Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

Приближалась самая жаркая солнечная пора. Наступил июль, месяц Цезаря, и в первый день мы собрались вокруг его статуи в покоях Цезариона, чтобы совершить подношения и обратиться к нему с просьбами. Наш сын уже должен был добраться до побережья Красного моря и ждать там корабль, который в середине июля доставит его в Индию. После его отъезда я не получала о нем никаких известий. Несколько дней назад ему исполнилось семнадцать. Я благодарила Исиду за то, что она послала мне его, и молила оказать ему покровительство. Не подобает обращаться с одной и той же просьбой ко многим богам, но Цезарь стал богом совсем недавно, и я решила, что не грех попросить и Исиду.

Согласно донесениям, Октавиан покинул Птолемеи и теперь двигался на юг: предполагали, что он скоро достигнет Яффы. Ирод не только приветствовал его как героя, но выделил ему в помощь войска, припасы и проводников. Октавиан вел с собой все свои легионы: в кои-то веки он действительно выступил в поход во главе могучей армии и командовал, а не отсиживался в тылу или отлеживался в больничном шатре. Пришел его час, однако сохранялась надежда от него откупиться. Ему наверняка докладывали о том, что я собираюсь сжечь сокровища; если создать у него преувеличенное представление о наших силах и готовности к сопротивлению, он может счесть переговоры более выгодными для себя. В лучшем случае мы могли рассчитывать на полное отстранение от власти меня и Антония, но воцарение Цезариона или Александра с Селеной. За это Октавиан получил бы мои сокровища и заплатил своим солдатам. Так мы оба, не проливая крови, достигнем своих целей: Октавиан обогатится, а я сохраню независимый (разумеется, номинально) Египет под властью династии Птолемеев. Египту придется расстаться со своей силой, но страна все-таки будет существовать. Это казалось возможным.

Теперь это будет моей задачей, и во исполнение ее я отправлю к Октавиану Эвфрония, наставника моих детей.

– Пошлешь учителя? – недоверчиво переспросил Антоний.

– Да, а почему нет?

– Почему не Мардиана или Эпафродита? Это было бы более уважительно.

– А я не стремлюсь проявлять уважение. Он как раз и ждет, что перед ним начнут лебезить, а я поступлю иначе и отправлю к нему рядового служителя. Это, во всяком случае, привлечет его внимание.

Для себя я решила, что это будет мое последнее обращение к Октавиану. Если он подойдет еще ближе, его встретит молчание.

Итак, я составила письмо, повторив свое требование: передать престол моим детям в обмен на мое отречение. Я писала, что после получения его согласия трон перейдет в его распоряжение, дабы он своей властью возвел на него нового Птолемея. Кроме того, я сообщала, что значительная часть сокровищ укрыта мною в таком месте, где они легко могут быть уничтожены. Отказ пойти навстречу моим пожеланиям будет стоить огромного богатства. Ведь Октавиан не хочет этого? В таком случае проявим рассудительность и придем к соглашению.

Я запечатала письмо, довольная его содержанием и еще более – собственной предусмотрительностью, позволившей сохранить нечто, что можно предложить в обмен. Как я говорила раньше, чтобы торговаться с человеком, нужно располагать тем, что он желает заполучить, причем желает страстно. Жизнь Антония под эту категорию не подпадала.

Кажется, в этой жалкой жизни на внимающего мольбе воздействует не отчаяние просителя, а собственное эгоистическое желание. Если ему нужна скамеечка для ног и согбенная спина для этого годится, то… Или лучше дать ему пинка?

Когда Эвфроний уже был готов отбыть, Антонию вдруг пришло в голову присовокупить к моему посланию свое собственное. На сей раз я настояла на том, чтобы он прочитал мне письмо, поскольку не хотела повторения предыдущего. А вдруг, по прихоти, Октавиан ответит «да»? Он достаточно жесток, чтобы сделать это.

– Поединок? – Я никак не ожидала увидеть в письме такое. – Что ты имеешь в виду?

– Если бы он согласился и мы встретились лицом к лицу, с оружием в руках, как подобает мужчинам, мне удалось бы сберечь много жизней.

Антоний сошел с ума? Видимо, он еще не совсем восстановил свое душевное здоровье после разгрома при Актии и порой думает и действует как безумец.

– Ты сам знаешь, что Октавиан никогда на это не согласится, – медленно сказала я. – Ведь так он ничего не выиграет, но многое потеряет. Зачем, скажи на милость, человеку, никогда не слывшему хорошим бойцом, но располагающему двенадцатью легионами, соглашаться на личный поединок с прославленным воином без армии? Он посмеется над тобой. Не посылай этого письма.

– А что еще я могу предложить? – спросил Антоний.

– Нет смысла делать предложения, которые все равно будут отвергнуты. И мы не эллины эпохи героев, в наше время важные вопросы не решают в схватке один на один. Не надо разыгрывать Гектора. Я знаю, его роль тебе подходит, но не в нынешних обстоятельствах.

– И все-таки я должен это послать. Хотя бы сделать красивый жест.

Тянулись дни. Казалось, Александрия пребывает в напряженном ожидании, хотя внешне город продолжал жить обычной жизнью. Однако в каждом доме запасались снедью, подводили счета, улаживали отношения, отправляли письма, написание которых долго откладывали, отцы давали детям наставления и составляли завещания. Однако грядущее представлялось столь неопределенным, что никто не мог точно предугадать, какие именно меры предосторожности следует предпринять. Разразится сражение или дело кончится миром? Что изменится – лишь имя правящего Птолемея или же вся система власти и управления будет коренным образом преобразована и Египет превратится в провинцию Рима?

Эпафродит держал меня в курсе переменчивых настроений горожан. Теперь, когда начался разлив Нила, он стал чаще бывать у меня с докладами. Судя по всему, год обещал стать таким же плодородным, как и предыдущий, а вот евреи Александрии, о чем он проинформировал меня с искренней печалью, собирались поддержать Октавиана, поскольку в союзе с ним состоял Ирод.

– Не то чтобы Октавиан был истинным другом нашего народа, подобно Цезарю, – сказал Эпафродит, – но Ирод в глазах евреев – герой, а Иудея – их родина.

Я внимательно посмотрела на своего советника: за годы службы он постарел, но не утратил своей замечательной красоты.

– Раньше ты говорил «мы», «наша», а теперь – «их», – заметила я.

Он почесал лоб.

– Видишь ли, одно дело – просто наблюдать за своими соотечественниками, а другое – действовать с ними заодно. Я не разделяю общепринятых заблуждений и распространенного образа мыслей. Я не считаю Иудею своей родиной. Глупо, когда люди, чьи предки поколениями жили в других местах, называют родной землю, которую никогда не видели. Это сентиментальное извращение мышления, и оно может быть опасным. – Он рассмеялся. – Стоит вспомнить, что многие из иудеев заказывают греческий перевод нашего Писания, потому что не умеют читать на древнееврейском – и это двести лет назад! Мы давным-давно покинули землю наших пращуров.

Он выказывал свое неодобрение с таким пылом, что я улыбнулась.

– Ну, Птолемеи тоже покинули Македонию давным-давно, но мы до сих пор именуем нашу дворцовую стражу македонской гвардией.

Он фыркнул, что должно было означать: «Тогда и вы не умнее».

– Нелегко распроститься с тщательно оберегаемой идеей родины, – указала я. – Именно поэтому, когда Антония объявили неримлянином, это стало для него таким страшным ударом. В конце концов, если он – не римлянин, тогда кто же? Но я буду разочарована, если евреи, составляющие две пятых населения города, переметнутся на сторону Октавиана.

Одно дело, когда изменяют подвластные цари – на их верность никогда нельзя полагаться; совсем другое – когда так поступают собственные граждане.

– Есть ли что-либо более горькое, чем измена? – вырвалось у меня.

– Думаю, нет, – сказала Эпафродит. – Она похищает у нас даже воспоминания, ибо из-за нее приходится смотреть на прошлое сквозь грязное пятно предательства.

– Ну, хватит об этом. – Я потянулась, стараясь отогнать уныние. – Потолкуем лучше о пошлинах. Как бы то ни было, а корабли еще причаливают. Мы не заблокированы с моря…

В такой же день – ясный и светлый, как рисунок на греческой вазе, – мне доложили о прибытии гонца. Лето стояло дивное. Каждый новый день старался превзойти предыдущий в своем великолепии, словно боги послали его, дабы утешить меня и одновременно помучить – наглядно показать, чего мне предстоит лишиться. Поэтому гонец и не мог появиться иначе, чем в райский денек, ласкающий солнечным теплом и освежающий легким ветерком.

Мардиан сообщил о нем, поморщившись.

– От Октавиана прибыл какой-то малый, называющий себя Тирсом. – Он покачал головой, демонстрируя пренебрежение. – Я подумал, вдруг ты захочешь его видеть.

Итак, ответ пришел! Я непроизвольно вцепилась в подлокотники своего кресла.

– Да, конечно. Но не здесь, а в зале для аудиенций. – Я встала. – И скажи ему, что я приму его не раньше второй половины дня.

Пусть ждет и удивляется.

Сама я отправилась переодеться в официальное платье, размышляя на ходу. Если ответ прибыл так быстро, значит ли это, что мои угрозы подействовали на Октавиана? Следует ли Антонию присутствовать при встрече? Конечно, у посланника должен быть ответ и для него, но… Не лучше ли мне поговорить с гонцом наедине? Ясно, что Октавиан не собирается принимать предложения Антония, так что незачем зря его огорчать.

– Хармиона, церемониальное платье! – потребовала я с порога, едва вернувшись в свои покои.

Пусть воочию увидят мое богатство и поймут, какие сокровища имеются у меня и могут достаться (или не достаться) Октавиану.

– Я должна выглядеть сказочно богатой, какой воображали меня римляне все эти годы!

Это был первый враг, представавший перед моим троном, и его следовало ослепить – тем более что Деллий, Планк и Титий, несомненно, лгали Октавиану обо мне. Сегодняшний посланник должен вернуться к своему господину с вытаращенными от изумления глазами.

Аккуратно сложенные стопки поблескивающих, переливающихся материй походили на искусственные цветочные поля, предлагающие на выбор все оттенки и текстуры. Золото? Слишком нарочито. Серебро? Не очень подходит для этого времени дня. Красное? Излишне ярко. Синее? Тускло. Белое?

Я попробовала пальцами легкий шелк любимого белого платья, так дивно вьющийся вокруг моих ног, словно от пола всегда дует едва уловимый бриз. Но нет, это наряд для приватных встреч. Черный? Слишком сурово и наводит на мысли о трауре. Странно – у меня сотни нарядов, а надеть по такому случаю нечего.

Потом я приметила между черным и желтым платьями уголок пурпурной ткани. Пурпур двойной окраски, глубокий, несравненный цвет… Да.

– Вот это, – сказала я Хармионе.

Когда она достала наряд, я вспомнила, что и фасон превосходный: сдержанное золотое шитье по кайме и на плечах, шея открыта, а руки закрыты. Складки свободные, дающие лишь намек на очертания тела и ног, которые мимолетно обрисовываются при каждом движении. К подшитому золотом подолу подойдут золоченые сандалии.

Свадебное ожерелье образовывало золотой воротник, приковывающий внимание к моей шее, а на лбу красовался золотой обод со священной коброй. Пусть этот римский республиканец увидит ослепительный блеск монархии. На фоне моего величия Октавиан с его убогой домотканой тогой просто исчезнет.

– Кто этот человек, госпожа? – спросила Ирас, укладывая мои волосы.

– Посланец Октавиана, – ответила я. – Ничем не примечательный. Я никогда раньше не слышала этого имени – Тирс.

– Ну, Октавиан тоже никогда раньше не слышал про Эвфрония, – заметила Ирас с присущей ей мягкой иронией. – Похоже, он подражает тебе, что бы ты ни делала. Как наша обезьянка.

Ирас указала на Касу: та с уморительной серьезностью ерошила шерстку на своей голове, подражая действиям моей служанки.

Я оценила чувство юмора Ирас. Однако правда заключалась в том, что Октавиан, скорее всего, знал имя каждого обитателя моего дворца и род занятий каждого служителя. Несомненно, дворец полон его шпионов, и от них невозможно скрыть даже самые интимные моменты.

Солнце между тем проделало половину пути к закату – значит, Тирс уже прождал достаточно долго. Подошло время встречи. Я поднялась, с удовольствием ощущая, как шелестит и облегает ноги пурпурный шелк.

Он находился в комнате, примыкавшей к залу аудиенций, и его имя объявили, когда я села на трон. Окна были открыты, ветерок из дворцовых садов наполнял помещение свежим и чувственным ароматом цветов.

Сейчас я пишу эти строки и знаю, что это был мой последний официальный прием. Первый состоялся в том же зале, когда отец посадил меня рядом с собой и начал готовить к роли наследницы. Избитая фраза, но мне действительно кажется, что «все было только вчера». Когда что-то случается с нами впервые, мы всегда точно понимаем это, но вот насчет последнего раза – по несказанной доброте богов – мы осведомлены редко. Если б я знала… Впрочем, что бы я сделала иначе? Ничего! Разве что уделила бы больше внимания деталям, чтобы лучше запомнить их.

– Тирс, посланец из лагеря Октавиана Цезаря! – возгласил распорядитель церемоний.

Такое титулование должно было удовлетворить обоих: «Октавиан» – меня, а «Цезарь» – его.

Вошедший оказался высоким молодым человеком с гордой осанкой. Я постаралась придать себе вид надменный и величественный, и это мне, кажется, удалось – гонец уставился на меня так, как путники обычно взирают на пирамиды, великий храм Артемиды и прочие Чудеса Света.

Приблизившись к трону на несколько локтей, он преклонил колени, воскликнув:

– О госпожа! – и прикрыл ладонью глаза, словно подобное зрелище было слишком великолепным для очей смертного.

Только вот вышло у него это слишком гладко: явно отрепетировал.

– Поднимись! – молвила я и, словно в подтверждение сказанного, подняла скипетр.

– Мои колени отказываются повиноваться, – ответил он. Они ослабели при виде твоего величия.

– Заставь их! – велела я.

Хватит с меня столь неумеренной лести.

Он поднялся с нарочитым усилием, не сводя с меня глаз.

– Внимая твоему приказу, не могу не повиноваться.

– Ты помощник Октавиана. Как твое имя – Тирс?

– Юлий Цезарь Тирс, – горделиво произнес он.

– Ты вольноотпущенник?

Это было немыслимо – направить ко мне вольноотпущенника. Да, таков ответ на моего посланника-учителя: Октавиан решил найти кого-нибудь рангом еще ниже. Если так пойдет и дальше, я не удивлюсь, когда ко мне отправят раба.

– Да, госпожа. Я получил свободу по милости моего бывшего хозяина, а ныне покровителя, императора Цезаря Divi Filius.

– Ты имеешь в виду Октавиана? – не упустила я возможности съязвить.

– Как угодно госпоже, – отозвался Тирс, нерешительно улыбнувшись.

Его глаза отличались удивительной голубизной.

– Но твоему господину вряд ли понравится, что ты с такой легкостью уступаешь его титулы.

Посланец снова улыбнулся.

– Мой господин далеко, а ты здесь. Я хочу угодить тебе и не собираюсь говорить ничего, что бы тебя раздражало. Если имя Октавиан приятнее для твоего слуха, используй его.

Надо же, какое миролюбие! Интересно, он действует в соответствии с полученными указаниями? По плану Октавиана?

– Приятнее всего для моего слуха было бы сообщение о том, что Октавиан оставил в покое меня и мое царство и отбыл обратно в Рим. Но вряд ли мне доведется такое услышать. Где он сейчас?

– В Ашкелоне.

В Ашкелоне. С этим городом у меня связаны драгоценные воспоминания, он много для меня значил, а теперь там угнездился мой враг. Как больно!

– Он готовится к переходу через Синайскую пустыню.

Это было сказано спокойно, без надменности или угрозы в голосе.

– С тем, чтобы потом штурмовать Пелузий, – сказала я.

Пелузий представлял собой ключ к Египту, его восточные врата. Если крепость падет, путь на Александрию будет открыт.

– Таков его план, госпожа. Боюсь, ты и без меня о нем знаешь.

– В это время года в пустыне стоит страшная жара, и вам придется совершить двухдневный переход без воды, – заметила я. – Между Риноколурой и Пелузием нет ни одного колодца.

– У нас есть верблюды.

– Не можете же вы пить воду из их горбов.

– Нет, но они могут нести бурдюки с водой.

– Но не на двадцать легионов.

– Каждый солдат тоже понесет воду.

– Хватит препираться. Я говорю, что путь трудный, ты отвечаешь, что тебе это известно. Что ж, хорошо. Трудности всегда сопутствуют войне, но именно поэтому лучше всего вовсе обойтись без боевых действий. Я жду ответа Октавиана на наши предложения и полагаю, что ты доставил его.

Манеры молодого вольноотпущенника мне нравились, и я не сочла наш наполовину шутливый спор за обиду.

– Да, госпожа. – Он мелодично усмехнулся. – Доставил, но не в письменном виде. Я должен изложить ответ устно.

– Ну?

– Что касается требования Антония, то оно похоже на неудачную шутку. – Тирс и вправду выглядел озадаченным. – Поединок… как это можно обсуждать? Мой командир отклонил столь нелепое предложение, сказав, что, если Антоний хочет умереть, для того есть много способов.

Я внутренне поморщилась: конечно, какого еще ответа можно было ждать? Он одновременно и оскорбил Антония, и высмеял его.

– Понимаю, – сказала я, давая понять, что тема исчерпана. Чем меньше об этом говорить, тем лучше. – А мои предложения?

– Да, теперь о них. Насчет того, что ты уступишь Египет без боя, если получишь обещание не превращать страну в провинцию Рима и передать трон твоим детям. Тут… есть что обсудить.

– Я могла бы напомнить ему, что Рим уже овладевал Египтом, когда его… приемный отец Цезарь победил в Александрийской войне. Однако Цезарь проявил мудрость и не аннексировал страну. Он рассудил, что лучше оставить ей самостоятельность. Может ли его политический наследник отрицать мудрость божественного Цезаря?

Я хотела узнать мнение Октавиана. Почему бы этому человеку не высказать его?

– Цезарь сохранил Египту свободу, потому что сам был пленен – тобой. И он вернул тебе то, что уже получил. – Посланец умолк, словно не решался продолжать, но потом договорил: – А славный наследник Цезаря император Октавиан не настолько невосприимчив к твоим чарам, как может показаться.

Такого поворота я не ожидала. Какая умная ловушка! Правда, Антоний тоже однажды намекал, что Октавиан будто бы ко мне неравнодушен.

– Неужели? – осторожно уточнила я.

– Да, хотя это и не бросается в глаза. – Похоже, Тирс верил тому, что говорил. – Более всего он желает получить возможность доказать тебе свою дружбу.

Это вызвало у меня смех. Дружба!..

– Это в знак дружбы он объявил мне войну и назвал меня блудницей?

– Подчас чем сильнее чувства, тем беспощаднее маскирующие их слова, – галантно ответил Тирс.

– О, в силе его чувств я не сомневаюсь. Только чувства это враждебные, а не дружеские.

– Ты не права. Дай ему возможность доказать свои добрые намерения. Сложи оружие и приветствуй его в Египте, как ты приветствовала Цезаря. Тогда он сможет явить свою доброту тебе и твоим близким.

– Это произойдет до или после того, как я выдам ему Антония?

– Забудь об Антонии, – сказал посланник. – Он человек конченый и не стоит упоминания, когда речь идет об отношениях между великими владыками.

– Понимаю.

К сожалению, это действительно было так. А вот желание Октавиана привести меня к покорности и задобрить можно обернуть в свою пользу, если я добьюсь встречи с ним, сохранив в безопасности свои сокровища.

– Итак, позволь мне еще раз обрисовать ситуацию. Октавиану нужна не я, а мои сокровища. Он должен расплатиться с солдатами, которых уже не первый год кормит обещаниями. Но он ничего не получит, пока не примет мои условия. Я уничтожу сокровища. Пойдем, я покажу тебе, как это будет сделано.

Я встала и сошла со ступеней трона.

– Если бы ты приняла его, как Цезаря, он проявил бы большую уступчивость.

На что он намекает? На то, что мне не мешало бы пригласить Октавиана в свою постель?

– Будь он столь же прям в своих деяниях, как Цезарь, мы пришли бы к согласию.

– Ты молода, – со вздохом промолвил Тирс. – Не пора ли распроститься со старым мужчиной, никак не соответствующим твоему очарованию?

– Но если дело в возрасте, Октавиан вряд ли сочтет меня очаровательной. Я старше его.

– Неужели? – прикинулся удивленным Тирс. – А выглядишь совсем юной.

– Должно быть, я хорошо сохранилась благодаря магии, которой, если верить Октавиану, увлекаюсь. Так или иначе, мне он видится почти ребенком.

– О, моя госпожа, он уже давно зрелый муж, ему тридцать три. В этом возрасте Александр умер. Кто бы назвал Александра ребенком?

– Он дитя вечности, как подобает богу, – сказала я. – Пойдем.

Я решила отвести его в мавзолей и показать свой выкуп.

Мы прошли по анфиладе дворцовых комнат и вышли наружу, где летнее солнце, отражаясь от беломраморных зданий и плоского зеркала моря, светило так ярко, что слепило глаза.

– Куда мы направляемся? – спросил Тирс, прикрываясь от света ладонью.

– В тот покой, куда никогда не проникает солнце, – ответила я, указывая вперед, на мавзолей рядом с открытым храмом Исиды. – В мою гробницу.

– Значит, хоть ты и считаешься гречанкой, но поддалась волшебству египетских погребальных обрядов? – проговорил он с явным интересом. – Даже здесь, в городе ясного полудня, тень усыпальницы ложится на нашу тропу.

По мере того как мы приближались к строению, оно вырастало перед нами, маня своими порталами.

– В Египте мы живем бок о бок с мертвыми. Это неизбежно, могильные сооружения – часть нашего ландшафта. Мы не считаем, что тела следует сжигать как свечи, а потом бесцеремонно ссыпать пепел в урны. Однако все, что ты видишь, простоит пустым еще долгие годы, если Октавиан прислушается к моим доводам. В конце концов, зачем умирать безвременно?

Мне отчаянно хотелось остаться в живых и прожить под солнцем еще столько лет, сколько отпущено судьбой. И ведь это вполне возможно. Если…

Я провела его по ступеням, что огибали мавзолей и поднимались к открытым дверям. Рядом со мной громыхали по камню его подбитые гвоздями сандалии.

Внутри нас мгновенно окутали тени. Потребовалось время, чтобы глаза приспособились к сумраку.

– Это все твое? И Антония? – спросил он, понизив голос.

– Да. Мы будем покоиться отдельно от других Птолемеев.

Я ждала, когда жалящая темнота рассеется и позволит мне показать Тирсу мои сокровища, ставшие залогом моей сделки. В мавзолее было прохладно, словно тепло лета не проникало сюда. Времена года не менялись в доме смерти.

– Зачем ты привела меня сюда? Я не люблю гробницы.

– Но это особенная гробница. Взять хотя бы двери…

– А что в них такого?

– Сейчас они открыты и устроены так, что закрыть их можно только раз – навсегда! Они соскользнут по направляющим пазам и окажутся запечатанными намертво и навечно. После последнего погребения, моего или Антония, когда провожающие покойного удалятся, двери закроются и отделят нас от мира, обеспечив вечное уединение.

Я помолчала, потом продолжила:

– Такие ворота изобретены древними египтянами, а мы лишь приспособили их к зданию, выстроенному в стиле греческого храма. Но, в отличие от древних, мы не станем брать с собой в последний путь гору драгоценностей, так что грабителям не стоит нарушать наш покой.

По его телу (я ощутила это, а не увидела) пробежала дрожь.

– Давай уйдем отсюда.

Его слова остались без ответа.

– Все драгоценности, которые ты увидишь, я намерена передать Октавиану. В мавзолее не останется ничего ценного. Если он согласится на мои предложения.

Наконец глаза привыкли к сумраку, и я повела Тирса мимо двух пустых саркофагов, обогнула полированные колонны и остановилась перед грудой сокровищ. Он вытаращился на них, остолбенев. Посланец Октавиана был боек на язык и неплохо владел собой, но такого он не ожидал.

Я двинулась вокруг сваленных драгоценностей.

– Смотри: здесь золото, серебро, жемчуг, лазурит, изумруды. Достаточно, чтобы покрыть все долги Октавиана, сколь бы велики они ни были. Это во много раз превосходит доходы и накопления римской казны. Мои предки собирали их веками. Это единственная сокровищница в нашей части мира, не считая Парфии, еще не разграбленная римлянами. Подумай, чего достигнет твой господин, если у него будет такое богатство! И все это достанется ему без пролития крови, если он согласится, чтобы Цезарион или Александр с Селеной взошли вместо меня на трон Египта. Что до меня, то я удалюсь от дел. Как ты сам видишь, место для меня уже приготовлено.

Я кивнула в сторону саркофагов.

– Во имя богов… – Голос Тирса был слаб.

– Это не все, – указала я. – Разумеется, Рим будет получать в свое распоряжение египетское зерно, год за годом. Это часть соглашения.

– Не думаю, чтобы Октавиан представлял себе твои сокровища, – признался Тирс. – Но, прекрасная госпожа, даже они не сделают его счастливым, если он получит их в обмен на твою жизнь.

– О, представляю себе, как высоко он ее ценит. Ну? Каков же ответ?

Тирс потянулся и взял из кучи золотой слиток.

– Надо же, он не холодный, – промолвил он с удивлением.

– Верно, – сказала я. – Те, кто описывает золото как твердый и холодный металл, никогда не прикасались к большим слиткам и самородкам чистого золота. Оно удивительно пластичное, легко поддается обработке, принимает любую форму и вовсе не такое твердое и холодное, как железо. Чудесное, таинственное вещество. – Я нежно прикоснулась к слитку. – Доставь мне ответ твоего господина чем скорее, тем лучше. Ибо, как ты сам видишь, если ответ меня не устроит, я все это уничтожу.

Моя рука указала на сложенные под драгоценностями дрова, пропитанные смолой.

– Он желает угодить тебе, – промолвил Тирс, взял мою руку и поцеловал ее. – Это его глубочайшее желание. – Он подступил ближе, не выпуская моей руки. – Доверься ему и той власти, которой уже обладаешь над… над его чувствами.

Он снова припал к моей руке, задержавшись дольше.

– Тогда пусть он перестанет прятать их, – сказала я. – Никто не откликается на утаенные чувства.

Он так и не оторвал губ от моей руки, и его густые волосы упали вперед, коснувшись моего запястья.

– Вот как! – послышался со стороны входа негромкий голос.

Голос Антония.

Тирс отпрянул с виноватым видом.

Антоний чуть ли не прыжком преодолел расстояние от входа и схватил Тирса.

– Вот оно что! Вот кого прислал Октавиан! Сопливого похотливого мальчишку. И ты хороша! – Он обернулся ко мне. – Позволяешь ему слюнявить твою руку, выслушиваешь его болтовню, поощряешь его! – Он встряхнул Тирса за плечо, едва не подняв в воздух. – Обманываешь меня!

– Нет! – с досадой воскликнула я. Он истолковал все неправильно и испортил так тщательно претворявшийся в жизнь план. – Прекрати. Отпусти его!

– Нечего за него заступаться! Как он посмел позволить себе такие вольности? – Он вперил взгляд в лицо Тирса. – Ты кто такой?

– Друг и вольноотпущенник Октавиана, – пропищал бедняга.

– Вольноотпущенник! Он дерзает присылать вольноотпущенника в качестве посланника? А этот вольноотпущенник, в свою очередь, дерзает любезничать с царицей Египта. Какая неслыханная наглость.

– Господин, – подал голос Тирс, – я не сделал ничего непозволительного или непочтительного. Царице было угодно привести меня сюда, я же выполнял ее волю.

– Вот как? – проревел Антоний. – Уж не хочешь ли ты сказать, что она велела тебе целовать ей руки? Да тебя, юноша, нужно поучить хорошим манерам. Эй, стража!

На его зов мгновенно явились двое солдат, стоявших в карауле у дверей мавзолея.

– Да, господин?

– Выпороть его! – приказал Антоний. – Всыпать ему как следует!

– Я официальный посланец Октавиана. Ты не смеешь…

Ох, юноша, не стоило тебе употреблять слово «не смеешь».

Я попыталась умиротворить Антония, зайдя с другой стороны.

– Пожалуйста, не надо. Не нарушай обычай. Это недостойно тебя.

– Ага, ты еще за него и заступаешься? Так и думал!

– Я только хочу предостеречь тебя от поступка, который повредит твоей репутации.

– Скажи своему хозяину Октавиану, что если он захочет возмещения, то может выпороть Гиппарха – моего вольноотпущенника, перебежавшего к нему! – прокричал Антоний. – Я тогда получу двойное удовлетворение.

Он расхохотался и смехом проводил утащивших Тирса солдат.

– Дурак! – крикнула я. – Ты все испортил!

– Что я испортил? – прорычал он. – Ты ведешь свою игру с Октавианом?

– Я пытаюсь сохранить Египет для моих детей. Это все, на что мы можем надеяться.

– И поэтому готова лебезить перед каждым, кого он пришлет? Я разочарован в тебе.

– Я торгуюсь, и это самый отчаянный торг в моей жизни. Здесь, – я указала на сокровища, – залог свободы Египта.

– Кажется, ты ничего не сказала о нашей свободе?

– Да. Боюсь, ее нам не выторговать. Мои возможности ограниченны, приходится в первую очередь заботиться о самом важном.

– Ладно… Что он говорит?

– На мое предложение определенного ответа пока нет. Потому-то я решила показать Тирсу сокровища – чтобы увидел, каковы они на самом деле. Ну, а твое предложение… Октавиан отверг его, как я и предупреждала.

– Что именно он сказал?

– Что можешь найти другой способ умереть, если хочешь.

– Пожалуй, мне так и придется сделать.

– Нам обоим придется, но когда придет время. А сейчас успокойся.

Я старалась утихомирить его, но сама пребывала в смятении. Октавиан не простит мне такого оскорбления, как избиение его посланца. Это может отвратить его от моего предложения.

Ох, и почему же Антоний явился в гробницу именно в этот миг?

Я спешила в свои покои под предлогом назначенной встречи с Мардианом и торопливо обдумывала сложившуюся ситуацию. Может быть, мне еще удастся все исправить. Но только втайне от Антония. Надо увидеться с Тирсом перед его возвращением в лагерь Октавиана. Я должна сказать ему что-то. Что-то сделать. Что-то такое, что сгладит дурное обращение. Но что же? Что?

Прежде всего я приказала своему стражу отправиться на площадку для наказаний, остановить порку, если она еще продолжается, а самого Тирса задержать, чтобы он подождал меня. Как только гвардеец умчался – так, что меч хлопал на бегу по его бедру, – я вызвала Олимпия. Врач не слишком обрадовался тому, что его оторвали от ужина.

– Сделай, пожалуйста, самую лучшую мазь для заживления ран! – приказала я.

– Каких именно ран? – уточнил он с присущим врачам высокомерием. – Пора бы знать, что рана ране рознь. О чем в данном случае речь? Заноза? Собачий укус? Или удар мечом?

– Ни то, ни другое и ни третье. Последствия порки.

– Да ну? – Он выглядел удивленным. – И кого ж это у нас выпороли?

– Как раз того, кого никак нельзя было трогать, – ответила я. – Антоний, в нарушение всех правил и обычаев, приказал высечь посланца Октавиана.

Это потрясло даже Олимпия.

– Быть не может. А… чем он заслужил такое обращение? Что сделал?

– Ничего особенного. Кроме того, что… он молод, он представляет более сильную сторону и ведет себя соответственно.