Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

Два солдата схватили «Гиласа», завели ему руки за спину и повели между людьми, которые не сдерживали своей ненависти.

– Давайте убьем его! Сколько жизней он погубил!

– Всему свое время, – сказал Геланор. – Возможно, нам удастся спасти еще не одну жизнь, если мы узнаем его сообщников и их планы.

– Матушка! – крикнул мальчик у порога зала, но солдаты быстро утихомирили его.

Жена Калхаса, плача, пошла прочь.

И тут весь зал наполнился плачем: оплакивали погибших в этой войне родных и близких. Попытка Приама установить внутри города дружелюбие и покой собрала в одном помещении слишком много несчастных, отчего их скорбь удесятерилась. Женщины рыдали, потрясая кулаками, дети жалобно всхлипывали. Столы перевернули, опрокинули кувшины с вином, раскидали угощение, превратив зал в безобразие.

– Друзья мои! – тщетно взывал к людям Приам, его голос тонул в стенаниях и воплях.

– Я положу этому конец! – Один голос перекрыл множество голосов, как звук флейты – гул барабанов. – Я начал, я и закончу, клянусь богами!

Парис! Но как он может закончить войну? Боги ее начали, и обратного хода нет.

Парис встал рядом с Приамом. В дрожащем свете факелов он выглядел великолепно, как никогда, – уж не благодаря ли тому, что расстался со мной? Он больше не принадлежал мне, и его красота возросла?

Он простер руки, свои прекрасные руки, к небесам. Он высоко поднял голову, его глаза смотрели прямо на людей. Заметив меня, он отвел взгляд.

– Я погрузил вас в пучину несчастий. Я безрассудно отправился в плавание по неведомому морю, и мы ударились о скалы. Но корабль – я имею в виду Трою – не пошел ко дну, хотя ему и угрожает опасность. Вы знаете, что нужно делать в таких случаях: нужно уменьшить груз, выбросить за борт все лишнее. Таким лишним грузом являюсь я.

Я не верила своим ушам. Что он собирается делать? Убить себя? Нет, скорее позволить другим убить его. Я хотела бы сжать его в объятиях, обвиться вокруг него и не отпускать до конца жизни. Стать ненавистной ему цепью.

– Двое мужчин называют себя мужьями Елены, дочери царя Тиндарея, – продолжал между тем Парис: я была благодарна ему за то, что он не назвал меня «дочерью Зевса». – Это Менелай из рода Атрея в Греции и я, Парис, царевич Трои. Это наш личный спор, которым брат Менелая воспользовался, чтобы развязать войну. Этот человек, Агамемнон, был военачальником без войны, пока в поле его зрения не появился я. Но я утверждаю, что по-прежнему это дело касается только двоих мужчин: того, которого Елена выбрала в мужья после соревнований, объявленных ее отцом много лет назад, и меня, которого она выбрала сейчас. А все остальные страдают по вине Агамемнона. Мы с Менелаем должны сразиться один на один. Я вызываю его на поединок. Мы встретимся в долине под стенами Трои. Будем сражаться на больших копьях до смертного исхода. И пусть боги выберут достойнейшего.

Я думала, что Приам будет возражать, Гекуба зальется слезами. Ничего подобного: они стояли молча. Собравшиеся тоже долго молчали, а потом стали раскачиваться и петь, восхваляя мужество Париса. Толпа окружила его, подняла на плечи и стала качать.

– Парис! Парис! – кричали все.

Он поднимался вверх и опускался вниз, размахивая руками, но на меня ни разу не взглянул.

LIII

Поздно вечером я сидела в самой укромной из своих комнат и никого не желала видеть. Я слышала, как пришел Геланор и попросил его принять, но слуга отказал ему. Я слышала, как Эвадна хотела пройти ко мне, но и ее слуга не пустил. Если я одинока внутренне, то пусть буду одинока и внешне.

Наступила холодная зимняя ночь; слова Париса не выходили у меня из головы. На заре Парис с Менелаем сойдутся в поединке. И завтра в это время кто-то из них будет лежать бездыханный. Кто?

Я предчувствовала, что это будет Парис. Менелай сильнее, у него больше опыта. Кроме того, им движут злость и страсть, подогреваемые жаждой мести, а Парис давно утратил свой дух: он умер вместе с Троилом. Фактически Менелай будет сражаться с мертвецом. И завтра в это время Парис вместе с Троилом будет прогуливаться по призрачным лугам среди бледных асфоделей. А я, вдова, буду глядеть на их тени, стоя на берегу глубокого черного Стикса, не в состоянии переправиться через него. Менелая объявят победителем, и я должна буду вернуться к нему как законная жена и мать его ребенка.

За окном темно. Небо черное, как чернила кальмара. До рассвета еще далеко. Еще есть время.

И все-таки рассвет наступил в свой час. Вороны громко закаркали, приветствуя его, их грай звучал как грохот похоронных барабанов. На востоке торжественно всходило солнце. Внизу в долине наметилось какое-то движение. Греки приближались на колесницах, вздымая пыль из-под колес. Из своего окна я видела и слышала, как троянцы готовятся к предстоящему событию. Кто-то сейчас помогает Парису облачиться в доспехи. Это могла быть я, но я понимала, что он отвернется с досадой от меня – от женщины, из-за которой рискует жизнью, не любя ее больше.

Я сгорала от желания попрощаться с ним, но опасалась, что не выдержу, брошусь ему на шею, своими слезами лишу его мужества, и его рука дрогнет во время поединка. Поэтому я решила не выходить из комнаты. Только после того как Парис покинет дворец, я увижу его: далеко внизу, в долине, когда уже ничего не изменишь.

Я переоделась, накинула теплый плащ и поднялась на крышу. Греки выстроились длинной шеренгой, навстречу им маршировал отряд троянцев, чтобы сойтись лицом к лицу в розовом свете зари. Издалека донеслись ликующие крики: это распахнулись Скейские ворота и Приам с Гектором выехали на колеснице, за ними – Парис. На третьей колеснице ехал глашатай с жертвенными дарами – черным и белым ягнятами, мехами с вином. Перед началом поединка полагалось определить условия и заключить договор. Кто победит, тот возьмет и жену, и ее достояние. Войска заключат мир, заклав священные жертвы. Троянцы останутся в Трое, а греки вернутся в Аргос, в Ахею, в прочие свои земли.

Рядом со мной раздался шепот, я обернулась и увидела Эвадну[295]295
  В поэме Гомера «Илиада» Афродита, когда хочет поговорить с Еленой, принимает облик старой пряхи, а посланница Афродиты Ирида – облик дочери Приама Лаодики.


[Закрыть]. Как она попала сюда, ведь выйти на крышу можно только через мою комнату?

– Елена, ты звала меня, – тихо сказала она.

Я увидела изгиб стройной шеи, блеск ясных глаз и поняла, что это не Эвадна. Афродита любит дурачить нас, полагая, что люди глупы и слепы.

– Да, звала, – ответила я, притворяясь, будто не узнала ее. – Сегодня я чувствую себя такой же слепой, как ты. Мне бы хотелось в подробностях видеть все, что произойдет в долине, и слышать тоже.

– Поскольку мои глаза отказались служить мне, я научилась видеть другим зрением, – ответила она голосом, который я бы не отличила от голоса Эвадны. – Закрой глаза как можно плотнее, пока не увидишь вращающееся разноцветное колесо, затем снова открой. Сосредоточься на том, что хочешь увидеть, и ты увидишь это.

Я старательно исполнила все указания, по-прежнему не признаваясь, чтобы позабавить богиню, что узнала ее. Когда я снова открыла глаза, у меня было такое ощущение, что я стою внизу, в долине, рядом с мужчинами. Я даже видела, как в холодном недвижном воздухе из лошадиных ноздрей выходят струйки пара.

Приам спустился с колесницы и подошел к Агамемнону. Они стояли чуть в стороне: в утреннем свете их тени были почти одной длины, только тень Агамемнона – вдвое шире. Глашатаи принесли жертвенных ягнят, смешали вино в ярко блестевшей чаше, на руки царям полили воду. Белой шерсти ягненок предназначался для Солнца, черной шерсти ягненок – для Земли. Третьего ягненка принесли греки – для Зевса. Агамемнон срезал волосы с овечьих голов, глашатаи тотчас раздали их полководцам обеих сторон. Затем Агамемнон, воздев руки, стал громко молиться – как ненавидела я этот голос! Он возгласил:

– Зевс всемогущий, на Иде царящий, славнейший, великий! Солнце, ты все с высоты своей видишь и слышишь! Вы, о Земля и Потоки, а также подземные боги! Вы караете мертвых за их вероломные клятвы. Всех вас призываю в свидетели, вы наши верные клятвы блюдите! Если убьет Парис Менелая, пусть он Еленой тогда и ее достояньем владеет. Мы ж на своих кораблях мореходных домой возвратимся. Если ж в бою Менелай одолеет Париса, троянцы должны нам Елену вернуть и богатства, и дань уплатить в размере таком, чтобы память о том в поколеньях грядущих осталась! Если станется так, что погибнет Парис, а Приам и Приамовы дети не пожелают дани хорошей платить, буду еще воевать, добиваясь военной награды.

Как ни странно, Приам согласился. Неужели же он не понимал, что никакой размер дани не удовлетворит Агамемнона и он просто хочет оставить за собой право грабить Трою? А что касается достояния Спарты, которое я увезла с собой, то это и вовсе ложь.

– Не надо, не соглашайся! – крикнула я Приаму, но он меня не услышал.

Агамемнон же взял свой большой меч и перерезал горло ягнятам. Лишенных жизни, трепещущих, он положил их на землю. Из глубокой чаши зачерпнул два кубка вина, один оставил себе, другой протянул Приаму, и они возливали вино богам, существующим вечно. Затем все троянцы и все ахейцы произнесли в один голос:

– Зевс величайший, славнейший, и все вы, бессмертные боги! Кто из нас первый нарушит священные клятвы союза – пусть, как это вино, его мозг по земле разольется, и детей его та же участь постигнет, и жена покорится другому!

Приам с дрожью сказал, что должен вернуться в Трою.

– Я возвращаюсь назад в Илион, открытый быстрым ветрам. Мне тягостно видеть, как мой сын будет вести бой с Менелаем, любимцем Арея[296]296
  Арей или Арес – бог войны.


[Закрыть].

Меня утешает лишь то, что уже назначили боги того, кому смертный конец приготовлен судьбою, и то, чему быть предстоит, в божественных планах уже совершилось.

Прямой, несгибаемый, он повернулся, сел в колесницу и быстро направился к Трое.

И тут я услышала, как оба войска – каждый ахеец и каждый троянец – молились о смерти Париса:

– Зевс, наш отец, ты, на Иде царящий, славнейший, великий! Пусть тот погибнет, кто был виновником бедствий обоих народов. Пусть он убитый сойдет в подземное царство Аида. Мы же мир заключим и священные клятвы исполним.

Может ли быть молитва, более ужасная для ушей отца, матери и жены? И неужели все так простодушны, что верят, будто смерть Париса дарует им мир? Ведь Агамемнон жаждет сокровищ Трои, а не меня!

Приам тем временем достиг цитадели, и ворота захлопнулись, пропустив колесницу.

– Приам вернулся в город, чтобы наблюдать поединок со стены, – сказала Эвадна и улыбнулась прекрасными полными губами. – Думаю, нам следует присоединиться к нему.

Я хотела было возразить, но опомнилась и подчинилась.

На стене, как раз над Скейскими воротами, собралась большая толпа зрителей. Среди них виднелась седая голова Приама, которого окружали члены семейства и старейшины-советники. Подходя, я услышала обрывки их речей. Старый Панфой, который обычно толковал только о различных механизмах, не имевших никакого значения, обратил на меня ненавидящий взгляд покрасневших глаз. Антенор, стоявший рядом, с укором взглянул на меня.

– Вот она! – говорил Панфой. – Нечего удивляться, что два войска из-за подобной жены терпят бесконечные бедствия. Вправду похожа она на богинь своим видом, который приводит в трепет. Пусть лучше домой возвратится, не надобно нам ее красоты. Лишь бы несчастья не оставила нам и потомкам.

Мне полагалось занять место подле Приама и Гекубы, даже если им это было неприятно. Однако Приам ласково встретил меня, и слова его были добры, хотя в глазах я читала страх.

– Ближе, дитя дорогое, ступай и со мною сядь рядом. Ты предо мной ни в чем не повинна. Виновны лишь боги, – так он сказал.

Гекуба молчала. Она, прищурившись, смотрела вниз, в долину, и ее дочери тоже неотрывно глядели туда, где их брат должен был испытать судьбу – которую, правда, выбрал сам.

Начались последние приготовления к поединку. Гектор, полководец троянцев, а от ахейцев – Одиссей отмерили место для сражения. Соперники ждали. Менелай вышел перед греческим войском и стоял, широко расставив ноги, в неуклюжей позе, которую я так не любила. Забыв все свои обиды, я прониклась жалостью к нему: он тоже страдает из-за меня.

Парис, опустив голову, смотрел в землю. Жертва, готовая к закланию. Он не чаял остаться живым.

Затем Гектор встал между ними, взял жребии, положил их в окованный медью шлем и встряхнул, чтобы решить, кто первым бросит копье. Выпал жребий Париса.

Оба бойца надели шлемы, и бронза скрыла их лица. Они вышли на середину между войском троянцев и греков, встали близко друг от друга на измеренном месте. Менелай выставил перед собой свой большой круглый щит. Парис отвел назад руку с длинноствольным копьем и метнул его. Оно ударилось с грохотом в щит Менелая, но не пробило его, острие же погнулось. Менелай выдернул копье из щита, отбросил в сторону и сразу сам устремился с копьем на Париса. Благодаря богине я смогла услышать слова его молитвы, обращенной к Зевсу: «Царственный Зевс, дозволь мне отомстить Парису. Он первый сделал мне зло. От руки моей пусть он погибнет, чтобы и в дальнем потомстве никто не осмелился зло причинить тому, кто его принимал дружелюбно и щедро, как я Париса». Слова, продиктованные самолюбием и гордостью. От моего сочувствия к Менелаю не осталось следа.

Ненависть напитала удар Менелая силой, копье пробило щит Париса, пронзило панцирь под ним, разорвало тунику прямо вдоль паха. Парис сумел отклониться назад и избежал гибели. Не успел он встать ровно, как Менелай вынул меч и, замахнувшись, ударил Париса по шлему. От мощного удара Парис пал на колени, но меч, вместо того чтобы пробить шлем, чудесным образом развалился на части, которые серебристым дождем упали к ногам Париса.

Менелай застонал, воздел руки к небу:

– Зевс, наш отец! Никого нет злотворнее тебя средь бессмертных! Напрасно копье улетело, и меч разломился в руке.

В ярости бросился Менелай на Париса и ухватил его за шлем, украшенный густой гривой. В Менелае проснулась сила Геракла; он приподнял Париса над землей, а потом поволок за собой в сторону греков. Он решил прикончить Париса голыми руками, поскольку копье и меч подвели.

Ремень от шлема, плотно повязанный у подбородка Париса, затянулся вокруг его шеи и беспощадно душил. Зрители, собравшиеся у Скейских ворот, вскрикнули и затаили дыхание. Ноги Париса беспомощно тащились по земле, руки тщетно пытались сорвать шлем.

Вдруг губительный ремень лопнул, Парис вскочил на ноги, а в руках Менелая остался пустой шлем. Изумленно посмотрев на него, Менелай бросил его, завертев, друзьям и снова устремился к Парису. В следующий миг ясное солнце, освещавшее долину, затянулось тучами, густой туман окутал землю, и оба соперника исчезли из виду.

Нас, зрителей, тоже окутал туман. Я не могла видеть даже Приама, рядом с которым сидела. Зато я услышала мягкий, тихий голос своей спутницы:

– Ступай во дворец. Парис тебя ждет в брачном покое на тонко обточенном ложе, блистает своей красотой. Поспеши к нему.

Не в силах стерпеть такую насмешку, я, смертная, отважилась дать отпор ей, бессмертной, которая продолжала дразнить меня.

– Нет! Я своими глазами видела, как Менелай победил Париса. Зачем ты мучаешь меня? Хочешь посмеяться, когда я войду в пустую спальню?

Прежде чем она ответила, меня сковал ледяной ужас.

– Дерзкая! Ты меня не гневи. А то я тебя покину, стану тебя ненавидеть, как сильно доныне любила! Как ты смеешь оплакивать свою долю, когда я помогаю тебе? Вот когда помогать перестану – тогда и лей слезы! А теперь делай, что тебе говорят. Ступай во дворец, к Парису на брачное ложе.

Я оставила общество у стены и пошла во дворец. Из-за тумана никто ничего не заметил.

Ноги мои налились свинцом, и я с трудом одолела подъем до дворца. Я не верила, что Парис ждет меня там. Он остался лежать на поле брани и отныне живет только в моей памяти. Никакое чудо не поможет перекинуть мост через разделившую нас пропасть – ни в этой жизни, ни в той. Так и будем мы с ним бродить в темноте подземного царства, где холодная вода сочится меж камней и немые беспамятные тени скользят мимо друг друга.

Возле дворца не было ни души: все горожане собрались у стены. Двери дворца были широко распахнуты: странно, обычно они плотно закрыты. Во дворце я не обнаружила ни стражи, ни слуг, которые обычно наполняли его. Звук моих шагов гулко разносился по коридорам. Туман рассеялся, и снова ярко светило солнце, заглядывая в окна. Я поднималась по лестнице в тишине, которую ничто не нарушало. На последней ступени я помедлила: мне не хотелось переступать порог спальни. Я оглянулась: позади никого. «Эвадна» исчезла, как и следовало ожидать.

Я взялась за массивную ручку двери, распахнула ее. Комнату наполнял яркий свет, который в первый момент ослеплял. Послышался легкий шорох. Я посмотрела на кровать: Парис лежал обнаженный, распростершись, словно фавн на цветущем берегу реки. Он удивленно сел, прикрываясь простыней и моргая, как внезапно разбуженный от глубокого сна человек.

Как он здесь оказался? Где его доспехи? Почему он спит? Я смотрела на него, ничего не понимая, не в силах вымолвить ни слова.

– Елена! – позвал он без этой ужасной, ненавистной мне холодности в голосе. – Елена!

Он звал меня, как растерявшийся ребенок – мать.

Внезапно наше уединение было нарушено. Афродита, нимало не заботясь теперь о том, чтобы придать себе сходство с Эвадной, впорхнула с креслом в руках и поставила его возле ложа.

– Садись! – приказала она.

Я послушно опустилась в кресло, не глядя при этом на богиню. Я не сводила глаз с Париса.

– Я видела все… Там, в поле… – начала я.

– Да, Менелай схватил и потащил меня, а потом я каким-то чудом освободился. Шлем слетел с головы в тот самый миг, когда я понял, что умираю. А умирать не хотелось, несмотря на все мои гордые заявления, что я должен умереть, а ты – вернуться к Менелаю.

– Ты так и не понял, что я не смогу вернуться к нему.

– Но ты ведь попыталась это сделать. Ради него ты даже перелезла через стену!

– Не ради него! Ради того, чтобы прекратить войну! Затем я собиралась отправиться в Аид, а не к Менелаю. Мало ли на свете кинжалов? Мало ли ядов? Есть множество способов попасть в Аид! В конце концов, моей матери сгодилась даже веревка.

– Значит, я неправильно поступил с тобой, Елена. В Спарте ты бежала из дворца – или из тюрьмы? Я не имел права допустить, чтобы ты вернулась туда. А если бы я погиб в поединке, тебе пришлось бы вернуться. – Пока он говорил, я разглядела, что он не обнажен: на нем была туника из тончайшей шерсти, затканная серебряными нитями: совсем не такая, которую воины надевают под доспехи. – Я полз по земле, не веря, что мне посчастливилось избавиться от Менелая. Я слышал за собой крики греков, видел перед собой лес ног. Я полз наугад, не надеясь, что удастся спастись: поединок должен продолжаться до смерти одного из участников. И вдруг я очутился здесь, в спальне. На меня напал неодолимый сон, и я заснул. А когда проснулся – передо мной стоишь ты.

– И еще она. – Я оглянулась на Афродиту, которая улыбнулась в ответ.

– Кто? – спросил Парис: он не видел ее.

– Наша помощница. Или наша противница. Когда имеешь дело с богами, это одно и то же.

Парис посмотрел на меня, его прекрасное юное лицо выражало доверие, желание, восхищение, как прежде.

– Елена, умоляю тебя простить меня. Я люблю тебя, и мою любовь не описать словами. Я не могу жить с чувством, что между нами пролегла тень.

– Но это случилось по твоей вине! Солнце моей жизни, Парис, скрылось за черной тучей, и моя жизнь погрузилась в тень.

– Скорбь о погибших – погибших из-за меня – камнем легла мне на сердце. Я с трудом дышал, – говорил Парис. – Я хотел одного – положить конец смертям и не нашел другого способа, кроме поединка. О Елена, Елена!

Он встал с благоухающего ложа и обнял меня горячо и крепко. Снова я почувствовала тепло его рук, висевших безжизненно в моем присутствии с тех пор, как начали погибать люди.

Его поцелуй был слаще прежних. Афродита ли со своими чарами постаралась, или я забыла вкус его поцелуев за время нашего отчуждения? Я покосилась в угол комнаты, но там уже никого не было. Богиня исчезла. Значит, эта любовь и это желание были нашими собственными. Я сжала Париса в объятиях и вознесла молитву о том, чтобы больше никогда между нами не ложилась тень.

До конца дня мы оставались в спальне – некоторые потом скажут, что прятались. Мы не прятались, мы просто наслаждались нашей любовью, как раньше, и забыли весь мир. День, который начался так безжалостно и тянулся так медленно, теперь летел, как быстроногий олень.

К нам в спальню ворвался Гектор: он без стука и церемоний распахнул дверь. Он стоял озираясь, увидев же нас, застонал.

– Не может быть! Мне говорили, что Парис бежал с поля брани – но я не верил! Я думал, что знаю тебя лучше, чем чужие люди. Но они оказались правы, не я! Ты прячешься во дворце! Ты позор, ненавистный всему народу! Позор на наш род, на седины отца! – Гектор бросился к Парису, схватил его и начал трясти. – Я пришел, чтобы найти дворец пустым и доказать всем, как они неправы. И что же? Я нахожу тебя в спальне! – Гектор швырнул Париса на пол. – Горе-Парис, женолюбец трусливый! Лучше бы ты не родился на свет или погиб, не женившись! Как тебе удалось сбежать с поля боя у всех на глазах? Ты, наверное, заранее все продумал, прежде чем сделал этот притворный вызов? Но в чем твой расчет? Пока Менелай жив, ты не являешься победителем. Или же вы с Еленой задумали бежать из Трои, как когда-то из Спарты?

Я никогда не слышала, чтобы сдержанный Гектор так много говорил. Парис прикрыл голову руками, чтобы защититься от ударов, которые следовали один за другим. Ноги Гектора дрожали от напряжения – он молотил Париса, словно тот был куском дерева. Парис взмолился, чтобы Гектор его выслушал. Нанеся еще несколько ударов, Гектор отошел.

– Хорошо. Говори, трус. Защищайся с помощью слов, если не умеешь защищаться с помощью оружия.

Парис медленно встал на ноги. Лицо его было мертвенно-бледным, глаза выражали отчаяние.

– Я не могу. Не могу защищаться, когда происходит непонятное. Я вступил в поединок с Менелаем, ты отрицать не станешь. Я не бежал с поля боя. Его копье чуть не убило меня, меч разломился. Тогда он едва не задушил меня, когда тащил. Не знаю, каким чудом мне удалось высвободиться из его железной хватки. И тогда я пополз, не зная куда, и оказался во дворце.

– Какая чепуха! Ты оскорбляешь здравый смысл, рассказывая подобные небылицы!

– Клянусь тебе, это правда. Не могу объяснить это иначе, как вмешательством богов…

– Выдумки! Небылицы! Хватит припутывать богов, оправдывая собственную трусость или хитрость! Ты заранее подготовился…

– Гектор! – вмешалась я. – Подумай сам. Даже если Парис планировал сбежать с поля боя – а он этого не делал, – то он не смог бы осуществить свой план: ведь Менелай потащил его в лагерь греков, чтобы убить вопреки правилам поединка. Менелай, проиграв поединок, пустил в ход свою силу. К сожалению честных людей, бесчестным такие уловки помогают. От верной смерти Париса могли спасти только боги. Что они и сделали. Это же ясно!

– Нет, мне ничего не ясно! – прорычал Гектор.

– Гектор, это ясно каждому, кто посмотрит на дело глазами постороннего наблюдателя, а не оскорбленного брата, – сказал Парис. – Я не просил о пощаде. Я готов был отдать жизнь, более того, я считал, что обязан ее отдать. Но я не обязан отказываться от подарка богов, особенно если этот подарок – моя собственная жизнь.

– Не понимаю, почему боги так стараются сохранить твою жизнь! Почему они так ценят ее? – возопил Гектор. – Сколько раз ты должен был умереть – и каждый раз спасался.

– Человек не может умереть, пока не пришел его срок, – ответил Парис. – Ты знаешь, что судьба каждого определяется при рождении, и не во власти смертного изменить ее. Даже боги, имеющие власть, не делают этого. Мне было суждено пережить по крайней мере этот день. К тому же Елена права: Менелай нарушил правила поединка, и боги восстановили справедливость, не дав ему убить меня бесчестным образом.

– Агамемнон провозгласил Менелая победителем. – Гектор горько рассмеялся. – А вы чего ожидали? К тому же кто-то из троянцев ни с того ни с сего пустил стрелу в сторону греков[297]297
  Согласно Гомеру, Афина, желая продолжения войны до полного истребления Трои и поддерживаемая Герой, подговорила Паламеда пустить стрелу в Менелая.


[Закрыть].

Тогда Агамемнон объявил о возобновлении военных действий. Неужели вы не слышали звуков боя, который идет в долине? Или до вашей небесной спальни столь низменные звуки не долетают?

Я бросилась к окну. До меня донесся удаленный гул, похожий на шум волн. Затем его прорезал звук, который ни с чем не спутаешь: лязганье металла о металл. Парис подошел ко мне. Он сжал подоконник руками.

– Не в нашей власти остановить кровопролитие, – печально сказал он Гектору. – Слишком много людей хотят воевать.

– Глупец! – покачал головой Гектор. – Эта война – твоих рук дело.

– Нет. Я отказываюсь принимать на себя вину. В Трое были и есть люди, которые хотят воевать не меньше греков. Кто помешал Елене и мне встретиться с Менелаем и Одиссеем, когда они приходили в Трою? Неизвестно. Конечно, шпион, выдававший себя за Гиласа, разоблачен, но у него наверняка есть сообщники, и они остались на свободе. Одному Гиласу не справиться со всем. Кто-то убил нашу священную змею, чтобы запугать нас. Кто? Елена хотела уйти к грекам, чтобы прекратить войну, но ее поймал Антимах. Спроси его, что он делал за стенами города ночью?

– Елена пыталась бежать к грекам?

Гектор пришел в изумление, он понятия не имел об этом: Антимах сохранил секрет.

– Да, я хотела прекратить войну. Меня перехватил Антимах.

– Перехватил тебя? Где?

– За городской стеной.

– Ты перебралась через стену?

Гектор не мог поверить в это.

– Да. Я отошла довольно далеко от стены, когда наткнулась на Антимаха.

По лицу Гектора было понятно, что он не верит моему рассказу.

– Хорошо, тогда спроси его сам, – предложила я. – Ты увидишь, как он удивится, что ты знаешь.

– Я непременно спрошу. Но если это правда… Антимах всегда твердо настаивал на том, чтобы оставить тебя в Трое и использовать как приманку для греков. А вот Антенор более всех стремился к прекращению войны. Но теперь уже поздно.

– Именно это я тебе и говорил, – напомнил Парис. – Война катится вперед, и никто не в силах остановить ее. Того, кто попытается это сделать, она отбросит в сторону или раздавит.

– Я должен вернуться на поле битвы, – ответил Гектор. – Иначе скажут, что я тоже трус.

Он резко развернулся.

– Я не трус! – крикнул Парис. – Перестань называть меня трусом.

– Не я называю тебя трусом, а те, кто стал свидетелем твоего бегства.

– Я не бежал! Я объяснил тебе…

Но Гектор уже вышел, его шаги удалялись по лестнице.

– Парис, отныне нас будут считать трусами и злодеями, – сказала я, поворачиваясь к нему. – Мы с тобой знаем правду, но людей не разубедишь.

– Мы должны! Должны очистить наши имена от клеветы.

Сейчас он действительно выглядел глупым мальчишкой, как назвал его Гектор. Точнее, не глупым, а наивным.

– Парис, война требует жертв. Моя племянница Ифигения стала первой жертвой этой войны с греческой стороны. Нам предстоит стать жертвами с троянской стороны. Правда, пока мы пожертвовали не жизнью, а добрым именем. Ничего не поделаешь – такова война.

– Я считал, что жертвы войны – убитые воины и разрушенные города.

– Человеческое сердце – самая дорогая жертва, – ответила я, чувствуя полное изнеможение.

– Ты лишилась сил, защищая меня, – улыбнулся Парис. – Настоящий герой! Правду говорят, что женщины сражаются отчаяннее мужчин. К счастью, амазонки держат сторону Трои.

– Пора их уже позвать на помощь.

– Ты считаешь?

– Да, а то будет поздно.

– У меня нет таких полномочий. Это может сделать только Приам.

– Он будет сомневаться и откладывать со дня на день, пока греки так не обложат город, что к нему нельзя будет подойти. Ты должен послать за амазонками сам. Разве ты не царевич?

– Но такие решения принимает царь.

– А на этот раз прими решение ты. И увидишь, как изменится отношение к тебе.

Я была сыта по горло церемониями и полна решимости начать свою собственную войну.

LIV

– Амазонки уже в пути, – сказал Парис.

Мы сидели в своей комнате на верхнем этаже. Он чистил свои доспехи, когда внезапно поднял голову и сообщил мне новость. Вечерами мы уединялись здесь. Нижние этажи по-прежнему населяли наши «гости», но у себя наверху мы чувствовали себя далеко от всех, как в орлином гнезде. Порой бои шли под самыми стенами Трои, но попытки штурмовать их прекратились. Война стала повседневностью.

Мы с Парисом привыкли к холоду, который окружал нас со всех сторон. Этот холод не имел никакого отношения к зиме: зима давно прошла, уже и лето подходило к концу; правда, солнце светило еще жарко и ярко. Не проходила зима в глазах у людей, когда они смотрели на нас. У Гектора с Андромахой родился сын, долгожданный сын, но меня не пригласили на смотрины. Андромаха послала за мной по секрету, когда все члены семьи и гости разошлись, хотя мне казалось, что я имею отношение к рождению этого ребенка – ведь я сопровождала Андромаху на гору Ида.

Андромаха сказала мне то же самое, но, вздохнув, прикрыла головку сына и забрала его у меня.

– Мне очень грустно, поверь, – прошептала она, укачивая дитя. – Мне кажется, ты ему роднее, чем сестры Гектора, и все же…

– Не будем говорить об этом, – ответила я.

Она спросила, как подвигается картина, которую я тку.

– Я уделяю ей все больше и больше времени. Кажется, она растет по своим собственным законам, вбирает в себя новые темы и смыслы. Для фона я использую красную шерсть. Голубовато-серая шерсть – моя прежняя жизнь. Но середина пока пуста, не приняла формы.

– Судьба Трои еще не известна, – ответила Андромаха. – Со временем ты заполнишь эту пустоту, история завершится.

Я не сказала Андромахе, что ткачество занимает тем больше места в моей жизни, чем меньше остается жизни. Моя жизнь съеживалась, а картина росла, словно питалась ею, или, может, жила своей жизнью – как это умеет искусство.

– Парис храбро сражается, – сказала Андромаха, желая порадовать меня. – Гектор хвалит его.

Я улыбнулась, чтобы отблагодарить ее за попытку порадовать меня. Парис отложил в сторону лук и сражался в поле, с копьем и мечом в руках. И с каждым днем все искуснее.

– Да, – кивнула я. – Гектор вчера говорил, что он сражается как настоящий мужчина.

Я не сказала, как тяжко было ему каждый день идти в бой, а мне – ждать, когда на закате понесут раненых и убитых. Андромаха и сама это знала. В Нижнем городе пострадавшие лежали на одеялах, за ними ухаживали женщины и врачи. Среди них трудились и Геланор с Эвадной. Геланор изобрел несколько мазей, которые ускоряли заживление ран, если только они были не слишком тяжелые. При тяжелых ранениях оставалось полагаться на милость богов. Я была счастлива, что пока обошлось без чумы. Люди думают, что ее насылают стрелы Аполлона, но Геланор сказал, что эпидемия чумы часто возникает в местах большого скопления людей. Возможно, бог для удобства выжидает, когда жертвы соберутся вместе, добавил он.