Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

– Откуда ты знаешь?

– У меня есть друг, который помогает Сесилу с его корреспонденцией, – ответил Бабингтон. – При дворе шепчутся об этом и передают всем, кто хочет знать… всем, кроме королевы Марии. Бедная леди, ей бы стало только хуже. Шрусбери представил дело так, будто он мирно умер в уютной постели. Но так будет лучше.

– Так что с ним случилось на самом деле? – настаивал другой голос.

– Говорю же, его просто нашли мертвым. Посветили туда, а он сидит и уже окоченел. Но он обезумел задолго до этого. Говорят… – он доверительно понизил голос, и Марии пришлось задержать дыхание, чтобы расслышать слова, – говорят, он боролся и бросался на столб, к которому его приковали. В конце концов он успокоился и сидел тихо, так что о нем позабыли. Еще говорят, он весь зарос волосами и грязью…

Схватившись за голову, Мария побежала в спальню, как будто это могло прогнать боль и заставить ее забыть об услышанном. «О любовь моя, я не могу вынести этого! – Она плакала на бегу и шаталась от отчаяния. – Я не могу, не могу! Лучше бы я умерла вместо тебя! О любовь моя, жизнь моя, душа моя!»

«15 июля, год 1579-й от Рождества Господа нашего. День святого Свитина Винчестерского.

Здесь верят, что если в день святого Свитина пойдет дождь, то он будет идти еще сорок дней. Кажется, это связано с ливнем, когда тело святого было потревожено против его воли в 971 году. Здесь есть много забавных верований. Сегодня утром Энтони Бабингтон рассказал мне об этом после того, как все проснулись под звуки дождя.

Когда здесь начинается дождь, он часто бывает проливным. Небо чернеет, гремит гром, и сверкают молнии. Воды так много, что земля не может впитать ее. Она потоками льется в подвалы и превращает дороги в болота. В Шеффилд-Манор, где мы проводим лето, дробь дождя на листьях старых дубов в парке похожа на стук копий по щитам римских солдат.

Энтони пришел попрощаться со мной. Еще один человек покидает мою жизнь – человек, о котором я заботилась. Один за другим, все они уходят от меня. Энтони поступает правильно: он молодой, готов повидать мир.

– Я отправляюсь в Лондон, – сказал он. – Но как вы знаете, я вернусь, когда вступлю в права наследства, а оно весьма солидное. Но я никогда не откажусь от своих принципов, миледи, не отрекусь от вас или от истинной веры. На самом деле я буду искать себе жену-католичку. Уже пора.

Я посмотрела на него. Он стал еще более красивым, чем когда был подростком, и любая женщина сочла бы его привлекательным. Его отец давно умер, и он был гораздо более свободен в выборе, чем многие другие.

– Я буду скучать по тебе, Энтони, – ответила я. Опять эти слова прощания! – Но меня утешает мысль о том, что ты будешь верен истинной церкви. Бог знает, это становится все труднее.

– Да, но, кроме того, я смогу более деятельно участвовать в ваших планах, – сказал он. – Есть планы…

– Тише, Энтони! – перебила я. – Не связывайся с ними. Только не сейчас.

Мне хотелось добавить: «Не рискуй своей жизнью, прежде чем не распробуешь ее на вкус».

Он выглядел разочарованным. Если он думал, что я буду аплодировать его замыслам, то глубоко заблуждался. Такие занятия становятся все более опасными. После моего прибытия в Англию положение католиков значительно ухудшилось. Очевидно, Елизавета надеялась, что, когда старые священники умрут, католицизм умрет вместе с ними. Но некоторые особенно упорные изгнанники основали католическую семинарию в Дуэ для подготовки новых священников. В 1575 году они тайком приехали в Англию, и внезапно множество католиков, послушно посещавших англиканские службы, перестали это делать, а молодые люди обращаются в католичество. Эти священники ходят от дома к дому, служат мессу, принимают исповеди и проповедуют. Старые католические семьи, такие, как семья Энтони, образовали тайную сеть домов-убежищ, где можно прятать единоверцев. Они даже нанимают специально обученных каменщиков и плотников, которые сооружают хитроумные укрытия. Как любая запретная вещь, католицизм теперь стал привлекательным для молодежи, ищущей приключений. В Оксфорде особенно сильны католические настроения.

Я знаю Энтони, и мне известна его склонность к рискованным поступкам. Возможно, он видит себя лидером гонимых английских католиков, который прячет их у себя, наставляет и ссужает им деньги. Он честолюбив и хочет быть предводителем, а не последователем.

Энтони пристально посмотрел на меня.

– Я собираюсь изучать юриспруденцию, – наконец сказал он.

– Хорошо, Энтони. Это даст тебе прочную основу.

– В Англию приезжают иезуиты, – заметил он. – Это многое изменит. Они возглавят движение, и больше не будет надобности трусливо прятаться по углам. О нет, у них так не принято!

– Энтони, я надеюсь, что они не приедут, – сказала я. – Новый папа Григорий XIII уже достаточно разбередил английский патриотизм своим злополучным вторжением в Ирландию. Вытеснение англичан было крайне неудачной затеей. Это навсегда разрушило защитный аргумент служителей церкви о том, что их деятельность не связана с политикой. Теперь англичане видят в них вражеских шпионов.

– Папа Григорий по крайней мере отозвал буллу, отлучившую Елизавету от церкви, – возразил Энтони. – Это должно было порадовать их.

– Нет, стало только хуже, – ответила я. Энтони выглядел растерянным (все же он еще очень наивен в политическом отношении), поэтому я объяснила: – В своем Explanatio он говорит, что булла не является обязательной, «за исключением тех обстоятельств, когда станет возможным ее публичное исполнение». Иными словами, католики могут делать вид, будто они подчиняются королеве, но лишь до вторжения армии, которая свергнет Елизавету.

– Ну и что? – высокомерно спросил он.

– Таким образом, когда католик клянется в своей преданности, теперь это ничего не значит; он всего лишь тянет время. Папский указ делает нас лицемерными изменниками.

– Только не вас! – воскликнул он. – Как королева может быть изменницей?

– Я имею в виду католиков. Будь осторожен, Энтони.

Но он беззаботно рассмеялся и ушел. Он молод и жаждет приключений.

Я хотела напомнить ему о казни Катберта Мейна, состоявшейся два года назад, и двух католических священников в прошлом году. Это были первые мученики, принявшие смерть за свою веру при Елизавете. Боюсь, они будут не последними».

«22 июля 1579 года.

На улице по-прежнему идет дождь, как и всю последнюю неделю. Земля так промокла, что лошади увязают в грязи, поэтому переписка идет очень медленно.

Жаль, что я не успела напомнить Энтони о других вещах, таких, как все более воинственная позиция Филиппа. Недавно он выпустил прокламацию, где обвинил Вильгельма Оранского в потрясении основ христианства в целом, и особенно в Нидерландах, и призвал к его смерти. Сначала убили лорда Джеймса в Шотландии, потом Колиньи во Франции, а теперь Филипп призывает казнить Вильгельма. Это и впрямь делает католиков похожими на убийц, которых боятся протестанты. Двое самых стойких лидеров реформистской веры уже убиты; неудивительно, что Елизавета боится за свою жизнь, а подданные стремятся защитить ее.

Для меня все это значит, что в их глазах я становлюсь все более похожей на опасную «змею, пригретую на груди», как Уолсингем называет меня. Врагом, которого они приютили у себя. Но это они настояли на том, чтобы держать меня в плену, в то время как я просила и умоляла об освобождении».

* * *

«15 октября, год 1580-й от Рождества Господа нашего.

Возможно ли, что я так долго не обращалась к этой маленькой книге? Когда я только что приехала в Англию и получила ее в подарок, то думала, что пробуду здесь не больше года. Но сейчас мне приходится составлять много писем, а когда я заканчиваю, то больше ничего не хочу писать, так сильно ноют пальцы и немеют руки.

Эти письма – сколько их было? Достаточно для того, чтобы составить несколько томов, если собрать их вместе. И как грустно или забавно – в зависимости от того, кто их читает, – что во всех них говорится об одном и том же. В них заключенная просит об освобождении всех, кто может помочь ей. Ни одна уловка не осталась без внимания: там есть мольбы, призывы к сочувствию, к справедливости, к голосу крови и милосердию; там есть угрозы, как прямые, так и косвенные. Есть безумные обещания и предложения выполнить любую задачу. Но в конце концов ответ всегда был отрицательным. Поэтому, наверное, было бы лучше, если бы я просто записывала свои мысли для себя и потомков, чем стучаться в запертые двери и взывать к глухим.

Но нет, невозможно было хранить молчание. Всегда оставалась надежда, что, может быть, на этот раз… Постепенно мои воспоминания о том, каково быть свободной, тускнеют и отступают. Прошло уже тринадцать лет с тех пор, как меня увезли в Лохлевен. Говорят, что я утратила связь с миром, который быстро меняется, что я живу в прошлом, среди мертвых идей и умерших людей. Возможно, это правда, хотя мне все чаще кажется, что я обитаю в царстве вечности, в том времени, которое еще наступит. Когда я наконец преодолею страх смерти, ничто не будет удерживать меня здесь. Но пока этого не случилось, и я по-прежнему воспринимаю смерть как грубого надсмотрщика, который перевозит меня из одной тюрьмы в другую, как делают англичане, и отрывает меня от вещей, которые еще дороги мне.

Возмездие. Воздаяние. Возвращение долгов. За это ли я страдаю? Когда двери темницы впервые закрылись за мной – а все эти двери одинаковы, будь то в Лохлевене, в Карлайле, в Татбери, Уингфилде или Шеффилде, – я думала, что это так. Но теперь наказание, воздаяние, страдание, последствия грехов и недостатков, как это ни называть, продолжаются гораздо дольше, чем то, что послужило причиной. Нет никакой меры, не осталось никакой справедливости, и я продолжаю гадать: почему?

Иногда Шотландия кажется мне сном; даже сейчас, когда я оглядываюсь назад, она сбивает меня с толку. Говорят, на расстоянии вещи становятся более ясными, но Шотландия издалека кажется еще более туманной и нереальной. Она была моим испытанием, которого я не выдержала.

Разумеется, Шотландия продолжает существовать и остается опасным местом. В последнее время появилось новое обстоятельство, довольно предсказуемое, но повергшее лордов в панику. Король Яков взрослеет; ему уже четырнадцать лет, и у него есть собственное мнение. Им не так легко управлять, и он привлек своего французского родственника Эсме Стюарта на свою сторону, взбунтовавшись против опекунов. Они утверждают, будто Гизы прислали его с целью «развратить» Якова, но, как бы то ни было, созрел очередной заговор и мятеж, после которого граф Мортон лишился поста регента и предстал перед судом. И за что? За гибель Дарнли.

Мортона казнили с помощью его любимого механизма для обезглавливания под названием «Дева», где подвешенное лезвие падает на шею жертвы. Говорят, его назвали «Девой» потому, что «хотя она ложится со многими мужчинами, еще никому не удалось справиться с нею». Также говорят, что это устройство работает гораздо чище и надежнее, чем обычный палач. Так сгинул этот злодей, мой старинный враг.

Теперь, когда Яков освободился от Мортона, возможно, мне удастся связаться с ним. Все эти годы его опекуны мешали нам общаться друг с другом. Конечно же, теперь он выслушает свою мать. У меня есть предложение, которое пойдет на пользу нам обоим».

* * *

«11 июня, год 1582-й от Рождества Господа нашего.

Мне пошел сороковой год… как жутко это звучит! Я не первая, кто удивлен внезапной «старостью», но когда мне было пятнадцать, двадцать и двадцать пять лет, я думала, что молодость продлится вечно.

Недавно в Шеффилд приехал Николас Хиллард [255]255
  Николас Хиллард (1547–1619) – английский иллюстратор, ювелир и придворный художник, мастер портретной миниатюры (примеч. пер.).


[Закрыть] , которого пригласили написать миниатюры Шрусбери и членов его семьи. Он создал и мою миниатюру. Я сразу же возненавидела ее. Женщина, которую он изобразил, – искаженный образ юной девушки, написанный Клуэ давным-давно во Франции. Она имеет те же черты, но они расплылись и смягчились, как перезрелая груша. Я часто видела такие груши, лежащие на тарелке. Они еще удерживают форму, но стали настолько мягкими, что сплющиваются в том месте, где лежат, а кожица выглядит распухшей. Кстати, они вкуснее всего, если съесть их сразу. На следующий день они становятся рыхлыми и покрываются пятнами.

Подумать только, я нахожусь в таком состоянии! И все же, глядя в зеркало, мне приходится признать, что портрет точно передает мои черты. По правде говоря, художник даже немного польстил мне. Мой подбородок толще, чем на портрете, а нос более острый.

Сорокалетняя женщина. Таких считают старыми жеманницами, ведьмами или распутными пожирательницами мужчин, жаждущими молодой плоти. Джанет Битон считали такой женщиной и даже элегантную Диану Пуатье. Обе они имели любовников на двадцать лет моложе себя: Босуэлла и Генриха II. Недавно я читала Чосера. Его «Батская ткачиха» [256]256
  Персонаж «Кентерберийских рассказов» (примеч. пер.).


[Закрыть] – ненасытная распутница, которая признается, что взяла в мужья двадцатилетнего юношу, когда ей было сорок лет. «Как говорили все мои мужья / Утробой шелковистой славлюсь я» и «Перед парнем устоять не смог / Мой венерин бугорок». Я краснею, когда повторяю эти слова, хотя думаю, Чосера это не смущало.

Полагаю, если бы я имела такие же наклонности, как у «Батской ткачихи», то у меня под рукой был Энтони Бабингтон, хотя мне он всегда казался ребенком. Но несмотря на то, что Энтони восхищался мною и находил мое общество приятным, он никогда не смотрел на меня как на предмет страсти. Я слышала, что после отъезда в Лондон он заключил удачный брак с девушкой из католической семьи и сделал неплохую судебную карьеру. Потом он отправился во Францию и, насколько мне известно, связался с Томасом Морганом, моим представителем в Париже. Он по-прежнему жаждет приключений. Остается лишь надеяться, что он не станет добычей настоящих головорезов и солдат удачи.

Что касается «Батской ткачихи», нельзя не упомянуть о самом поразительном, комичном и прискорбном ухаживании, которое сейчас происходит между Елизаветой и маленьким Франсуа, ребенком Екатерины Медичи. Их разница в возрасте составляет двадцать два года. Франсуа, которому исполнилось лишь шесть лет, когда я покинула Францию, приехал в Англию ухаживать за ней, и, судя по всему, она совершенно очарована им. Он единственный из многочисленных претендентов на ее руку, который на самом деле переправился через Ла-Манш и лично явился к ней. Поэтому, хотя он малорослый, рябой и склонен к истерикам, она находит его очаровательным. Она называет его Лягушонком, носит золотую заколку в виде лягушки с изумрудными глазами, цепляется за него и вздыхает.

Роберт Дадли не считает это забавным, но не смеет жаловаться. Он сам заключил тайный брак с Летицией, дочерью лорда Ноллиса, и королева пришла в ярость, когда секретарь Лягушонка сообщил ей об этом. Ее верный Робин наконец устал ждать и через семнадцать лет оставил свой пост. Некоторые считают, что она рассматривает брак с французским принцем лишь как разновидность мести, а другие называют это политическим решением. Скоро она уже не сможет рожать детей и, возможно, хватается за последнюю соломинку. Лично я сомневаюсь, что она хочет заполучить его в том же смысле, как «Батская ткачиха». Но члены ее совета и половина ее подданных явно не хотят, чтобы «девственная королева» оставила свой пост так же внезапно, как это сделал Роберт Дадли. Двадцать лет они убеждали ее выйти замуж, а теперь, когда это стало возможно, пришли в ужас.

А я? Если она выйдет замуж и родит ребенка, то мой сын уже никогда не унаследует английский престол. Но я не могу завидовать ее браку, хотя сама больше никогда не выйду замуж. Я умру вдовой Босуэлла, и таково мое желание.

Что касается Якова, то я выдвинула предложение, которое сейчас рассматривается: мы с ним будем править совместно по закону, принятому по решению парламента. Это подтвердит его королевский статус и обеспечит мне свободу. Думаю, есть реальная возможность, что мое предложение будет одобрено и все останутся довольны. Мои старинные враги в Шотландии мертвы: лорд Джеймс, Мортон, Леннокс и Джон Нокс. Они больше не могут препятствовать моему возвращению. И конечно же, англичане с облегчением избавятся от опеки надо мной.

Многое говорит против того, чтобы они перестали держать меня здесь. Мое заключение уже давно перестало служить какой бы то ни было цели. Вместо того чтобы обеспечивать их безопасность, оно лишь провоцирует заговоры и волнения. Я не виновата в том, что отношения между протестантами и католиками ухудшились до такой степени. Тем не менее мое присутствие здесь опасно и для меня, и для них. Я бессильна помешать безумцам строить планы и плести заговоры вокруг меня. Я заложница у моих собственных сторонников и страдаю из-за их намерений освободить меня.

Все-таки это случилось: кто-то откликнулся на призыв Филиппа и попытался убить Вильгельма Оранского в Нидерландах. К счастью, он выжил, но теперь стали опасаться за жизнь Елизаветы, так как она другой лидер протестантского мира. Кардинал Комо, государственный секретарь папского двора, в письменной форме объявил, что любой, кто убьет Елизавету, совершит благое дело. Он сказал: «Поскольку эта англичанка причинила так много бедствий католической вере, нет сомнения, что любой, кто отправит ее в мир иной с благочестивыми намерениями, не только не согрешит, но и получит заслугу перед Господом, особенно с учетом буллы о ее отлучении от церкви, выпущенной блаженной памяти Пием V». Если римская курия рекомендует убийство, что думает об этом Князь Справедливости?

В ответ английский парламент издал ряд жестоких законов против католиков. Переход из англиканства в католицизм теперь приравнивается к государственной измене; любой, кто служит или слушает мессу, приговаривается к большому штрафу и году тюрьмы; крупный штраф также полагается каждому, кто отказывается посещать англиканскую службу.

Однако иезуиты продолжают прибывать в Англию, рискуя жизнью ради своей веры – не только своей, но и моей. Они основали тайную типографию и распространяют книги и памфлеты; несколько сотен экземпляров разошлись в Оксфорде, в этом храме академической науки! Недавно они достигли Шеффилда, и я имела удовольствие принять одного из них, отца Самери. Он заглянул ненадолго, но было настоящим благословением хотя бы один день находиться в его обществе. Однако я боюсь за него и его товарищей. Пусть Бог спасет и сохранит их.

В такой обстановке запустили «Священную инициативу», как это теперь называется. «Священная инициатива» – не что иное, как вооруженный захват Англии во имя католической веры. На этот раз в роли вдохновителей выступают мои родственники Гизы вместе с папой римским, Филиппом и английскими католиками в изгнании. Они предполагают вторгнуться в Англию с пятью тысячами испанских наемников под руководством молодого герцога Гиза. Здесь к ним якобы присоединятся двадцать тысяч англичан. Они утверждают, что освободят меня. Через моего тайного гонца Фрэнсиса Трокмортона, родственника Николаса Трокмортона, меня держат в курсе этих планов.

Кто я такая, чтобы перечить им? Они обещают освободить меня. Если двери моей темницы распахнутся, откажусь ли я выйти на волю? Уподоблюсь ли я святому Павлу и останусь в цепях? Нет, этому не бывать. Святого Павла бросили в темницу за его проповеди и его веру, в то время как я нахожусь в тюрьме без веских оснований – во всяком случае земных, а не духовных. Если такова воля Господа, то я подчинюсь. Но если нет, то никакая сила на земле не сможет удержать меня».

* * *

«15 августа 1584 года. Праздник Успения Святой Девы Марии.

Вчера я покинула Бакстон и боюсь, что уже не вернусь туда. У меня было предчувствие, что скоро все изменится… значит ли это, что я умру? Я шесть недель лежала в теплой целебной воде, позволяя ей лечить мои жесткие онемевшие конечности. Теперь я знаю, что уже не выздоровею, но могу лишь временно облегчить симптомы болезни. Дни проходили в лечебных процедурах, а вечером я возвращалась в свои покои и растирала руки и ноги оливковым маслом, смешанным с ромашковым настоем и розовой эссенцией, пока они не становились теплыми и мягкими. Потом я спокойно засыпала.

Мэри Сетон, которая всегда оставалась рядом, теперь тоже страдает от ревматизма и ходит на процедуры вместе со мной.

Я сижу у окна и гляжу на пустую улицу – пустую, потому что лишь немногим разрешается проходить мимо, пока я нахожусь здесь, чтобы какой-нибудь шпион или гонец не проскользнул незамеченным. Только поэтому я не могу оставаться здесь.

Но вчерашней ночью, когда я смотрела в окно, меня внезапно охватило желание написать прощальное послание на стекле. Я сняла с шеи алмаз герцога Норфолкского и нацарапала: «О Бакстон, о чьей славе поют молочно-теплые воды, быть может, я более не увижу тебя, прощай». Я полюбила Бакстон, но умею прощаться. Я научилась прощаться со всем, чему радовалась или считала дорогим для себя. Теперь, как я сказала своим английским тюремщикам, осталось лишь две вещи, которые нельзя отобрать у меня: моя католическая вера и моя королевская кровь. Это и есть подлинная причина моего заключения.

Когда проезжаешь по сельской местности по пути в Шеффилд-Манор, красота летней земли дышит миром и покоем. Я помню, что во Франции в этот день всегда устраивали загородные процессии с образом Девы Марии, который проносили через пшеничные поля, словно корабль между волнами летнего урожая. Но в Англии нет ничего подобного. Когда мы проезжали через большой олений парк вокруг поместья – первоначально оно служило охотничьим домиком и летней резиденцией, – тени под огромными дубами были глубокими и холодными, как колодцы, приглашая нас остановиться и немного отдохнуть. Но, разумеется, никто не остановился. Мы должны проехать через высокие кирпичные ворота и вернуться в свои покои.

Мне разрешили отдохнуть, пока фрейлины распаковывают мои вещи, когда я получила нежданное и зловещее известие: Вильгельм Оранский был убит, застрелен в собственном доме бургундским агентом Филиппа. По выражению Шрусбери, «выстрел произведен с возмутительно близкого расстояния».

– Это очень печально для меня, – сказала я.

– Но это не печалит ваших родственников Гизов, папу римского или иезуитов, которые шастают повсюду, и, разумеется, Филиппа Испанского. Ваших друзей!

– Они мне не друзья, – ответила я. Действительно, я перестала считать их друзьями. Все, что они могли дать, – это лишь обещания. Я начала подозревать, что они на самом деле не собирались помогать мне, что я стала лишь пешкой в их международной политической игре. Только они могли освободить меня, но не делали этого, потому что им не было до этого дела. А те, кому было дело до меня, – фанатичные роялисты и мелкие дворяне со старинными католическими корнями – оказались бессильны что-либо предпринять. Поэтому я умру здесь, в Англии, в башне, под охраной протестантских драконов.

– Конечно же, они ваши друзья. Если нет, то почему вы заигрываете с ними? Заговор Трокмортона… – Обычно грустные, глаза Шрусбери зловеще сверкали.

Да. Заговор Трокмортона. Так они назвали его в честь моего агента, схваченного и замученного Фрэнсисом Уолсингэмом. Он был связным между мною, испанским послом и заговорщиками в Европе, которые разрабатывали «Священную инициативу».

– Мне просто сообщали об этом, – сказала я. – Я не предлагала ни советов, ни поддержки.

– Вы должны были сообщить об этом королеве Елизавете! Вам приходилось слышать о «недонесении об измене»? Это значит, что человек знает об измене и умалчивает о ней. Это преступление! – Он повысил голос, а его лицо исказилось от гнева. В последнее время Шрусбери заметно изменился: он одряхлел, сгорбился; он смертельно устал от неблагодарной задачи, возложенной на него королевой Англии. Понятным образом он чувствовал себя обманутым из-за того, что я осмелилась «строить заговоры» у него под носом. Это был деликатный момент.

– Дорогой друг, давайте не будем играть словами. Речь идет о более значимой проблеме, которая появилась с тех пор, как меня незаконно задержали в Англии. Тогда я сказала сэру Фрэнсису Ноллису то же самое, что говорю и сейчас: «Если меня будут насильно удерживать здесь, вы можете быть уверены, что, как человек, пребывающий в отчаянном положении, я воспользуюсь любыми средствами, которые помогут ускорить мое освобождение». Каждый заключенный пытается обрести свободу, а тюремщик старается не допустить этого. Но даже в этих рамках мы можем оставаться достойными людьми.

– Достойными? Они собирались убить Елизавету!

– Никто не советовал убить Елизавету.

– Этот Сомерфилд…

– Сомерфилд был безумцем, – перебила я. – Вы имеете в виду человека, который выступил из Уоркшира с намерением застрелить королеву и насадить ее голову на кол, называя ее змеей? Подобает ли монарху бояться такого человека? Мы трепещем от этой угрозы!

– Я уверен, что вы были бы только рады, если бы он достиг успеха! – заявил Шрусбери, воинственно выставив бороду.

Его слова глубоко оскорбили меня, но я старалась не показывать этого. Меня, потерявшую Риччио и Дарнли, жестоко убитых заговорщиками, мутило от одной мысли об этом. Убийство всегда отвратительно, будь то яд, пуля, кинжал или меч, даже если конечный результат выглядит желательным.

– Теперь вы клевещете на меня, – наконец сказала я.

– Вы не хуже других знаете, что происходит после смерти монарха! – Он едва не сорвался на крик. – Не разыгрывайте невинность передо мной! Все полномочия прекращаются вместе с ним: шерифов, советников, судей, магистратов, парламента. Единственная власть остается у наследника, следующего по очереди, а это вы!

– Тогда мне тоже нужно бояться убийц, – сказала я. – Вы в самом деле думаете, что мне позволят взойти на трон? Нет.

– Но вы думаете об этом!

– Разумеется, я думала об этом, а кто бы в моем положении не думал? Не называя имени своего преемника, Елизавета каждый день играет с судьбой.

– Потому что против нее строят заговоры? – Шрусбери вцепился в тему, как бульдог.

– Нет, потому что каждый прожитый день – это дар Божий. Мы можем умереть в любой момент от естественных причин. Ничто не предопределено.

– Зато совершенно ясно, что убийство быстрее и надежнее любых планов вторжения, которые требуют такой подготовки и координации, что в конце концов исчезают сами собой. А тайные письма и те, кто их передает, неизбежно оказываются раскрытыми, – добавил он, явно довольный собой.

– Благодаря вашему Уолсингему и его палачу в Тауэре, – сказала я. Они схватили Трокмортона, завладели его бумагами, пытали его, а потом казнили. Испанский посол, находившийся в центре заговора, был с позором изгнан из Англии. Теперь в Лондоне не осталось представительства Испании, и это означало, что вся моя переписка велась через Францию.

– Да, благодаря ему. И может быть, вас порадует новость о том, что иезуита Крейтона схватили голландцы, когда он плыл в Шотландию. Его кошель был набит документами о «Священной инициативе». Он стал рвать их и бросать за борт, но знаете что? Ветер помог английской короне и отнес их обратно на палубу, где их собрали наши агенты. Как вам такая новость?

– Здесь уместны лишь метафоры: сама природа благоговейно склоняется перед Глорианой, Королевой фей.

– Вы смеете возводить хулу на королеву? – Он брызгал слюной.

– Елизавета – смертный человек, и никто не может богохульствовать в адрес смертного [257]257
  Игра слов: Шрусбери воспользовался определением, которое чаще используется для богохульства (примеч. пер.).


[Закрыть] , – ответила я. – Поэзия не принадлежит к царству реальности. Боюсь, что вы, как и остальные, размываете черту между ними. Называйте ее Королевой фей, Глорианой, Астреей, Цинтией или как вам угодно – она в первую очередь политик, а не богиня. Кроме того, – я не удержалась от сарказма, – разве не богохульство с вашей стороны делать ее языческой богиней и создавать национальный культ «королевы-девственницы»?

– Скоро соберется парламент, и тогда мы решим, как лучше защитить ее. Могу заверить, вас там не ждет ничего хорошего!

– Друг мой, – сказала я. – Со мной не случилось ничего хорошего с того момента, как я сошла на берег в Уоркингтоне, оступилась и упала. С тех пор я так и не выпрямилась в полный рост. А теперь, – я попыталась смягчить тон, – теперь я уже не могу распрямиться из-за ревматизма. Правда, мое состояние заметно улучшилось благодаря вашему любезному разрешению отправиться на воды в Бакстон.

Шрусбери бледно улыбнулся. Он находился в затруднительном положении: мы не могли быть настоящими друзьями.

В результате у меня оставалась лишь одна надежда – совместное правление с Яковом. Это могло стать для меня почетным выходом из чистилища. Но если нет… тогда мне придется терпеть дальше, ибо пути Господни неисповедимы. Он властен над Елизаветой и надо мною, и Его воля свершится независимо от наших планов и усилий Уолсингема».