Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

В зале наконец наступила тишина.

– Я писала моим друзьям и умоляла их помочь мне освободиться из множества позорных тюрем, где Елизавета содержала меня почти девятнадцать лет, пока я не потеряла здоровье и остатки надежды.

– Довольно! – произнес Бромли и поднял руку. – Сегодня мы судим не королеву Елизавету.

– И еще, мадам, – добавил Сесил. – Когда обсуждались условия последнего мирного договора, предусматривавшего ваше освобождение, – договора о совместном правлении с вашим сыном, королем Яковом, – каким был ваш ответ? Ваш подручный Морган прислал сюда Перри, чтобы убить королеву!

– Нет! – воскликнула Мария. – Я ничего не знала об этом! Если Морган сделал это, то он подлец и принял решение без моего ведома!

– Ха! – сказал Сесил. – Нам известно, что вы стояли за всеми этими заговорами. О, вы надеетесь обмануть нас, но мы хорошо знаем, кто вы такая! Поистине дочь погибели!

Мария пристально посмотрела на него.

– Милорд, вы мой враг, – наконец сказала она.

– Да! – воскликнул Сесил. – Я враг всех врагов королевы Елизаветы!

Она посмотрела на раскрасневшиеся, возбужденные лица. Шпоры на их сапогах звякали, когда они ерзали на скамьях. Скоро они выйдут на свежий воздух и поскачут на юг, смеясь, беседуя и останавливаясь в тавернах. Они будут комментировать ее слова, передразнивать ее и устраивать маленькие представления для своих покровителей. Кто-нибудь облачится в черное покрывало, набросит на голову белую вуаль и скажет скрипучим голосом: «Я помазанная королева…»

– Я буду говорить только перед настоящим парламентом, в присутствии королевы и ее совета, – сказала она. – Вижу, что было глупостью выступать перед этим судом, где все так явно и чудовищно предубеждены против меня. – Она поднялась со стула. – Я прощаю вас всех, – обратилась она к собравшимся. – Милорды и джентльмены, я вверяю себя в руки Господа.

Мария повернулась и медленно направилась к ближайшей двери. При этом она прошла мимо стола, где королевские юристы лихорадочно строчили свои записи.

– Упаси меня Боже снова иметь дело с вами, – с улыбкой добавила она.

Потом, прежде чем Сесил или Бромли успели остановить ее, она вышла из зала.

Сесил встал и призвал всех к порядку:

– Джентльмены, джентльмены! Вы все слышали. Наша милостивая королева призывает нас еще раз собраться в Лондоне для оглашения приговора через десять дней, начиная с сегодняшнего. – Он поднял документ с инструкциями от Елизаветы. – Теперь вы можете идти!

Мужчины начали энергично вскакивать со стульев и скамей.

Из окна Мария видела двор, полный людей. Их яркие плащи образовывали многоцветный узор на фоне серых камней. Скоро они уедут отсюда и разнесут вести по всей стране.

Она легла и закрыла глаза. Когда Мария встала и снова выглянула в окно, двор опустел.

Уолсингем волочил больную ногу, прогуливаясь вместе с Сесилом, который тоже хромал из-за перелома ноги, полученного во время скачки. Они медленно двигались от лодочного причала к тропе, ведущей к загородному дому Уолсингема в Барнс-Элмс.

Погода до последнего времени оставалась очень теплой; несмотря на конец ноября, никто из мужчин не нуждался в плаще, и солнце согревало их плечи. За ними у берега плескалась Темза, и множество судов по-прежнему бороздило ее воды.

– Моя немощь – результат падения с седла, – сказал Сесил. – Я старался поскорее успеть повсюду, но лишь заработал хромоту.

Его правая нога находилась в туго перевязанном лубке.

– А моя хромота вызвана упрямством ее величества, – отозвался Уолсингем. – Право же, не знаю, как и продолжать. Желудок болит, колено распухло, нога кровоточит… – Он горестно повысил голос, и Сесил с тревогой посмотрел на него. Неужели он собирается заплакать?

Они миновали ряды кустов табака, высаженных Уолсингемом. Казалось, растения прекрасно себя чувствуют в английском климате.

– Ей нет дела! – бормотал Уолсингем. – Ей нет дела до нашей упорной работы, нашего усердия, ее собственной безопасности… Все впустую, Сесил, все впустую! Змея будет жить.

Сесил положил руку ему на плечо:

– Нет, мы все же сделали шаг вперед. Суд признал ее виновной, и обе палаты парламента направили королеве петицию с требованием казни.

– Но она отказывается! Она просто благодарит их за труды и говорит, что не может дать ответ. Она просит их найти какой-то другой способ и даже доходит до того, что готова принять личное извинение от Марии. Бог знает, она не в состоянии понять, что ей нужно ради собственного блага!

Сесил вздохнул и посмотрел на большой валун.

– Давайте посидим на солнышке, пока еще тепло. – Он с трудом уселся и вытянул больную ногу. – Вы должны понять, что королева находится в ужасном положении. Она питает отвращение к кровопролитию, совершаемому от ее имени. Возможно, она хочет избавиться от призрака своего отца. Возможно, в каком-то уголке сознания она сравнивает Марию со своей матерью, Анной Болейн. Обе выросли во Франции, обеих обвиняли в неблагоразумных поступках и приговорили к смерти по обвинению в покушении на жизнь монарха. Однако Елизавета и многие другие не уверены в виновности Анны Болейн; может быть, Елизавета таким образом хочет искупить вину своего отца. Кто знает?

– Может быть, она просто нерешительна, – фыркнул Уолсингем. – Или труслива.

– Змея воспользовалась судом над ней для демонстрации своего красноречия и остроумия, – сказал Сесил. – Говорят, Анна Болейн поступила так же. Но в результате обе ничего не добились. Что касается Марии, даже ее сторонники вынуждены признать неопровержимые улики против нее. Тем не менее, – он понизил голос, – она выглядела очень впечатляюще.

– Теперь вы говорите так, словно влюбились в нее!

– Нет, я говорю правду. Я враг врагов королевы Елизаветы.

– Я разочаровался в змее. Она оказалась всего лишь тучной женщиной средних лет, набитой благочестивыми увещеваниями и изнемогающей от жалости к себе. – Уолсингем поморщился, массируя ногу. – Как и Екатерина Арагонская. Неудивительно, что Генрих VIII запер ее в башне. Эти скучные, вымученные речи… – Он покачал головой. – Вместо того чтобы пробуждать жалость, они оказывают противоположное действие. Я не испытываю ничего, кроме отвращения к ней.

– Граф Лестер возвращается, – внезапно сказал Сесил. – Возможно, королева прислушается к нему, если все остальное окажется бесполезным. Он побуждает ее к действию, но письма не так убедительны, как личные призывы.

– Между тем послы Шотландии и Франции уже начали агитировать за нее, подрывая решимость ее величества. И нам отнюдь не помогает то обстоятельство, что змея избрала мученичество и хочет, чтобы Елизавета публично казнила ее. Ее величество может сохранить ей жизнь хотя бы ради того, чтобы пресечь это намерение. Иногда мне кажется, что это злокозненное создание ниспослано Богом ради испытания нашей веры! О, Сесил! Какой неблагодагодарной работой мы занимаемся!

Сесил пожал плечами.

– Пусть себе играет в мученицу, – сказал он. – Самые жестокие преступники постоянно твердят о Боге, потому что Он единственный, кто может переварить их.

– Хоть бы лорд Лестер поскорее приехал! – Уолсингем обратил печальный взор к небу. – Пусть его чары подействуют на королеву!

* * *

Елизавета стояла перед зеркалом в своих покоях в Ричмонде. Она носила только ночную сорочку, и ее голые ноги выглядывали из-под подола. Парик был снят, и волосы рассыпались по ее плечам. Лишенная всех земных украшений – колец, ожерелий, кружева, парчи, набивки и грима – она смотрела на то, что осталось.

Если она прищуривалась, то могла допустить, что мало изменилась после восшествия на престол: по-прежнему стройная, волосы сохранили золотисто-рыжий оттенок, и большинство зубов еще на месте. Ей исполнилось пятьдесят три года, и она больше не могла рожать детей. Ее тело, избавленное от тягот материнства, сохранило девические черты и необычно юный вид. Вместе с тем она понимала, что последний роман покончил с ее надеждой иметь потомство. После карикатурных ухаживаний Лягушонка все было кончено.

«Я сохранила девственность, а девственность сохранила меня, – подумала она, разглядывая себя. – И я благодарна за это».

Она закуталась в мантию и закрутила волосы на затылке, скрепив их серебряной пряжкой. Потом она налила в бокал немного сладкого кипрского вина и сделала глоток. Воздержанность в еде и питье тоже помогала ей сохранять здоровье.

«Мой отец был необыкновенно тучным в моем возрасте, – подумала она. – Помню, как кто-то сказал, что в его дублет можно поместить троих крупных мужчин. Я еще не прожила так долго, как он; он умер в пятьдесят пять лет, но задолго до этого называл себя стариком. Но я вовсе не чувствую себя старухой!

Смерть… Я не ощущаю ее присутствия поблизости. Во всяком случае, не от естественных причин, но…»

Она допила вино и некоторое время сидела, разглядывая узор на инкрустированной крышке стола. На столе также стоял человеческий череп как memento mori, напоминание о бренности бытия, а ее молитвенник был раскрыт на странице с изображением Смерти, настигающей невинных людей, – Смерти в образе неотвратимого рока, шепчущего: «От меня не избавиться никаким мастерством в земных пределах». Другой девиз был выгравирован на гробнице с фигурой лежащего рыцаря: «Ни ум, ни смелость, ни победа / Не в силах сбить ее со следа».

Елизавета поежилась и закрыла книгу. Потом она провела пальцами по щекам, ощущая твердые скулы под туго натянутой кожей.

Елизавета редко чувствовала себя такой одинокой, как теперь, когда ей исполнилось пятьдесят три года. Ее девичество теперь было решенным и неизменным делом. Роберт Дадли, ее милый Робин, граф Лестерский, уже семь лет состоял в повторном браке. В прошлом году она была лишена его общества при дворе, так как он командовал английскими войсками в Нидерландах. Она была разочарована его действиями там, раскрывшими меру его честолюбия. Однако ей не хватало его здесь, в Англии.

Война в Нидерландах была ужасной ошибкой. Запасы казначейства истощались, несмотря на ее бдительность и экономность. Мало-помалу она втягивалась в более обширную религиозную войну на истребление, которой стремилась избежать. Отношения с Испанией становились все более напряженными и грозили скорым началом военных действий. Обстоятельства вынуждали ее выступать в роли главной защитницы протестантской веры.

И наконец, оставалось дело с королевой Шотландии.

Казалось, никто не понимал дилемму Елизаветы, не сознавал, в каком бедственном положении она оказалась. Никто не сочувствовал ее нежеланию казнить свою родственницу, носившую королевский титул. Она была совершенно одна.

«Несмотря на парламент, несмотря на преданных слуг, таких, как Сесил и Уолсингем, несмотря на тысячи верных подданных, заявлявших о готовности умереть за меня, лишь я властна покончить с этим, – подумала она. – Это я должна подписать смертный приговор, и вся тяжесть вины ляжет на меня. В глазах всего мира я одна буду нести ответственность за это.

Это истинное бремя монарха: в конечном счете я должна сама принимать решения и нести ответственность за последствия. До сих пор я могла разделять это бремя с моими советниками и народом; мы были едины во всем. Но хотя сейчас они убеждают меня подписать смертный приговор, решение принадлежит только мне».

Виновна ли Мария? Безусловно. На этот раз не правосудие отправляет ее на плаху; если бы дело ограничивалось правосудием, то ее уже давно бы казнили. Это решение сильно запоздало.

Елизавета развернула миниатюру королевы Шотландии, которую хранила у себя долгие годы. Там была изображена молодая, обворожительная королева, только что вступившая на престол в Шотландии. Из той же обертки она извлекла кольцо с бриллиантом, которое Мария отправила ей по прибытии в Англию, называя его залогом дружеской помощи от английского монарха. Маленькое кольцо сверкало и переливалось в свете свечей. Елизавета повертела его в руке, словно могла заметить что-то пропущенное раньше.

«Это всего лишь игрушка, – подумала она. – Невозможно поверить, что такая мелочь привела к роковым последствиям, что королева может умереть из-за этого кольца».

Может умереть? Многие уже умерли. Это не греза и не игрушка, а настоящее memento mori.

На следующее утро Елизавета облачилась в свои любимые цвета – красно-коричневый и золотой – и надела ожерелье из черного жемчуга, некогда принадлежавшее королеве Шотландии, чтобы весь день помнить о присутствии Марии. Лорды уже давно продали ей это ожерелье, когда Марию впервые попытались лишить трона. Изумительное ожерелье; жемчужины не были по-настоящему черными, но имели глубокий, опалесцирующий пурпурно-серый оттенок и блестели, как виноградины на лозе под поздним осенним солнцем. Мария потеряла так много… Елизавета искусно нанесла грим, имитирующий девичий румянец, и надела лучший парик с самыми густыми и сияющими локонами. Теперь женщина в зеркале являла собой возвышенный вариант бледной худой фигуры вчерашним вечером; теперь Глориана выходила на солнечный свет в полном блеске своего величия.

Приезжал Роберт Дадли, и она хотела выглядеть так, какой всегда была рядом с ним. Время не могло повлиять на их отношения, равно как и его жены или ее фавориты. Летиция Ноллис, Кристофер Хаттон и Уолтер Рэли были лишь дополнением к этой паре – Роберту и Елизавете.

Елизавета ждала в своих личных покоях. Солнечный свет, сочившийся в окна, был тусклым и холодным. Вскоре она услышала звук шагов и поняла, что он уже рядом.

– Роберт! – Она встала, когда он вошел в комнату.

Он стал более грузным, краснолицым и потерял значительную часть волос. Но это не имело значения и даже оставалось незаметным; на самом деле это был не он, а лишь шутливая личина, наподобие маски, искусно прилаженной к лицу. Настоящий Роберт остался неизменным, как и настоящая Елизавета, и они всегда были молодыми и прекрасными.

– Моя королева! – Он упал на колени и поцеловал ее руку. – О теперь я поистине вернулся домой!

– Встаньте, мой дорогой, – сказала она и помогла ему подняться. – Теперь я снова в надежных руках!

Несколько долгих мгновений они стояли и смотрели друг на друга. Потом Елизавета жестом пригласила его сесть и предложила выпить подогретого вина.

– Моя возлюбленная королева, – сказал он. – Боюсь, вы не будете в безопасности то тех пор… до тех пор, пока не сподвигнетесь на то, о чем просят ваши подданные, – неуклюже закончил он.

– Это они прислали вас? – резко спросила она. – Сесил и Уолсингем? Они хотят, чтобы вы убедили меня?

– Нет, это не они, – тихо ответил он. В его карих глазах читалась лишь забота о ней. – Уолсингем лежит больной у себя дома; он потратил все силы на службу вашему величеству и теперь глубоко огорчен и полон опасений. Но он уже сыграл свою роль. Тем не менее парламент собрался и постановил, что вы должны подписать приговор, вынесенный королеве Шотландии.

– Должна? – вскричала она. – Должна? Кто они такие, чтобы указывать мне, что я должна делать? Кто здесь правит, королева или парламент?

– Королева, – быстро ответил он. – Парламент не имеет полномочий привести приговор в исполнение. Если вы не опубликуете его и не поставите свою подпись, он не будет иметь силы. Она останется в живых, пока вы не решите, что ей пора умереть. Все очень просто.

– Я знаю! – отрезала она. – Как вы думаете, почему я так мучаюсь?

– Но ваш королевский гений всегда опирался на полное согласие с желаниями ваших подданных и гармонию с ними, – добавил Роберт. – Вы отражаете их чувства так же, как вода отражает бегущие облака; вместе вы образуете нерушимое целое. Вы говорите, что заключили брак со своим народом, и я лучше других знаю, как справедливы эти слова. Вы стали одной плотью с вашими подданными. Сейчас они считают, что эту угрозу для вас и для них нужно устранить. Если вы будете пренебрегать их желаниями, то покажете, что легкомысленно относитесь к их безопасности и к собственной жизни. Они не забудут и не простят этого.

– О-ох! – Елизавета скрестила руки на животе и согнулась, как будто испытывала сильную боль. Ожерелье с легким стуком прикоснулось к ее рукам. – Я знаю, что вы правы, – наконец сказала она.

– Вы попросили парламент найти другой способ. Они изучили проблему и объявили, что иного способа не существует. Вы обратились к ним с призывом облегчить ваше бремя…

– Нет! Я обратилась к ним, потому что… даже мои враги должны знать, что поступаю по справедливости, чтобы меня никогда не могли обвинить в тирании или поспешных действиях.

Роберт рассмеялся:

– Поспешные действия! Вы определенно не виноваты в этом – нет, никоим образом! Если бы пришлось выбирать символ вашего царствования, вы могли бы выбрать черепаху: мудрая, осторожная, неспешная и миролюбивая.

Елизавета тоже улыбнулась. Она погладила жемчужины, словно взывая к какому-то духу с просьбой выполнить ее желание.

– Надеюсь, к тому же долговечная. – В ее воображении промелькнул образ черепа.

– Нет, если Мария и ее сторонники настоят на своем, – сказал Роберт. – Никто не знает, что может принести завтрашний день.

«Ни ум, ни смелость, ни победа / Не в силах сбить ее со следа».

– Если она переживет вас – а больные люди иногда доживают до глубокой старости, – то может унаследовать ваш трон, – осторожно продолжал он. – Католицизм будет восстановлен, и вся ваша мудрость и искусство компромиссов пойдут прахом. Вы едины со своими подданными, но она будет чужой для тех же людей точно так же, как она была чужой для своего народа в Шотландии. Вы знаете, что там произошло. Избавьте ваш народ от такой возможности.

– Вы помните, Роберт, что я сказала давным-давно? – внезапно спросила она. – Я помазанная королева, и меня никогда не удастся насильно принудить к чему-либо. Однако именно это и происходит сейчас, и поэтому мне так ненавистно мое нынешнее положение!

– Не понимаю, что вы имеете в виду, – озадаченно произнес он.

– Сначала я была вынуждена разрешить допрос под пыткой для Бабингтона и других заговорщиков. Когда их сочли виновными, я была вынуждена казнить их. Я надеялась, что это удовлетворит людей и избавит Марию от смерти, как случилось раньше, после казни Норфолка. Но нет! Они ясно дали понять, что хотят получить голову Марии, а не заговорщиков. Они по-прежнему были недовольны! Они винили ее в обольщении этих несчастных молодых людей. Тогда мне пришлось отдать Марию под суд. Когда ее осудили, я была вынуждена созвать парламент и попытаться умиротворить зарубежные державы. Но как только он собрался, то снова настойчиво потребовал ее казни. Меня ведут шаг за шагом; меня насильно ограничивают!

– Есть вещи, которым даже вы должны подчиняться, – сказал Роберт. – Это не сам парламент, а чувства и настроения, которые стоят за ним. Время для юридических тонкостей и промедлений уже прошло. Королева Шотландии должна умереть.

Елизавета стиснула кулаки и бессильно стукнула себя по бокам.

– Что станет с английскими законами, если вы не сделаете этого? – продолжал Роберт. – Будет ясно, что никакой закон не имеет решающей силы. Мы законопослушная страна и гордимся нашей юридической системой. Отречься от нее – значит вернуться к варварству.

– Как можно казнить помазанную королеву! – воскликнула она. – Такого еще не бывало на свете! Что тогда будет?

– Что будет, если вы не сделаете этого? – спросил он. – Пожалуйста, не придавайте больший вес мнению иностранных держав, чем желанию вашего народа.

– Что сделает Франция? Что сделает Шотландия?

– Франция ничего не сделает. Французов давно не заботит, что с ней происходит. Что касается Шотландии… Король Яков по необходимости может заявить публичный протест в связи с казнью его матери, но в частном порядке он будет руководствоваться своими интересами. Они состоят в том, чтобы оставаться в хороших отношениях с Англией. Ему выплачивают пенсию, и он не поставит под угрозу договор, подписанный вместе с вами. Он не откажется от права наследовать престол ради всех матерей в христианском мире… и особенно ради этой матери. Помните, что он сказал, когда ему сообщили о заговоре Бабингтона? «Теперь она должна выпить эль, который сама сварила». Нет, он будет сидеть тихо.

– Мне сообщили, что некоторые шотландские дворяне, включая любезного Джорджа Дугласа, советуют ему вторгнуться в Англию и освободить ее.

– Шотландцы, которых мы избавили от необходимости самостоятельно казнить ее, сейчас вряд ли будут рисковать своей жизнью и здоровьем ради нее. Нет, вам нечего опасаться с этой стороны.

– О, как я хочу, чтобы это поскорее закончилось! – воскликнула Елизавета.

– Тогда покончите с этим, – сказал Роберт. – Положите этому конец, ваше величество.

Елизавета распустила парламент и назначила повторное заседание на пятнадцатое февраля. Два дня спустя, четвертого декабря, она разрешила опубликовать приговор под звуки труб: Марию сочли виновной «не только в сношениях с заговорщиками, но также подготовке и руководстве покушением на жизнь ее величества». В Лондоне круглые сутки звонили церковные колокола, горели праздничные костры, а люди пили и танцевали на улицах, преисполненные радости.

Елизавета попросила Сесила составить текст смертного приговора и отрядила делегацию советников огласить вердикт перед Марией в замке Фотерингей. Потом она на два дня заперлась в своих покоях.