Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

В предутренний час между Двенадцатой ночью и рассветом грядущих будней его величество король Англии одиноко и устало поплелся в спальню.

XXXVI

Ночью я долго маялся, ворочаясь на смятых простынях под ворохом одеял и изредка проваливаясь в дремотное забытье. Так толком и не выспавшись, я устало приподнялся и привалился к подушкам. Мне казалось, что я чувствовал бы себя гораздо лучше, если бы всю ночь бодрствовал.

Я взглянул на ногу, все еще скрытую под шелковой повязкой. Лень было разбинтовывать ее перед сном. И сейчас, разматывая слои шелка, я ожидал, что они пропитались гноем и прилипли к уродливому кратеру язвы. К моему удивлению, я обнаружил, что лента осталась совершенно сухой. Края ранки стянулись.

Мне отчаянно захотелось плюнуть на ногу, причем прямо в центр зарубцевавшейся болячки. Теперь, видите ли, она засохла! Почему сейчас, а не пару недель назад? Во мне вспыхнула неистовая ненависть, каковую, по мнению теологов, следует приберечь для Сатаны.

* * *

Днем внутренние дворы перед конюшнями заполнили гости, которые седлали лошадей и готовились разъехаться по домам. Над головами синело безоблачное небо. Погода благоприятствовала путешественникам, дорога обещала быть легкой и безопасной. Я наблюдал за сборами с облегчением, но к нему примешивалось и чувство утраты.

Едва затих вдали грохот последних экипажей и повозок, я созвал советников на очередное заседание. Мы не брались за дела уже больше месяца. Конечно, зимой важных дел бывало меньше, чем летом. Все европейские дворы брали месячную передышку для отмечания рождественских праздников. Курьерам, послам, шпионам тяжело трястись по замерзшим неровным колеям, а уж на морские вояжи решались лишь глупцы или безумцы. Морозы не подходили и для военных действий, поэтому все кампании завершались в октябре, задуманные сражения отменялись и солдаты зимовали в родных краях. Тем не менее некоторые дела требовали внимания, и настало время рассмотреть их.

Один за другим придворные с мрачными вытянутыми лицами входили в палату Тайного совета, которая оставалась пустой и непогрешимо чистой в течение всех праздников. Педжет, старший секретарь, притащил с собой обтянутую кожей угря папку, где были аккуратно сложены письменные принадлежности.

– Рождественский подарок? – спросил я его.

Он кивнул, расплывшись в улыбке. На редкость уместный подарок для секретаря.

– Итак, достойнейшие советники, – сказал я, подавшись вперед и упираясь в поверхность дубового стола костяшками пальцев. – Мне хотелось бы оценить общее положение всех дел за пределами нашего хэмптонского мирка. – Я кивнул Норфолку. – Выслушаем для начала нашего старейшего пэра и до недавнего времени иностранного посредника. Какие известия вы получили от подвластных вам посланников?

Он поднялся, запахнув поплотнее отделанную горностаем мантию (ее мех заметно пожелтел от старости).

– Франция затихла, – забубнил он, точно дьякон на мессе. – Франциска лихорадит, он по-прежнему неугомонен. Карла одолевают неприятности из-за раздоров в его разрозненной, разношерстной империи. Так уж повелось с самого начала по прихоти Карла Великого. А теперь Карл Пятый правит разлагающимся государством.

– Мне нужны подробности, Норфолк, – напомнил я.

Без Кромвеля очень сложно было добиться от советников разговора по существу… Боже, что за бред они несли. Как мне не хватало Крама…

– Продолжаются восстания лютеран, – пояснил он. – Они совратили все Нидерланды и добрую половину Германии. Другая половина империи напоминает больного, зараженного чумой. Еретические мятежи подобны черным пустулам, они изъязвляют и истощают заведенный миропорядок. Испания же – точно воспаленный разинутый рот, в который мощным потоком льют микстуру, то есть ортодоксальный католицизм, дабы победить болезнь. Увы, от такого лечения во рту начался пожар – инквизиция покрыла Испанию волдырями, не затронув при этом самих бубонов.

– Ну надо же. Какие поэтические аналогии. Теперь мне понятно, от кого ваш сын унаследовал склонность к буйным изощренным сравнениям и экзотическим метафорам. Кто бы мог подумать, ведь я считал вас прямодушным воякой. Ну а как дела у шотландцев? Вам приходилось сражаться с ними… и вы знаете их лучше всех. Есть ли новости от тамошних шпионов?

– Северяне смеются над вами, – просто заметил он. – Это гнездо предателей нуждается в постоянной очистке.

Глаза его разгорелись. Ему доставляли немалое удовольствие походы за реку Твид, где его солдаты нещадно побивали скоттов, сжигали их незатейливые дома и держали в страхе все местное население.

– Хотя они не ведут переговоров с императором, – честно признал Норфолк. – Сейчас у них вообще нет связей с врагами вашего величества.

– Можно мне вставить слово? – тактично спросил молодой лорд Клинтон, переполняемый силой и удалью.

Я дал ему разрешение. Он медленно поднялся с места. Рослый и статный, он заткнул бы за пояс любого из сидящих в зале. Кроме меня, конечно. До моего величия ему было далеко.

– Я родился и вырос в Линкольншире, – сказал он, – в моих жилах течет кровь коренных английских северян. Никто из вас не способен понять душу северянина. Мы с детства дышим вольным воздухом вересковых пустошей и диких гор, вдали от Лондона и изменчивого двора. Нам дороги наши устои и традиции. Обитатели пограничных земель всегда держатся за свои обычаи. Они верят в оборотней и святых и не признают половинчатых решений. Недаром наш Перси – точнее говоря, граф Нортумберленд – получил прозвище Сорвиголова. Уроженцам Севера в равной степени свойственны горячность и холодность, однако наша преданность пожизненна. Мы верим…

– О чем это вы, Клинтон? – оборвал я его пылкую тираду. – Что конкретно мне нужно знать о жизни Севера?

Казалось, за моей спиной стоит Кромвель и задает саркастические вопросы.

– «Благодатное паломничество» зародилось в Линкольншире. Его лидеров казнили в числе прочих восставших. Но дух, мятежный дух по-прежнему жив! И он запылал с новой силой при виде разрушенных монастырей. Люди хотят…

– Бог мой! – взорвался я. – Я же послал Кромвеля на плаху. Пожалуй, это было одним из главных требований! Я расторг союз с герцогством Клеве и германскими протестантами и вступил в брак с желанной им католичкой из древнейшего рода. Чего же еще не хватает вашим мятежным душам?

– Северяне хотят жить по-старому.

– Может, они еще пожелают восстановить Римскую империю, надеясь, что нынче, как тысячу лет тому назад, их защитит дружественный гарнизон Йорка? Или им вздумалось подлатать Адрианов вал… разве он хоть раз остановил шотландцев?!

– Но, ваше величество, я говорил не о чьих-то действиях, – запротестовал он, – а просто предупредил Совет о возможных осложнениях.

– Понятно, мы оценили вашу заботу. Ваше предупреждение вполне уместно. Итак, источник моих неприятностей скорее находится на нашем Севере, чем на иноземном востоке, за Каналом?

– Я согласен, – поддакнул Брэндон. – Хотя предпочел бы повоевать на Континенте.

– Ах, какие удачные созвучия у наших древних родов. Норфолк на Севере, Суффолк на Юге[127]127
  В английском произношении созвучие более полно: Norfolk for the North, Suffolk for the South.


[Закрыть].

Мои верные воины. Хотя их старость не за горами. Долго ли еще смогут они водить в бой наши армии? Норфолку стукнуло шестьдесят восемь, а Брэндону – пятьдесят шесть.

– Шотландцы пока не задираются, – задумчиво произнес я. – Ведь у нас, можно сказать, в заложниках Алистер Макдоналд. То бишь молодой лэрд является гарантией того, что его отец будет вести себя мирно. Но лорд Западных островов не может отвечать за всю Шотландию, кто знает, какие настроения царят в тамошних кланах.

Неожиданно решил высказаться Кранмер.

– Они ни разу не видели вас, – заметил он. – Для них Генрих Восьмой всего лишь имя. Если бы они смогли лицезреть ваше величество…

Верно. При встрече между людьми появляется особая связь, и в первый же день моего царствования я пробудил симпатию в моих подданных, проехав по городу к Тауэру. Они поняли, что я люблю их, и исполнились чувством преданности. Жители Лондона, Кента, даже французы, – всем довелось воочию узреть своего короля. В отличие от подданных Нортумберленда, Йоркшира и Шотландии. Северяне не были удостоены такой чести.

– Пожалуй, я съезжу к ним в гости, – сказал я, едва ли не удивившись собственным словам.

– Это будет королевское путешествие, – подначил епископ Гардинер. – С целью высокой государственной важности. Вы покажетесь шотландцам во всем величии, как когда-то предстали перед французами на Поле золотой парчи.

Да. Конечно. Грандиозный план поверг меня в легкий трепет. Такой визит может стать очень значимым для нас и решить многие внутриполитические вопросы.

Когда мы покинули палату Совета, я похлопал лорда Клинтона по плечу.

– Мы остановимся у вас, – сказал я. – Вы примете нас с истинно северным гостеприимством? – Он радостно улыбнулся, а я спросил: – Как поживает леди Клинтон? Надеюсь, наш приезд не слишком обременит ее?

У нас с ним было нечто общее. Мы оба испытывали симпатию к одной женщине, и это объединяло нас.

– Бесси приболела, – помолчав, произнес он. – Вероятно, не привыкла к северному климату.

Я невольно пожалел дам, вынужденных отправляться за мужем в любое захолустье по его прихоти или выбору.

– То есть…

– Ее легкие.

Да, на одном из приемов я заметил у нее признаки чахотки, но быстро забыл о них.

– Понятно.

Нет нужды желать ей исцеления. Болезнь ее, увы, неизлечима. Мне вспомнились рассуждения доктора Баттса о том, что слабые легкие стали проклятием рода Тюдоров. В сравнении с этим ножная язва показалась мне пустяковой жертвой.

– Ваши слова опечалили меня, – наконец вымолвил я, мягко коснувшись его руки.

Он кивнул и, не взглянув на меня, отвернулся.

* * *

Бесси вернется в Линкольншир и проведет там последнее лето… Я помолился о том, чтобы оно выдалось теплым – пусть обильно цветущие луга насыщают воздух чудным ароматом тимьяна.

Как же я беззащитен перед грабительскими кознями смерти, вдруг горько подумалось мне. Она постоянно отбирала дорогих мне людей. Правда, наше родовое древо так хорошо ветвилось, что я, не жадничая, отдавал ей должные пошлины.

– Такова участь всего земного, – лицемерно пробурчал я себе под нос.

Хочется надеяться, что старуха с косой уже забрала себе львиную долю, а меня самого и моих близких еще не скоро призовут в мир иной. Но… у смерти составлен особый список, и сейчас мы значились в первых его строках.

Вернувшись в свои покои, я устроился в кресле и мрачно уставился в пол. Я желал быть один и одновременно нуждался в собеседнике. Когда меня одолевало столь противоречивое настроение, я мог вынести присутствие лишь одного человека – Уилла.

– Ты посылал за мной?

Я нехотя поднял глаза.

– Да. Нужна твоя помощь.

Никогда и никому я не говорил таких слов.

– Вот он я. Что тревожит нас?

И тогда я поведал ему, как смерть подбирается ко мне, хватая за горло тех, кто мне дорог. Я ощущаю ее пальцы и на своей шее, они сжимают ее, не дают мне дышать. Я перечислил всех, кого безжалостно отняла костлявая, и назвал тех, над кем она уже занесла свою косу.

– Я тоже чувствую ее приближение, – признался Уилл. – С недавних пор я начал замечать, что у меня постоянно что-то болит. Я вряд ли долго протяну… Внутри то там, то сям ноет и скрипит. Мое бренное тело нуждается в исцелении, недуги приводят меня в уныние. Эх, только в молодости мы беспечны и не думаем о старости. Однако недомогания наши – это еще не знак того, что последний час близок. Просто нам дарован долгий жизненный путь, и кончина близких свидетельствует о том, что нам отпущено больше, нежели другим. Философы, много размышлявшие о возможном долголетии, неизменно приходили к выводу: старики, пережившие всех, с кем сводила их жизнь, жаждут смерти, ибо их гнетет одиночество. Почему же так происходит? Ведь вокруг не меньше людей, чем в юности. Но очевидно, в преклонном возрасте уже не заведешь друзей-приятелей, не встретишь любимую. Родство душ прельщает нас в ранние годы и порой выдерживает все испытания судьбы, радуя нас и в старости. Если повезет, конечно.

Я кивнул. Брэндон. Мор. Моя сестра Мария. Бесси. Сам Уилл. Но Екатерина, моя милая Екатерина… ее я полюбил позже, и наш союз еще молод. Значит, я крепко держусь в седле.

Внезапно мрачное настроение исчезло, и печальный разговор стал утомлять меня. Я не удосужился тогда докопаться до причины возникшего раздражения. Грустил я потому, что Бесси, любовь моей юности, умирала, а раздосадовали меня намеки Уилла. Дескать, истощилась способность Генриха любить и быть любимым. Понятно, что он имел в виду Екатерину Говард и ее неуместность в моей жизни.

XXXVII

Спустя пару часов я уже возлежал на шелковых простынях широкой королевской кровати, забавляясь с Екатериной. Я опустил занавеси золотого парчового полога, чтобы создать иллюзию былых развлечений на полях Франции. Пламя свечей трепетало в прихотливых потоках воздуха, проникавших под полог, и мерцающий свет усиливал волшебство… Мы были одни в неведомом мире, загадочной обители взрослых игр…

Екатерина залилась смехом, когда я погладил ее шею. Я провел пальцами по ее изгибам и впадинкам. Гладкая кожа была слегка влажной. Откуда взялась испарина в холодные зимние дни?

– На Рождество мне подарили крем из Сирии, – пояснила королева, словно прочитав мои мысли. – Его сделали из веществ, которых нет в Англии.

Из Сирии?

– И кто же вернулся из далеких краев? – невольно поинтересовался я.

В те дни никто не осмеливался открыто торговать с неверными.

– Фрэнсис Дерем, – усмехнувшись, сказала Екатерина. – Одно время он пиратствовал в Ирландском море. А морским разбойникам закон не писан.

Я нахмурился.

– Мой кузен, – прошептала она, щекоча мне ухо кончиком языка. – Вы помните его?

– Да, он и выглядел как пират, – проворчал я.

Она дразнила меня, а я не желал возбуждаться. Пока не желал.

– Надеюсь, вы с ним расстались? Его и ему подобных не должны видеть при дворе. Тем более в вашем обществе.

Она откинулась на подушки, извиваясь всем телом, как серебристая русалка.

– Я отослала его домой, – зевнув, произнесла она. – Наверняка он опять займется пиратством.

– Так поступают несчастные влюбленные. У него разбито сердце? – спросил я небрежно.

– У него нет сердца. А если и есть, то оно черно как ночь.

Рассмеявшись, Екатерина раскинулась на постели, подобно распутной бродяжке. Протянув руки, она взглянула на меня со страстной мольбой и откровенным желанием. Она любит и хочет меня! Ее молодое гладкое лицо излучало необузданное и беспримесное вожделение. Вот… разве это не доказывает, как страстно она жаждет моей любви?

Под бархатным платьем Екатерина носила шелковое белье, обильно украшенное вышивкой из блестящих шелковых нитей. Согретая телесным теплом одежда казалась живой, когда я снимал ее с королевы. И вот Екатерина предстала перед моим взором во всей своей красе. Ее сердце сильно билось, и все ее упругое стройное тело подрагивало, словно натянутая на барабан кожа.

Я, не смущаясь, раздевался перед ней. В былые времена меня называли Аполлоном, олимпийским атлетом, и сейчас я постепенно возвращался к прежней форме благодаря упорным ежедневным физическим нагрузкам – верховой езде, метанию тяжелых бревен. Даже в своем уединенном кабинете я постоянно тренировался, поднимая тяжести.

Ее ловкие пальчики проникли под тонкий батист моей нательной рубашки. Мне захотелось, чтобы жена тоже увидела меня обнаженным. Принося жертву своей любви, я решил полностью открыться перед ней.

Екатерина отбросила рубашку в сторону, и мы, подобно Адаму и Еве до грехопадения, остались совершенно нагими друг перед другом. Кончики ее пальцев с красными блестящими ноготками (должно быть, пират снабдил ее краской) легко пробежали вниз по моей груди, деля ее пополам. Щекочущие прикосновения вызвали во мне трепетное возбуждение, по коже побежали мурашки.

– Ах, как замечательно широка ваша грудь, – мечтательно произнесла она, – наверное, в полтора раза шире, чем у могучего гвардейца.

Я посмотрел на нее. Ее утонувшее в перине холеное тело соблазнительно – по-змеиному – извивалось. Да, видение Евы вытеснялось образом змея-искусителя.

Мне захотелось слиться с ней. Я жаждал нашего полного единения.

– Екатерина… Жена моя, – пробормотал я, припадая к ее губам.

Спина ее изогнулась, и умащенная ароматными маслами плоть прижалась к моему телу во всем его неприкрашенном естестве. Мы сплелись в порыве страсти.

Она обхватила меня горячими ногами. Казалось, мой стан жаркими кольцами обвивают змеи. Сокровенное лоно, увлажненное росой желания, было готово принять меня. Все его розовые складочки раскрылись, точно лепестки затейливого цветка, и манили в тайную бездну. Издав стон ликования, я ворвался в темную глубь и достиг вершины неописуемого блаженства.

* * *

Таково поэтическое описание. Но не пора ли вернуться к прозе, более уместной в ходе судебного разбирательства? Поскольку сейчас я чувствую неприятие и гнев, читая эти строки. Рука моя начертала их по памяти – а память об этих днях до сих пор терзает меня, словно кость в горле. Да, тогда я превозносил до небес наше супружеское счастье, не зная правды. А теперь я представлю вам подлинную картину, омраченную более поздними сведениями.

Мессалина, развратница, умащенная ароматными маслами, околдовала меня до безумия. В ее присутствии и благодаря ее искушенной обольстительности я верил, что она обожает меня. Мне казалось, нас соединяет взаимная любовь. Эта женщина стремилась слиться со мной, поддерживая каждое движение, содрогалась от страсти, словно приближаясь к вершинам райского наслаждения, а я, очарованный ее мастерством, проникал и погружался в ее жаркие недра, воспламененный любовью, и чувствовал, как она трепещет, как содрогается всем телом, а потом замирает в блаженном изнеможении. Она возбужденно стонала, и я ощущал судорожное биение, волнами исходящее из глубин ее естества. Моя сперма извергалась фонтанами, орошая наши тела и даря липкое благословение нашей любви. Припадая к женскому лону, я наслаждался нашими животворными извержениями. Я ощущал, как сочатся из моего органа и ее чрева последние капли страсти.

Зачем же я решил записать это? Воспоминания эти отвратительны. Но они могли бы оказаться приятными, моя память могла бы лелеять их, как сладчайшие моменты жизни. Увы, правда безжалостна: неразделенная любовь горька, она не дарит радости и подобна слоеному пирогу без начинки – он соблазнителен на вид и дразнит аппетит, но вкус его разочаровывает. Так и в любви. Когда возбуждение гаснет, а в душе остается пустота. Вот почему я не вымарываю эти постыдные страницы. Мои позор и глупость, ее предательство. Наши взаимные удовольствия. Ибо мы их испытывали, и одно это порождает сожаление и печаль. И как раз этого я не могу понять… Наслаждение существовало независимо от чувств, неоспоримое и недосягаемое, как божество.

Неделей позже я был сражен наповал, сбит с ног коварным ударом.

XXXVIII

Меня увлекли его воспоминания. Те рождественские праздники он провел в лихорадочном возбуждении, казался почти невменяемым. Поэтому когда король послал за мной на тринадцатый день января, я, естественно, предположил, что ему захотелось пооткровенничать. (Я числился его мирским исповедником, а Кранмер проходил по духовной части.) Понятно, его наверняка волновала сумасбродная идея, завершившаяся выпуском золотой монеты в честь Екатерины. В мои намерения входило открыть ему глаза. Люди возмущались столь неоправданной щедростью короля, хуже того (с точки зрения Хэла), смеялись над ним. Его называли влюбленным стариком, распутником, ослепленным собственным вожделением и увязшим в болоте сладострастия. Екатерину никто не признавал настоящей королевой. Народу нравилась Анна Клевская, ее считали (несмотря на грубоватость нравов, простолюдины отличаются природной мудростью) особой благонравной и высокородной. А кто такая Екатерина Говард? Едва глянув на нее, англичане распознали ее распутную натуру вопреки тому, что король видел в ней нечто иное. Я собирался рассказать ему все, догадываясь, что его тревожит. Но такой возможности, увы, не представилось, хотя мне следовало набраться смелости для откровенного разговора. Меня опередила болезнь Хэла, лишившая его всех радужных надежд.

* * *

Я грелся возле догорающего камина, размышляя, как бы внушить Тайному совету решение: выдать придворным дополнительные запасы дров. И вдруг меня хлопнули по плечу. Это был Калпепер.

– Король… умирает! – выкрикнул он дрожащим от волнения голосом.

– Не может быть!

Вчера вечером я оставил его в прекрасном расположении духа, он возлежал на подушках, увлеченно составляя списки для будущего путешествия на Север. Гарри обожал строить планы. Более всего ему нравилось погружаться в трясину бумажной работы, подробно описывая каждый пункт предстоящего королевского подвига.

– Его нога… – выдавил Калпепер.

Я в упор взглянул на него. Никому не полагалось знать о недуге короля. Он держал его в строжайшей тайне. Как же Калпепер прознал о ней? И не разболтал ли он ее по дворцу?

– Ранка закрылась, а дурная кровь бросилась ему в голову, – добавил он.

Какая чепуха. Она закрылась сразу после праздников, и остался лишь маленький симпатичный розовый шрам – лучше не бывает.

Я встал. Надо пойти к нему.

* * *

В королевской опочивальне меня ждало жуткое зрелище. Исчез знакомый и (более того) любимый мной с юности Генрих, которому я верно служил долгие годы. Вместо него на кровати трясся немощный старик с зеленовато-черным лицом. Его били страшные судороги. Он метался из стороны в сторону, как пойманное в силки и пронзенное стрелой животное. И начисто лишился дара речи.

За дверями покоев толпились облаченные в черное слуги. Они напоминали стаю стервятников. Что мог означать его уход для каждого из них? Я задрожал, не в силах сопротивляться страху. Эдуарду всего три года. Боже милостивый! У короля нет наследника!

Я услышал раскаты дикого звенящего хохота. Моего хохота. Прожить в браке тридцать лет с пятью разными женами, но не оставить к пятидесяти годам дееспособного наследника…

Кто-то успокоил меня и увел прочь. Я рыдал и смеялся, со мной случилась истерика. Полагаю, я представлял опасность для окружающих.