор. Увидев меня, она рухнула на колени.

– Ваше величество…

– Давайте без церемоний. Я желаю поговорить с дочерью, – сказал я, поднимая ее. – Остальные будут рады погреться у камина и разделить с вами трапезу. По-моему, время как раз близится к обеду.

В воздухе действительно витали ароматы пекущегося хлеба и жаркого. Мои продрогшие и изголодавшиеся спутники, должно быть, упивались ими в предвкушении. А мой голод подавляло желание видеть Марию.

– Да, ваше величество.

– Тогда пригласите леди Марию, – приказал я, отпуская камеристку, – а я подожду ее в уединении святого места.

В скромной молельне дворцовой церкви стояли скамеечки для молитв. Со стен на меня смотрели лики святых. А под образом Богоматери лежали два камня. Это удивило меня.

Дверь открылась. Вошла Мария.

«Она стала женщиной».

Эта нежданная, непредсказуемая мысль вихрем пронеслась в моей голове.

– Мария!

Мы обнялись. Слегка отстранившись, я взглянул на нее.

В нашу предыдущую встречу она выглядела еще ребенком, хотя тогда, сжигаемый безумной страстью к Анне, я мало что замечал. В шестнадцать лет лицо дочери еще хранило некоторые детские черты, черты знакомой мне с младенчества девочки.

В восемнадцать лет от них не осталось и следа. За время нашей разлуки она совершенно преобразилась.

– Ваше величество.

Она низко склонилась.

– Нет. Называйте меня отцом, – решительно возразил я.

– Как вам угодно. – Ее тон, благопристойный и холодный, говорил о многом.

– Мария, я… очень рад видеть вас.

Мне хотелось снова обнять ее, поболтать с ней, как раньше, посмеяться.

– И я рада видеть вас.

Все та же благопристойность. Неужели так необходимо держаться с чопорной строгостью, точно мы на мессе?

– Дайте же мне посмотреть на вас.

Вечная родительская просьба.

Передо мной стояла миниатюрная стройная женщина. Серые глаза подчеркивали белизну ее лица. Цвет золотистых волос начал меняться, как в свое время у Екатерины. От меня Марии досталась самая непривлекательная черта – маленький рот, который ее не красил. Когда она поджимала тонкие губы, они морщились. Однако наряд ее был прекрасен, и, хотя еще не наступило обеденное время, Мария надела изысканные драгоценности. Она вообще держалась с королевским достоинством и взирала на меня с полнейшей невозмутимостью, ни разу не опустив глаз. Родительские черты воплотились в ней в поразительном и чудесном смешении.

– Вы удовлетворены моим видом? – произнесла она тихим неприветливым голосом, словно хотела напомнить: я сама по себе и мое близкое родство с вами не играет особой роли.

– Совершенно, – просиял я.

С явной неохотой она сдержанно улыбнулась в ответ.

Мария насторожена, и тут виноват я. Нужно немедленно успокоить ее.

– Мария, я так… соскучился…

Клянусь, я никогда не говорил более искренне. Сердце выкидывает странные фокусы; любовь в нем вспыхивает совершенно непредсказуемо, и оно, вопреки разуму, принадлежало Марии.

– И я тоже, ваше величество.

Она сцепила свои белые руки.

– Вы могли вернуться ко двору, – напомнил я.

– При дворе правит… О нет, это невыносимо!

Не спрашивая дозволения, Мария отвернулась, разразившись бурными рыданиями.

– Нет, я не могу приехать туда, – отрывисто говорила она сквозь слезы, – прошу вас, позвольте… если я куда-нибудь и поеду, то только к матери!

Это невозможно. Вокруг Екатерины объединилось множество заговорщиков… Если рядом с ней будет Мария, вместе они станут мощнейшим магнитом, перед силой притяжения которого устоит редкий мятежник.

– Увы, я не могу.

– Не можете? Нет, вы не хотите! Мы с матерью давно не виделись! Долго ли еще вы будете держать нас в заточении? Но… на самом деле это неважно. Вам никогда не удастся разлучить нас! Сердцем я всегда с ней!

– А как же я? Почему вы не думаете о моем сердце? Почему отрываетесь от меня?

– Ваше сердце отдано шлюхе! Именно из-за нее вы сломали жизнь и мне, и королеве. Я должна примириться с таким положением? Вы ведь ради этого решили навестить меня? Тогда научите, как мне примириться с собой.

Она отвернулась, не дерзко и вызывающе – на вызов я мог бы ответить, – но печально.

«Нет, – мысленно произнес я, – мне хотелось увидеться с вами, убедить вас подписать присягу». Скверные резоны. Первый – эгоистичный, второй – политический.

Наше примирение оказалось невозможным. Совершенно невозможным. Отныне и вовеки Анна сделала нас врагами.

– Что это у вас за камни? – невпопад поинтересовался я, показав на странные плиты.

– Один паломник привез их из Назарета, – сказала она. – Для напоминания о том, что наш Господь ступал по обычным камням. И чтобы мы не забывали: святость и твердость идут в нашем суровом мире рука об руку.

– Мария! Вы нужны мне! Мне не хватает вас. Разве вы не способны понять меня и вернуться?

– Нет, если ради этого я должна отречься от матери, признав, что она не являлась вашей законной женой. Кроме того, я не могу оторваться и от моей духовной опоры – святой веры.

– Значит, мои притязания, взгляды, образ мыслей никогда не интересовали вас?

Неужели она так безоговорочно предана матери?

– О, я старательно изучила их. Я прочла все изданные вами прокламации, материалы парламентских заседаний и поняла все ваши рассуждения. Я знаю о вашем отлучении от церкви и очень переживаю за вас. В трактате «Assertio Septem Sacramentorum» мне ясно каждое слово. Отец, мне понятны ваши терзания, я ценю ваш возвышенный ум и духовную честность. Но вы заблуждаетесь!

Она приблизилась и мягко взяла меня за руку.

– Я не могу поддержать заблудшего, даже любя его… вопреки моему желанию!.. Ибо если он поверит в свою правоту, а я, в глубине души убежденная в обратном, последую за ним… то именно на меня падет кара Господня!

Да, нас с Марией объединяла взаимная любовь, хотя жизнь вынудила нас отказаться от нее. Ее душа горела мучительной жаждой воссоединения. Но у меня не было выбора.

– Тогда я вынужден считать вас неблагодарной, неверной дочерью! Вы должны подчиняться моей воле, поскольку я ваш законный суверен. И отныне вы не будете жить в этой резиденции. Ведь вы не принцесса, а мой незаконный ребенок, как и Генри Фицрой. Это глубоко огорчает меня, – добавил я, великодушно желая смягчить приговор. – Замечу, грех не всегда воспринимается однозначно. Но надо признать его безоговорочно, если о нем сказано Господом или в Священном Писании, несмотря на личное отношение. Ведь правда заключается в том, что ваша мать – несмотря на ее набожность – не могла стать моей законной женой.

– Зато смогла королевская шлюха! – возмущенно заявила Мария. – Сам Господь призывает посмеяться над вашим союзом!

– Не вам толковать Его Слово или говорить от лица Господа! – вскричал я. – Бросьте ваши сатанинские измышления!

– Нет, сама я ничего не истолковываю. Таковы протестанты, а я не имею с ними ничего общего! Я доверяю церковным догмам, как бы суровы они ни были.

– Я являюсь главой вашей церкви! – воскликнул я. – Такова Господня воля!

– При всем уважении, ваше величество, вы сами назначили себя главой. А не Бог.

Увы, она переступила черту. Между нами разверзлась неодолимая пропасть.

– Мне очень жаль, Мария, что вы говорите такие слова.

«Откажись от них!» – мысленно взмолился я. Мне так отчаянно хотелось ее понимания.

Она хранила молчание.

– Я знаю, что вы сказали их не подумав.

Молчание.

– Я не придам им значения.

– Нет, отец. Не стоит обманываться. Ведь я говорю правду.

Неужели хотя бы из милосердия она не могла оставить мне надежду? Иллюзию? Хотя, вероятно, иллюзии ближе к проклятию. И я слишком часто обольщался, довольствуясь ими.

– Значит, вы непреклонны? Как Мартин Лютер? – попытался я пошутить.

– Нам всем приходится бороться за свои убеждения.

Побледнев, она, однако, держалась непоколебимо и высокомерно. Куда исчезла любимая мной славная и кроткая девочка? Я потерял ее, время упущено, она выросла своенравной и упрямой. Значит, придется разговаривать с ней иначе.

– Что ж, превосходно. Подобное поведение показывает, что вы плохая дочь своему отцу. Таковой особе более не следует титуловаться принцессой, но придется удовольствоваться именем «леди Мария»… Отныне вам не понадобится огромная свита, ибо вы покинете Бьюли и отправитесь в Хатфилд, где будете исполнять роль служанки в свите законнорожденной принцессы Елизаветы… Там вы научитесь покорности и смирению, кои уготовил вам Господь.

Я ожидал возмущения, протеста. Но не дождался.

– Я покорная служанка вашего величества, – промолвила она, простершись предо мной на полу.

Как же мне хотелось склониться, обнять ее, сказать о своей любви. Но если она могла быть жесткой, то пусть узнает, что я могу быть еще тверже. Рубин разрезается алмазом.

– Безусловно, – процедил я, – я ценю ваше изъявление верности. Итак, мы постановили, что вы должны незамедлительно отправиться в Хатфилд-хаус и присоединиться к свите принцессы.

– Да будет мне по воле твоей[81]81
  Намеренно искаженная цитата из Евангелия от Луки, 1:38: «Тогда Мария сказала: се, Раба Господня; да будет Мне по слову твоему. И отошел от Нее Ангел».


[Закрыть], – сказала она.

– Прекратите извращать Евангелие! Вы оскверняете его и позорите себя! Вы не Дева Мария, девчонка, и не смейте уподоблять себя ей!

Не унаследовала ли она склонность Екатерины к чрезмерной набожности?!

* * *

На обратном пути в Лондон мои спутники силились понять причину моего неудержимо спешного отъезда. Обед еще продолжался, когда я, ворвавшись в столовую, приказал им живо проглотить то, что они успели сунуть в рот, и срочно собираться в дорогу. Я даже не присел за стол, ухватил несколько кусков мясного пирога и мягкого белого хлеба и жадно поедал их на ходу, подгоняя неповоротливых придворных и заставляя их быстрее одеваться.

Теперь комки проглоченной всухомятку снеди застряли в пищеводе и вкупе с желчным настроением душили меня. Как мне хотелось, чтобы Уилл сейчас оказался рядом, но из Бьюли он отправился к своей сестре. Никто больше не сумел бы отвлечь меня сейчас от мыслей о потере дочери. Мои хитроумные трюки с папскими посланиями, предписаниями, рукоположениями и парламентскими законами не помогли покончить с «королевским делом», потому что предательство неизменно таилось в сердцах и с этим ничего нельзя было поделать. Должно быть, паутина заговора опутывает целые семьи, нанося ущерб древней родовой верности. Даже моей собственной родне.

Потеря дочери… О жестокая участь! Я не мог вынести это. Мне следовало быть мягче. Но ведь я пытался – однако Мария не пошла мне навстречу.

Так тому и быть.

Я сделал знак Джорджу Болейну, и он подъехал ко мне с довольным, но озадаченным видом.

– Джордж, вы мне крайне симпатичны, – начал я ради удовольствия полюбоваться, как бурно растет его замешательство, – а посему я желаю преподнести вам подарок. Отныне Бьюли будет принадлежать вам.

Да, Марии придется передать резиденцию брату королевы Анны.

Он выглядел ошеломленным, как любой человек, которому преподносят совершенно незаслуженные подарки.

– Вы можете вступить во владение, когда леди Мария и ее свита освободят замок.

Он стал что-то лепетать, заикаясь, но я отмахнулся от его несоразмерных изъявлений благодарности.

Проехав еще несколько миль, я оглянулся и поманил к себе Шапюи. Проводя в дороге своеобразную аудиенцию, я отлично справлялся с ролью секретаря, приглашая нужных мне собеседников.

Шапюи догнал меня с такой стремительностью, словно спешил на рыцарский поединок. Я не разочарую его.

– Господин посол, – сказал я, – вы должны узнать о моем разговоре с леди Марией. Я запретил ей в дальнейшем титуловаться принцессой и отдал распоряжение распустить ее свиту. Только что я подарил Бьюли Болейну. – Оглянувшись, я кивнул улыбающемуся Джорджу. – А леди Мария отправляется в свиту принцессы Елизаветы. Косвенно она отказалась принести присягу верности. В силу чего ее можно назвать изменницей.

– Что же содержится в тексте данной присяги?

Сколько еще раз будет подниматься этот вопрос… проклятый, ненавистный вопрос!

– Подписавший ее признает принцессу Елизавету единственной законной наследницей трона. Только и всего.

– И сие косвенно означает, что Мария является незаконнорожденной, поскольку ваше венчание с ее матерью не было таковым в действительности, ибо противоречило Божьим заветам. А посему ваш союз изначально не имел правовой силы?

– Косвенные последствия… не обременены словами! Словесные клятвы, как говорится, не имеют силы закона!

– Законоведческий ответ. Что ж, ваш бывший канцлер Мор наверняка с готовностью признает вашу правоту.

– Да. Он же разумный человек и не станет выискивать «косвенные последствия». Но ваши… заинтересованные стороны… не способны последовать его примеру, поскольку им ненавистно то, что утверждает присяга, а все прочее уже не имеет значения.

– Господь поддержит их, – самодовольно улыбнулся он и добавил: – Наряду с Господними посредниками.

– Так вы угрожаете мне? Разумеется. Благодарю вас за честность.

Я избавился от него так же легко, как во время дворцовой аудиенции. Он знал правила этикета.

Предоставленный самому себе, я молча ехал дальше. Денек выдался пронзительно-ярким, мороз стал мягче. Зима пару дней назад стремилась убить меня, а теперь всячески добивалась моего расположения. Она выставила напоказ свой лучший атрибут – чистейшее голубое небо, словно радуясь игривости своей палитры: тени приобрели синий оттенок; золотисто-рыжее солнце плавилось, купаясь в снегу; ослепительно поблескивающие сугробы, казалось, источали внутренний жар. Но вот на горизонте появился Лондон.

Настала пора для очередной аудиенции. Я поманил к себе Генри Говарда. Он резво подскакал ко мне, его миловидное лицо выглядело свежее, чем снег.

– Вы, насколько я помню, примерно одного возраста с моим сыном, – сказал я.

Пусть Мария потеряна для меня, есть еще Генри Фицрой. Дочь разбила мне сердце, но нельзя пренебрегать сыном.

– Вы ведь родились в тысяча пятьсот семнадцатом году, я прав? – продолжил я.

Я знал, что не ошибаюсь. У меня была прекрасная память на такие мелочи.

– Да.

Совладав с удивлением, он почувствовал себя польщенным. Любому приятно, когда кто-то помнит о его дне рождения.

– Вам уже семнадцать лет. Значит, мой сын, Генри Фицрой, моложе вас на два года. Я подыскиваю ему спутника для занятий и досуга. Как вы смотрите на это? Вы оба будете жить как принцы в Виндзоре. Что скажете?

– Что скажу… конечно, я готов, – с запинкой ответил он. – О да, еще бы!

Два непризнанных принца, но в жилах обоих течет королевская кровь.

– Хорошо. Мой сын нуждается в родовитом друге. И вы, по-моему, нуждаетесь в общении с людьми вашего возраста и положения. Слишком долго вы с ним ограничивались обществом женщин да стариков.

Его смех подтвердил мою правоту.

– Весной вы поедете в Виндзор, – сказал я. – Сразу после церемонии пожалования орденов Подвязки, во время которой вы оба займете подобающее место в этой благородной компании.

Вот так запросто, по ходу дела, я приобщил юнца к высшей знати, входившей в самый почетный рыцарский орден королевства. Слова, слова… На словах все так легко.

* * *

В Ричмонд мы прибыли уже после заката. За снежной гладью замерзшей Темзы теплым янтарным светом горели огни Лондона, висящие тут и там сосульки посверкивали, будто драгоценный хрусталь. Я устал, ужасно устал. Покинув Ричмонд всего три дня тому назад, я едва не умер от истощения; нечаянно столкнулся с грешниками обители Святого Свитина; узнал, что Мария превратилась в точную копию Екатерины и встала на враждебную мне позицию. Эти испытания и открытия вытеснили из моей головы причины, побудившие меня срочно отправиться в паломничество.

Отблески яркого факельного света дрожали на плотно утрамбованном снегу дворцового двора. Я пожелал моим спутникам доброй ночи. Обнял на прощание Невилла и Карью. Избыток любви, не растопивший ледяное сердце Марии, излился на моих старых друзей.

– Берегитесь Катберта, – пошутил я.

Затем я тихо сказал Кромвелю, что хочу переговорить с ним до начала работы парламента. Я решил посетить первое заседание.

Наши пути разошлись, и я направился в королевские покои… и к Анне.

* * *

Должен признаться, что в тот вечер мне никого – и даже Анну – не хотелось видеть. Теперь я уже порадовался тому, что Уилл уехал. Одним из самых досаждающих обстоятельств супружеской жизни представлялась мне острая нехватка уединения. «Не хорошо быть человеку одному; сотворим ему помощника, соответственного ему»[82]82
  Книга Бытия, 2:18.


[Закрыть]. Господь предназначил брак для противодействия чувству оставленности, что настигает нас порой, когда никого нет рядом. Но если человек желает погрузиться в размышления или вознести молитву Создателю, чужое присутствие только мешает… Почему ради возможности побыть одному вечно приходится преодолевать препятствия?

В королевской приемной роилась толпа праздных любопытствующих придворных. Я стремительно прошел мимо них, укрылся в глубине моих покоев и рухнул в кресло. Переутомление, недосыпание, голод лишили меня сил.

И все-таки я должен повидать Анну. Это был долг вежливости, как и прочие рыцарские обязанности. Мы можем вместе поужинать, и я расскажу ей о наших злоключениях. Устало взяв колокольчик, я вызвал слугу, сообщил ему о моих желаниях и откинулся на спинку кресла в ожидании будущей трапезы и прихода жены.

Анна пришла скорее, чем я предполагал. Не скажу, что меня это сильно обрадовало. Она появилась на пороге моей гостиной, сияя довольной улыбкой. На ее щеках играли ямочки. «Я должен постараться выглядеть таким же довольным», – мысленно приказал я себе, выплывая из краткого блаженного забытья.

– Ах, Генрих! – воскликнула она. – С вами все в порядке! Вы живы, здоровы! Мне сообщили об ужасном буране… Я так боялась за вас!

Ее взгляд излучал искреннюю озабоченность и тревогу.

– То было настоящее приключение, – пробормотал я, заставляя себя подняться и обнять ее. – Поверьте, я чувствовал себя в роли Гавейна, отправившегося на поиски Зеленого рыцаря[83]83
  «Сэр Гавейн и Зеленый рыцарь» – рыцарский роман артуровского цикла, написанный в XIV веке неизвестным автором.


[Закрыть] через замерзшие леса и снежные заносы. – Сказав это, я вдруг испытал жуткую усталость, потеряв желание даже шевелить языком. – Нам удалось, к счастью, найти пещеру, и мы провели там ночь, а утром продолжили путь. Все хорошо… милая.

Вполне достаточное описание.

– К сожалению, неудачно закончилась моя встреча с Марией. Я не смог убедить ее… Она отказалась смириться с новым положением дел. Просто копия Екатерины.

– Я так и знала, – самодовольно ухмыльнулась Анна. – Правда, она значительно опаснее своей матери.

– Почему?

– Не сочтите меня жестокой, но Екатерине пятьдесят лет, она старая и больная женщина. А Мария молода и здорова. Екатерина царствовала в прошлом; Мария может царствовать в будущем. Один мудрец когда-то сказал: «Бояться надо не предков, а потомков».

– Тогда вам будет приятно узнать, что я положил конец «царствованию» Марии в Бьюли. Согласно моему распоряжению, она должна незамедлительно отправиться в Хатфилд, где будет служить в свите Елизаветы. Кроме того, я даже… – я помедлил, собираясь с силами, которые были уже на исходе, – подарил Бьюли вашему брату Джорджу, дабы он распоряжался им по собственному усмотрению.

С возгласом ликования Анна сцепила руки в древнем как мир жесте жадности.

– Джордж – славный парень, – сказал я. – Пусть пользуется новыми владениями в свое удовольствие.

Тут наконец внесли серебряные подносы с ужином, закрытым для сбережения тепла большими куполообразными крышками из блестящего металла. Нам пришлось отложить разговоры, пока слуги накрывали скатертью обеденный столик и расставляли на нем горячие блюда, добавив к ним судок с перцем, солью и гвоздикой. Нам подали аппетитную крольчатину, плавающую в ароматной подливке; к ней прилагались тонкие блинчики и помимо этого чечевичная похлебка и желе из лесных ягод. Забыв о голоде, я наблюдал, с каким изысканным мастерством сервировал наш стол юный слуга, его искусство пленило меня. Вскоре мы с Анной продолжили беседу шепотом, стараясь не упоминать имен.

– Вашему кузену, склонному к сочинительству, придется осваивать и иные искусства, – тихо произнес я. – Вскоре он приступит к своим обязанностям в Виндзоре.

Я ожидал радостной улыбки, но королева лишь сверкнула сердитым взглядом. Что ж, мы обсудим это позже.

– А еще я привез драгоценности из одного растленного монастыря, – сообщил я, открыв седельную сумку и передав ей отобранные у настоятеля сокровища. – Такова плата за не отслуженные ими мессы.

– Как много падших грешников, – пробормотала она, поглаживая драгоценные камни.

Церемония раскладывания столового серебра все еще продолжалась с величавой обстоятельностью. Неужели она никогда не закончится?

– Да. Увы, стыд и позор.

В наши кубки уже налили вино.

– Мы благодарим вас, – сказал я и, махнув рукой в сторону камина, велел молодому пажу перед уходом подкинуть туда пару дубовых поленьев.

Устроившись за накрытым столом, я почувствовал, что острое чувство голода изжило себя. Ничто не мешало мне с чинным видом приступить к трапезе. Я взял бокал тонкого венецианского стекла. Недавно по моему заказу их доставили целую сотню. Стекло лучше, чем металл, облагораживает вкус вина.

– Давайте выпьем за воссоединение, – предложил я.

Наши бокалы соприкоснулись. Воссоединение: соединение того, что разъединилось. Но обладает ли вино столь магическим свойством?

Первый же глоток пробудил голод. Я утолил его крольчатиной с блинами, смакуя каждый кусочек. Однако насыщение не наступало.

– И что же вы там придумали для моего кузена Говарда? – резко спросила Анна.

– Ах да, они с моим сыном Фицроем проведут вместе некоторое время в Виндзоре. Фицрою необходимо общение с ровесниками из дворянских семей – до сих пор он был его лишен. А что касается Говарда… то ему будет полезно узнать, как его любят и ценят. Ведь его родители и братья живут вдали от него… В общем, вместе им будет лучше.

– Так вы продолжаете осыпать благодеяниями незаконнорожденного сына! – воскликнула она. – Забудьте о нем! К чему тратить на него силы, если у нас будут законные сыновья?

– Когда они появятся, я с удовольствием признаю их наследниками короны. Но Фицрой всегда останется моим сыном. Сейчас юноше очень нужны любовь и внимание. И Генри Говарду тоже. Оба они совсем заброшены.

– Генрих в роли доброго самаритянина, – то ли в шутку, то ли всерьез заметила она. – Окружающие воспринимают вас совсем по-другому.

Мы покончили с кроликом в полном молчании. Надо отдать должное повару: мясо было нежнейшим, а подливка приправлена изумительными, незнакомыми мне специями. Потом я сказал:

– Через два дня начинает работу парламент. Ему предстоит узаконить наш брак и первенство Елизаветы как наследницы престола.

«И с того момента, – хотелось мне пояснить ей, – с того важного момента моя любовь к вам станет законным делом. И по закону будет караться измена». Моя личная жизнь будет заботой законодательных собраний.

– Упомянутую присягу принесут… для начала члены парламента.

– А потом и все подданные, – прозвучал ее ровный голос.

– Требуется лишь… чтобы человек присягнул Елизавете как наследнице трона, пока нет наших будущих сыновей.

– Так просто. А много ли в вашей присяге слов?

– Два или три десятка. Но… за малыми словами кроется огромный смысл. Нам-то он ясен. Хотя найдутся те, кто сочтет за труд подписаться под этой клятвой. Сколько их будет, кто знает?

– Они откажутся из-за последствий, которые повлечет за собой этот документ.

– Верно.

Трапеза завершилась. Грязные тарелки, как обычно, выглядели отвратительно. Невозможно избавиться от них в одно мгновение. Встав из-за стола, мы перешли на мягкую кушетку в дальнем конце гостиной. Я позвонил слугам, чтобы убрали остатки ужина.

– Новая присяга является залогом моей любви, – заверил я Анну. – Это величайший дар, который я могу преподнести вам.

Она мягко коснулась моего плеча.

Появившийся слуга начал убирать со стола, поэтому мы на время замолчали. Мысли метались в голове, не давая мне покоя. Но когда мы с королевой остались одни, они наконец выстроились по порядку.

– И вы не отступите? – спросила Анна. – А если те, кого вы любите и считаете близкими друзьями, откажутся дать клятву?

– Отступлю?

– Я хотела сказать: вы не накажете их за измену?

– Я никогда не отступаю.

Кто рискнет не подписать эту бумагу? Некоторые могут… Мне не хотелось предсказывать действия тех, кого я знал… кого любил…

Я любил и Анну, из-за которой возникли все эти сложности. Целительная магия пищи оживила меня, и следом сказалось благотворное действие вина. Я почувствовал себя на седьмом небе…

Моя прекрасная Анна достойна всего того, что мне пришлось совершить ради ее завоевания. И сейчас я возжелал ее.

Да, мое желание окрепло! Чудо все-таки свершилось. Мужская сила вернулась…

Наши тела сплелись в объятии, и мы стали поистине одной плотью.

«И познал Адам… жену свою». И познал я Анну, как в первый раз. Познал всем своим существом ее тело, столь похожее на мое…

Или глубина познания лишь пригрезилась мне?