Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

– Я принес горькую весть.

Его саркофаг из розового асуанского гранита, сделанный, под стать моему, ждал в мавзолее. На самом деле это не так зловеще, как может прозвучать: моя гробница дожидалась меня уже не один год. В самом большом помещении этого сложенного из мрамора и порфира строения росла гора сокровищ: участок пола был густо вымазан смолой и устлан сухим валежником, сверху навалили слоновьих бивней, золотых слитков и обрезков черного дерева, а на этот постамент укладывали жемчуг, лазурит и изумруды. Я внимательно следила за ходом работ, желая быть уверенной, что сокровища укладывают как можно более плотно. Стоит поднести к смоле факел, и все сгорит, расплавится и тем самым лишит Октавиана денег, необходимых ему, чтобы расплатиться с легионами. Я собиралась использовать эти сокровища, чтобы поторговаться за трон для Цезариона. Ну а если торг не удастся, то вид их гибели доставит мне своего рода горькое удовольствие – они ускользнут от жадной хватки врага. Здесь были далеко не все мои сокровища, но достаточно для того, чтобы заставить Октавиана задуматься. Только сумасшедший добровольно откажется от возможности заполучить такое богатство. Октавиан же не сумасшедший, он расчетливый и практичный.

Чтобы добиться уступки, нужно иметь что-то, способное послужить предметом сделки. Я никогда не переставала удивляться тому, как много людей (в иных отношениях весьма не глупых) упускают из виду этот простой факт. Они полагаются на сантименты, милосердие, приличия и тому подобное, тогда как достижению цели способствуют два фактора – сила и деньги. Да, при Актии нам пришлось уступить силе, но у нас еще оставались деньги.

– Упаковывайте жемчуг плотнее, – приказывала я рабочим, ссыпавшим жемчужины в мешки и складывавшим мешки в пирамиду, уродливое подобие одной из тех, что высились в пустыне. – Нам нужно как можно больше!

Мои жемчужные кладовые почти опустели. Здесь были и отборные перлы из Красного моря, и мелкий жемчуг из Британии, и причудливо раздувшиеся, огромные жемчужины, выловленные в дальних морях где-то за Индией. Они плохо переносили жару, а в огне взрывались, разбрасывая вокруг переливчатую пыль. Однажды я уже вкладывала свой жемчуг в отчаянное предприятие, направленное на благо Египта (воспоминание о пари с Антонием вызвало у меня улыбку), – так пусть же эти дары моря еще раз послужат благому делу.

– Хорошо! – Я одобрительно потирала руки. В этом умышленном расточительстве было что-то захватывающее, чарующее. Величественное. – А где изумруды?

Мне указали на мешки, лежащие в самом низу груды сокровищ.

– О, нам нужно больше! – заявила я.

Неужели это все? А может быть, для солидности добавить бирюзы?

Да, почему бы и нет? Голубое и зеленое вместе, земля и небо. Мы подражаем природе.

Я легкомысленно рассмеялась.

Поступала ли я правильно? Не сошла ли я с ума, как Антоний, не устоявший под напором бури обрушившихся на него несчастий и ударов судьбы? Почему это доставляет мне такое странное удовольствие? В нем было нечто большее, чем простое желание уязвить Октавиана. Разрушение, жертвоприношение, сумасбродное подношение богам, обрекшим нас на гибель, – в этом было что-то дурманящее и пьянящее.

– Да, добавьте бирюзы, – приказала я. – А не хватит, сыпьте ее заодно с лазуритом.

Лазурит с золотыми прожилками, его царский цвет… Не пристало такому камню украшать республиканский венец Первого Гражданина – принцепса Октавиана.

– Лазурит в кучу! – выкрикнула я и словно со стороны услышала пронзительный смех – мой собственный.

Работники, сгибаясь под своей ношей, тянулись из дворца в бесконечной процессии, словно муравьи, возводящие невиданный муравейник из сокровищ.

– Октавиан высадился в нашей части мира.

Весть, которой мы ждали, пришла. Мардиан вручил мне шуршащую депешу.

Я внимательно прочла. Он покинул Рим при первой возможности и снова отплыл на Самос.

– Он не обманул наших ожиданий, – сказала я.

Мардиан кивнул.

– Ни в малейшей степени.

– С этого момента все его действия будут еще более предсказуемы.

Он двинется в нашем направлении неторопливо (festina lente, поспешай медленно) – через Сирию, потом через Иудею, потом к восточным вратам Египта.

– А вот нам нужно проявить непредсказуемость.

Пусть не рассчитывает ни на легкую победу, ни на марш без сюрпризов. У нас есть египетский флот, четыре римских легиона, гора сокровищ в мавзолее – и у нас был Цезарион, почти взрослый мужчина. В действительности, неожиданно вспомнила я, ему сейчас ровно столько же, сколько было Октавиану, когда я видела того в последний раз. Помнит ли он, каким был в семнадцать? Наверняка. Он никогда ничего не забывал.

– Большая часть подвластных Риму царей уже поспешила поцеловать ему руку, – сказал Мардиан.

– Не думаю, чтобы хоть один от этого воздержался, – промолвила я, стараясь не выдать горечи и обиды. – Кто еще торопится к нему?

– Да, ты права, все цари уже преклонили колени. Сейчас пришла очередь правителей маленьких территорий и старейшин городов вроде Тарса…

Нет, только не Тарс! Город, куда я приплыла к Антонию – город нашей любви, – не должен быть сокрушен тяжкой пятой Октавиана, не должен быть осквернен им. Сама мысль об этом ранила, как стрела.

– Антиохия тоже, я полагаю? – Он мог запятнать оба памятных для меня места.

– Пока нет, – ответил Мардиан.

– Значит, я еще могу вспоминать ее такой, какой она была. И что же, – мне не удалось удержаться от горького вопроса, – никто не остался нам верен?

– Почему же, есть и такие, – ответил Мардиан. – Причем, как ни удивительно, те, от кого ничего подобного не ожидали. К примеру, школа гладиаторов в Вифинии, где Антоний тренировался перед своими победоносными играми. Они отказались признать назначенного Октавианом наместника и выступили в направлении Египта, чтобы сразиться на нашей стороне.

Итак, кто-то еще хранил нам верность. Удивительно. И трогательно.

Следующим шагом Октавиана стало прибытие на Родос, куда явился Ирод, чтобы сложить к его ногам свои царские регалии. Ирод всегда знал, куда ветер дует. Он заявил, что он был нерушимо верен Антонию, а теперь, если Октавиан примет его присягу, будет так же верен ему. Октавиан присягу принял, но только потому, что не имел под рукой подходящего кандидата на иудейский престол. Ирод и тут успел: предусмотрительно устранил всех возможных соперников. Вместе с Иродом на Родос прибыл его ставленник Алексий Лаодикейский, тоже вилявший хвостом и слюнявивший Октавиану руку. Тот самый Алексий, которого Антоний послал к Ироду просить, чтобы тот сохранил верность. Вместо этого оба перебежали к Октавиану, но тут Алексию не повезло: я не без злорадства узнала, что Октавиан его казнил. Он считал непростительным то, что в свое время именно Алексий убеждал Антония окончательно порвать с соратником-триумвиром и развестись с Октавией.

Из чего неумолимо следовало, что на мою голову Октавиан непременно выльет весь накопившийся яд. Если какой-то Алексий, лишь косвенно причастный к истории с разводом, поплатился за это жизнью, что сделают с женщиной, которая была главной виновницей?

– Положите сюда.

Я указала на ларь из сандалового дерева, покрытый листовым золотом и проложенный десятью слоями тончайшего шелка разных цветов: радужный ларь. Нижний слой был цвета ночной синевы, затем пурпурный, и далее, светлее и светлее, до последнего, ослепительно белого. Подходящее ложе для золотой диадемы и скипетра.

Хармиона и Ирас положили бесценные вещи на шелк, глядя на них с тоской. Обе помнили, как я появлялась с этим скипетром и в этой диадеме на церемонии «дарений».

Разумеется, у меня имелись и другие регалии, но эти были лучшими. И теперь они отправлялись к Октавиану.

Пожелает ли он примерить их на себя? Прикажет ли он оставить ларь в своей комнате, а потом, ночью, когда никто его не увидит, достанет диадему и возложит на свою голову? Я представила себе, что поначалу золотой ободок покажется ему холодящим, но потом удивительно быстро нагреется, приняв тепло кожи. К этому легко привыкнуть. О, очень легко, особенно для убежденного республиканца.

Какая ирония, какая насмешка богов в том, что в итоге Октавиан пойдет путем Антония. Лучший способ победить врага – не сокрушить его, а разложить.

– Но для нас уже слишком поздно, – сказала я себе, постукивая пальцами по венцу.

Даже если Октавиан обратился в копию Антония и понял, что случилось на Востоке и как это случилось, нам от этого лучше не станет.

– Госпожа? – подала голос Хармиона.

– Все в порядке, я просто попрощалась. – Я снова прикоснулась к регалиям. – И попыталась представить себе, каково это – получить их.

Я надеялась, что они произведут желанное для меня разлагающее воздействие. На мой прощальный взгляд они ответили мерцанием, словно подмигнули.

Я неохотно накрыла их складками шелка, спрятав красоту, опустила крышку и замкнула золотой с изумрудами замок, чей механизм именовался «Гераклов узел».

– Этот узел он должен развязать, – сказала я.

Самомнение заставит Октавиана вспомнить о гордиевом узле, который Александр разрубил, дабы обрести власть над царствами Востока. Но, возможно, я ждала от Октавиана слишком многого. Он не отличался развитым воображением.

К дарам прилагалось официальное письмо с предложением отдать ему трон и инсигнии Египта, если он милостиво объявит царем («Титул, который ты уже признал за ним», – напомнила я) моего сына и вручит ему царские регалии. Я писала, что происхожу из династии, состоящей в родстве с самим Александром, что мы хорошо знаем Египет и умеем им управлять и поэтому нет лучшего наместника для осуществления угодной Октавиану и выгодной для него политики. Я заверяла его в лояльности моего сына и напоминала, что в битве при Актии Цезарион участия не принимал.

«Хотя ты объявил мне войну и назвал меня своим врагом, мой сын непричастен к нашей ссоре и будет верно тебе служить, – убеждала я. – С ранних дней я обучала его искусству правления, и тебе не найти более подготовленного и знающего… – Тут моя рука дрогнула, ибо само это слово было мне ненавистно. – Слугу, готового блюсти твои интересы».

Увы, я обязана сказать это.

«Ныне он юн, как и ты в то время, когда пал Цезарь. И как Цезарь разглядел в тебе, юноше, задатки великого человека, так и тебе следует оценить по достоинству этого способного юношу. Не пристало карать его за мои деяния, ибо одно к другому не относится».

Там было еще много слов, и все в том же духе. Я ни разу не извинилась за свои действия, но всячески подчеркивала тот факт, что они мои и только мои. Мне ненавистно, когда люди отказываются от своих действий или утверждают, будто поступали не по своей воле, а по принуждению обстоятельств. Октавиан, насколько я знала, разделял такое отношение. Следовательно, никаких оправданий. Полагаю, мне удалось найти золотую середину между гордостью и подчинением.

– Спасибо вам, Хармиона и Ирас, – сказала я им. – Не будете ли вы так добры послать за Цезарионом?

Я хотела, чтобы он, прежде чем отбудет, увидел сокровища и прочел письмо. Он должен знать все.

Он не проявил интереса к содержимому сундука, но письмо прочел внимательно, после чего снова свернул его и вложил в цилиндрический футляр из слоновой кости.

– Ты уверена, что хочешь так поступить? Это не похоже на тебя.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты сдаешься, причем окончательно.

– Ох, боюсь, это единственный способ избежать «окончательного», – вздохнула я. – Если он сам получит все, он уже не отдаст царство никому.

Цезарион нахмурился, наморщив лоб в своей пленительной манере.

– Ты и правда думаешь, что я получу регалии из его рук?

– Да, возможно, – заверила его я. – Все зависит от того, как он добьется своей цели – покорения Египта. Если задача окажется слишком трудной, он будет настроен дурно. – Я усмехнулась. – Правда, с другой стороны, это может заставить его остановиться и подумать, не мудрее ли сохранить на троне существующую династию. Здесь сыграют роль множество обстоятельств, но одно я знаю точно: ты должен быть готов покинуть Египет.

Цезарион собрался возразить, но я оборвала его:

– Ты обещал. А я в ответ обещала…

Пришлось строго напомнить ему о нашей договоренности.

– Да. Я обещал, но… ведь так скоро. Позднее. Не сейчас…

Я покачала головой.

– Нет, нужно все сделать быстро. Не забывай, сначала тебе придется подняться по Нилу до Копта, а это займет десять дней. Потом ты отправишься караваном через пустыню к Красному морю…

– Через пустыню в разгар лета? Ты шутишь?

– Мне не до шуток. Придется совершить переход, это необходимо. Ты должен попасть в Беренику в начале июля, чтобы твой корабль успел отплыть в Индию в сезон дождей – единственное время, когда туда можно добраться морем. Там, в безопасности, ты будешь ждать, пока все не кончится. Если Октавиан утвердит тебя на троне, ты вернешься. Если нет… что ж, меня утешит и то, что ты находишься вне его досягаемости. Как бы он ни обошелся с нами, до тебя ему не дотянуться.

– Неужели ты всерьез думаешь, что я хоть на мгновение смогу почувствовать себя счастливым, если моя семья погибнет, а я выживу, чтобы превратиться в жалкого изгнанника?

Он выглядел оскорбленным.

– Ты не «жалкий изгнанник», а сын великого Юлия Цезаря и Клеопатры, царицы Египта. Одно это обеспечивает тебе высокое положение, как бы ни повернулась твоя судьба. Сейчас я уточняю детали соглашения с индийским правителем Бхарукаччой, который примет тебя с честью, как царя. Не такая уж жалкая судьба. Помни: Октавиан на шестнадцать лет старше тебя и отличается слабым здоровьем. Косточка, застрявшая в горле, подхваченное на сквозняке воспаление легких или крушение колесницы – все может измениться в мгновение ока. Кроме того, у него нет и, видимо, уже не будет сына – его брак с Ливией бесплоден, как Эгейская скала. Живи и жди. – Я потрепала его по щеке. – Говорят, Индия – это мир удивительных цветов и ароматов. Я всегда мечтала побывать там.

Сын сердито скрестил руки и упрямо проворчал:

– Не могу себе представить, чтобы меня заинтересовали какие-то цветы или ароматы.

– Говорят, они ошеломляют, – отозвалась я. – А если семнадцатилетний юноша не откликается на зов зрения и обоняния, он несчастное создание. Должна тебе сказать, что молодые вообще легче переносят горести: их чувства вступают в сговор, чтобы помочь в этом.

Я взяла его за руку.

– Ты не должен никогда забывать нас – меня, Антония, Александра, Селену и Филадельфа. Но если ты сможешь петь, наслаждаться изысканными яствами, восторгаться произведениями искусства, наша жизнь продолжится в тебе. Это все, о чем я прошу.

– Не понимаю.

– Поймешь. – Я прикоснулась к его шелковистым волосам. – Обещаю тебе, скоро поймешь.

Потом я резко отстранилась и, изображая крайнюю занятость, подняла письмо.

– Итак, ты должен быть готов. К следующему месяцу. – Уже наступил апрель. – Перед твоим отъездом состоится последняя важная церемония. Но об этом поговорим позже.

Я больше не могла говорить и должна была отослать сына, пока я не выдала себя и он не понял, чего мне это стоит.

– Возможно, тебе самому придется написать Октавиану.

Все, теперь надо его отослать.

– А сейчас иди.

– Как скажешь, мама.

Он наклонился и поцеловал меня в щеку.

Когда его шаги стихли, я упала на ларь и разрыдалась, орошая слезами искусную работу ремесленников. Но ничего, золото не боится соли, так что следов не останется.

Мне приходилось отсылать Цезариона без надежды когда-либо увидеться с ним, что само по себе ужасно. Однако тяжести добавляло и то, что я настаивала на соблюдении его обещания, а свое собиралась нарушить. Но таков долг царствующей особы, и я надеялась, что со временем сын меня поймет. В этом смысле я сказала ему правду.

Широкая гавань переливалась самыми нежными оттенками цвета: ярко-голубой и тенисто-зеленый, с наброшенным сверху молочно-белым кружевом пены. Недаром люди считают, что Венера родилась из морской пены: она так легка, так воздушна. Трудно поверить, что в нее можно войти, окунуть руки. В детстве я часто сбегала по уходящим в воду дворцовым ступеням туда и на песчаном мелководье находила морские звезды и анемоны, в то время как на заднем плане резвились, плавали наперегонки, выныривая из воды и показывая мокрые спины, дельфины.

Ребенком я часто бывала здесь. Однако, как и многие другие вещи из детства – крошечные коралловые браслетики, сказки с картинками, малюсенькие подушечки, – все это оказалось отодвинутым на задворки памяти, хотя вовсе не заслуживало забвения. Теперь, приходя с детьми на берег, я чувствовала себя как в убежище. Словно время остановилось и ход его отслеживается только по движению солнца. Мы носили шляпы с широкими полями, защищавшие нас от палящего солнца, строили из песка и ракушек маленькие крепости. Наиболее амбициозным творением явилась модель маяка: Александр мечтал достроить ее до высоты своего роста. Увы, едва дойдя до его плеча, песчаная башня осыпалась.

– Нужен песок определенной влажности, – важно объяснял Цезарион, порой приходивший взглянуть, как у нас дела. Он никогда не участвовал в строительстве, считая это детской забавой. – Когда песок слишком влажный, он не выдерживает собственного веса, но когда влаги мало, солнце высушивает основание башни прежде, чем вы успеваете долепить верхушку, и все рушится.

Нетерпеливый Александр развалил ногой осыпавшийся холмик и разровнял песок на его месте.

– Если ты такой умный, почему сам ничего не построишь? – проворчал он.

– Боится запачкать свою красивую тунику, вот почему! – встряла Селена. – И вообще, он слишком взрослый, чтобы играть с нами в песочек.

Она задрала голову и посмотрела на него с вызовом:

– Что, скажешь не так?

Двойняшкам скоро исполнялось десять. Им самим скоро придется распроститься с детством; может быть, потому они так им и наслаждались.

– У него нет времени, – вступилась я за Цезариона. – Он очень занят уроками.

Я говорила это с тяжелым сердцем: в дополнение к обычным урокам его наставника Родона Цезариону приходилось усваивать все то, что я торопилась вложить в него перед расставанием. На усвоение таких вещей обычно уходят годы.

– Да, это правда, – подтвердил Цезарион. – И мне уже пора возвращаться к Родону. Будет мучить меня деяниями Ксеркса.

С этими словами он повернулся и зашагал назад, вверх по ступеням. Бедный мальчик. Нет, мужчина.

Филадельф играл с вытащенной на отмель потешной триремой, затаскивая на ее палубу песчаных крабов и усаживая их на весла. Он пытался втянуть в игру и Александра с Селеной. Иногда близнецы смеха ради откликались, садились на скамьи и даже пытались грести в унисон. Вода булькала и плескалась, лодка под их весом садилась килем на мелкое дно.

Я цеплялась за эти драгоценные часы, ибо знала, что они сочтены.

Иногда я приходила туда очень рано поутру, задолго до восхода: меня донимала бессонница и проспать целую ночь удавалось крайне редко. Мне нравилось сидеть в тишине на ступенях, наблюдая за тем, как свет постепенно наполняет небо и превращает темную пустоту раскинувшейся под ним гавани в перламутровую равнину. Это проливалось бальзамом на мою душу. Порой я погружалась в воспоминания, переживая заново те страницы своей жизни, которые хотела отразить в своих записках.

Мраморные ступени, холодные и влажные от ночного тумана, нагревались подо мной по мере того, как разгорался рассвет. Глядя на неизменно пламенеющее вдали красное око маяка и пустой горизонт позади него, трудно было поверить, что нам действительно угрожает опасность. Все пребывало в спокойствии, упорядоченности, все шло своим чередом.

«Так было всегда, так есть и так будет», – как бы говорил этот мирный пейзаж.

Но мне следовало учитывать иное: я знала, что всему приходит конец.

Как только первые лучи солнца пробьются сквозь мягкое одеяло облаков, я отправлюсь в храм Исиды и начну день с совершения древнего обряда омовения священной водой. Затем я останусь с богиней, пока не почувствую, что пришло время вернуться к обычному кругу обязанностей и забот дня. Я буду заниматься ими, пока Ирас не задернет занавески моей кровати, чтобы я, как предполагается, отошла ко сну.

И вот в один из таких драгоценных часов уединения я увидела бредущую во мраке по песку фигуру. Восточное побережье гавани представляет собой огромную дугу, протянувшуюся от маяка до самой дальней оконечности дворцового мыса. Во время отлива можно пройти по береговой линии от одного ее конца до другого, но редко случается, чтобы кто-то это делал.

Я присмотрелась и изумленно выпрямилась – это был Антоний. Живой, не сгинувший в своем убежище отшельника. Я так долго закаляла себя, ожидая скорбного вестника то в полдень, когда безжалостно припекало солнце, то на закате, когда сама природа говорила о завершении пути. Я даже отрепетировала свои слова. И гробница была готова.

Но это… этого я не ожидала, не была к этому готова.

– Антоний?

Он взбежал по ступенькам и обнял меня. Его объятия были крепкими, руки – сильными.

– Моя дорогая, бесценная жена…

Захлебывающийся шепот звучал у самого моего уха. Он целовал мне щеку и шею, словно не осмеливаясь поцеловать в губы.

Он здесь, живой, теплый, настоящий! Но это пугало: в своей решимости быть сильной я уже похоронила и оплакала его. Теперь его прикосновения казались неестественными, как будто существовали лишь в моем одурманенном воображении.

– Антоний? – Я отстранилась, высвобождаясь из его объятий. – Антоний, ты?..

Я прикоснулась к своей щеке, где еще чувствовала его поцелуй.

– Ты… я думала, что ты…

Теперь он уронил руки и попятился.

– Да, конечно. Прости меня. Но мне и в голову не приходило, что я найду тебя, что ты сидишь здесь и ждешь. Это придало мне смелости. Разумеется, надо было написать, найти подходящего посланца, но…

– Лучше так, – сказала я.

Какое счастье, что все обернулось именно так! Только вот голова у меня кружилась.

– Но ты должен дать мне время… ты ведь сказал, что больше никогда не вернешься. Я боялась, и в своем страхе…

– Да. Я знаю. Понимаю.

Он присел на ступени, и его ладони свисали с колен – до боли знакомая манера. Я медленно опустилась рядом с ним.

Нас обволокла тишина. Единственным звуком был легкий плеск волн.

Сердце мое неистово колотилось. Я была невероятно счастлива, что он жив и сидит рядом со мной, но пребывала в полном смятении.

Я протянула свою дрожащую руку, прикоснулась к его руке и тихо спросила:

– Ты пришел в себя?

– Да. Это потребовало времени. Времени, тишины, одиночества.

Да, я понимала, о чем речь, хотя прежде тишину и одиночество он отвергал. Должно быть, после Актия Антоний очень сильно изменился.

– Благодарение богам.

Я склонилась к нему и поцеловала в щеку – тоже с запинкой. Конечно, он это почувствовал. Но я не могла справиться со своей настороженностью.

Он сжал мою руку.

– Могу я вернуться?

– Твои покои ждут тебя. – О том, что нас дожидаются и саркофаги, я говорить не стала. – Дети будут бесконечно рады.

– А ты? Ты мне рада?

– Как странно – есть столько слов, но все они слишком бледны. Без тебя я была… обездолена.

Я помолчала, а потом сказала:

– Я почти утратила смысл жизни.

Выразить мои чувства словами было невозможно, нечего и пытаться. Без Антония я теряла не только смысл, а сущность жизни, саму жизнь – она вытекала из меня.

Я наклонилась и поцеловала его, позволив себе наконец это почувствовать.

– Нельзя умирать, пока не настал твой час, – промолвил он. – А я поступил именно так. И теперь оплакиваю потерянные месяцы.

– Тут ты не мог ничего поделать.

Если уж мы падаем – мы падаем. Но если потом нам удается хоть ненадолго встать на ноги, мы вправе считать себя счастливыми.

– Можем мы сейчас пойти домой? – вежливо спросил Антоний. – Мне бы хотелось вернуться во дворец до начала всей утренней суеты.

Я встала и потянула его за собой.

– Конечно.

Вместе мы поднялись по ступеням к еще спавшему дворцу. Коридоры были пусты, факелы чадили, двери оставались закрытыми. Антоний вошел в свои покои и удивленно огляделся.

– Это как встретить старого друга после долгой разлуки, – промолвил он.

Да, после Актия он не был здесь ни разу.

Я отдернула занавески перед входом в его спальню и показала стол, кушетки и кровать, где я провела столько грустных часов, размышляя о нем.

– Надеюсь, ты найдешь все в полном порядке, – сказала я с таким видом, будто не приходила сюда в его отсутствие и не была в том уверена.

Антоний с потрясенным видом прошелся по помещению, прикасаясь то к одной вещи, то к другой, а потом повернулся ко мне, промолвил:

– О, мое сердце! – и заключил меня в объятия, одарив покоем и радостью.

Вся моя тоска и печаль, все горестное смирение развеялись по ветру, ибо больше в них не было нужды. Антоний вернулся. Вернулся домой.

– Мой пропавший друг, – прошептала я.

– Почему «друг»? Разве мы больше не муж и жена? – Антоний покачал головой. – Или, пока меня не было, ты развелась со мной?

По его горестному тону я поняла, что такая возможность устрашает его. Он поцеловал меня с жаром, словно убеждал остаться с ним.

– Я не римлянка и не имею обыкновения разводиться, если от моего мужа отвернулась удача. Но я боялась, что стала уже не женой… а вдовой.

Он глубоко вздохнул с облегчением.

– Ты как был, так и остался… Мы остаемся… Но мне нужно время привыкнуть…

Мои слова заглушили жаркие поцелуи. Он был так пылок, что мне с трудом удалось отстраниться. Целомудренная жизнь в хижине отшельника мало соответствовала его натуре.

– Антоний, пожалуйста, остановись! – настаивала я.

Я не могла этого сказать, но я почти боялась нашей близости, словно не хотела, чтобы мир чувств открылся для меня заново. Я поборола их, и, если настала краткая передышка, стоит ли повторять этот путь еще раз?

– Прости, – промолвил Антоний, отпуская меня. – Похоже, одинокая жизнь отучила меня от хороших манер.

Он пытался обратить все в шутку, но я видела, что ему больно. Однако мог ли он ожидать, что я готова к его вывертам, уходам и неожиданным возвращениям? Это слишком болезненно, и я должна как-то защититься, во всяком случае в данный момент.

– Вопрос не в том, чтобы простить тебя, – сказала я, стараясь подбирать слова как можно осторожнее, ибо малейшая оплошность могла повлечь за собой непонимание и обиду. – Мне нечего прощать. Я была вне себя от горя, когда ты меня покинул. Я боялась, что ты никогда не вернешься. И я молилась, чтобы настал день, когда ты снова окажешься здесь, в этой комнате, со мной. Но… в каком-то смысле сейчас я знаю тебя еще меньше, чем некогда в Тарсе. Все, что испытала за эти месяцы я, все, через что прошел ты… это разделяет нас. Мы должны сначала выслушать друг друга и узнать, что с нами случилось…

– Ты хочешь, чтобы я вернулся? – воскликнул он.

Уж не собирается ли он, ради Зевса, исчезнуть снова?

– Да! Да! – заверила я.

Я чувствовала, что он растерян и не очень понимает, где его место. Но, конечно, невозможно вернуться в тот самый мир, откуда он бежал. Слишком многое изменилось за месяцы его отшельнической жизни. Египту и мне пришлось иметь дело с Октавианом и последствиями Актия. Но как раз сейчас воцарилось спокойствие. Лучшее время для его возвращения. И для нашего воссоединения.

– Да! Да! – повторила я. – Больше всего на свете я хочу, чтобы ты вернулся.

И это была правда.

Мою мать отняли у меня, и она не вернулась. То же случилось с Цезарем. Не часто случается, чтобы умершие приходили обратно и воссоединялись с нами. Он не должен знать, что я успела проститься с ним, причислив к сонму ушедших навсегда.