Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

Обычно женщины любят находиться в центре мужского внимания, но меня такая ситуация беспокоила. И заставляла задаться вопросом – в чем же дело? В чем различие между нами? В том, как они смотрят на меня? Или же в том, как я смотрю на них? Почему Агенобарб считает возможным возражать против моего участия в военных советах лишь на том основании, что я женщина?

Собрались все: прибыли оставшиеся легионы, восемь царей явились со своими войсками лично, другие прислали вооруженные отряды. Из Патры и Афин приехали поддерживавшие Антония сенаторы, всего около трех сотен.

Был разбит огромный лагерь с вместительным штабным строением и обеденным шатром. Даже наш с Антонием шатер стал более удобным – или мне казалось так, потому что я приспособилась к полевым условиям.

Во всяком случае, рядом с Хармионой и Ирас, прибывшими из Патры, я утратила положение единственной женщины в лагере. К тому же с ними явились и другие – флейтистки, прачки, поварихи, штопальщицы и, наконец, те, что продавали свои длинные волосы на тетиву для баллист. А за ними обещали подтянуться и вездесущие лагерные шлюхи, готовые удовлетворить солдатскую похоть. Настроение быстро улучшалось, ссоры и драки между солдатами стихали.

– Я смотрю, мы на полпути к цивилизации, – заметила я, обращаясь к Антонию.

И то сказать: на кровати (достаточно широкой, чтобы мы снова могли спать вместе) появилось настоящее постельное белье, а холод в шатре разгоняли бронзовые жаровни. Нам даже подогревали воду для умывания – иногда.

Последним войсковым смотром Антоний остался доволен. Теперь все наши силы были в сборе, и их численность – с учетом азиатской легкой пехоты и кавалерии, помимо основной ударной силы в девятнадцать римских легионов, – приближалась к ста тысячам человек. Мы уже превосходили армию Октавиана. Пожалуй, единственным слабым местом у нас было то, что почти треть легионеров не имела боевого опыта, ибо они поступили на службу уже после армянского похода.

А наша попытка заслать в лагерь Октавиана лазутчиков опять провалилась. Приходилось признать, что дисциплина у него на высоком уровне и люди ему верны.

Сегодня, пользуясь затишьем перед грядущим сражением, мы устроили в обеденном шатре пир для командного состава и союзных вождей. То была древняя восточная традиция; как мне казалось, неплохая.

Хармиона доставила из Патры сундук с моими нарядами. Я надела платье, простота покроя которого являла разительный контраст с богатейшей материей – вышитой парчой с жемчужной отделкой. Я хотела надеть на пир то, что считала своей военной униформой: серебряный панцирь, красную накидку на плечи и крылатый серебряный шлем. Но Хармиона убедила меня, что за пиршественным столом доспехи неуместны.

– Римляне, конечно, явятся в военном облачении, но это лишь потому, что им больше нечего выбрать. А восточные цари наверняка разоденутся в пух и прах, вот увидишь.

Конечно, она оказалась права. Когда мы с Антонием поднялись на помост перед штандартами легионов и эмблемами других воинских формирований, мимо нас прошествовала вереница монархов, флотоводцев и полководцев. Антоний, как и подобало верховному главнокомандующему, выделялся своими великолепными парадными доспехами; я рядом с ним не отвлекала внимание на себя. Его золотой нагрудник, богато украшенный чеканными символами, сценами и фигурами, усугублял его геройский вид.

Каждый из гостей подходил к хозяевам пира и здоровался. Владыка Галатии Аминта – высокий стройный мужчина в струящихся одеждах – горделиво сообщил, что привел две тысячи всадников. И он имел повод для гордости: галаты считались одними из лучших конных воинов мира.

Проследовал Архелай из Каппадокии – лысый коротышка, приходившийся дальним родственником моему несостоявшемуся жениху. Он также доложил о своем вкладе в общее дело и отошел к своему месту. Громадный Дейотар, царь Пафлагонии, с поклоном заверил Антония в своей верности, как и подошедший после него смуглый, нервный и подвижный Таркондимот, царь верхней Киликии, в повадках которого мне почудилось что-то змеиное.

Митридат из Коммагены был добродушным толстяком, похожим на шар в своем свободном складчатом одеянии. Приведенные им люди имели репутацию свирепых бойцов. Роеметалк Фракийский отличался бугристым носом, но зато носил великолепные серьги, а другой царек из Фракии – Садал – опасной грацией напоминал священную кошку Баст. За ним подошел величавый и уравновешенный царь Эмесы Ямвлих.

После царей и царевичей с докладами о приведенных полках проследовали представители монархов, не прибывших лично: таких, как Малх Аравийский, Полемон Понтийский или царь Мидии.

Потом настал черед наших военачальников и командиров Канидия Красса и Квинта Деллия с их военными трибунами и флотоводцев – Публиколы, Марка Инстия, Агенобарба, Гая Сессия, Квинта Насидия и Децима Туруллия. Соссий продолжал командовать эскадрой, базировавшейся на Закинфе, Насидий – в Коринфе. Турулл навлек на себя наше неудовольствие, проявив излишнее рвение: дабы способствовать строительству новых кораблей, он пустил под топор священную рощу Асклепия в Косе. Это деяние, разумеется, приобрело широчайшую известность и не способствовало популярности нашего дела. Не говоря уж о том, что ссориться с богами нам было не с руки.

Наконец, ступая неспешно и с достоинством, заняли свои места сенаторы. Каким-то чудом они ухитрялись сохранять для подобных случаев белоснежные римские тоги, весомо уравновешивавшие пестроту и пышность восточных одеяний. Шла уже середина апреля, ночные морозы ослабели, и в просторном дощатом павильоне с низкой крышей было достаточно тепло без печей и жаровен за счет естественного тепла тел собравшихся. Стараниями многочисленных служителей здесь установили длинные раскладные столы и пиршественные ложа: места царей, царевичей, высших военачальников, флотоводцев и сенаторов выделялись великолепными скатертями и покрывалами, гостям рангом пониже приходилось довольствоваться наброшенными на дерево плащами или седельными попонами. Почетное место оставалось пустым. По шутливому замыслу Антония оно предназначалось для его товарища – консула Октавиана.

– Как же иначе? Ведь мы служим вместе, – с усмешкой сказал мне Антоний.

– Только не в его глазах, – отозвалась я.

Но мне это понравилось: Антоний смело и открыто продемонстрировал свое положение, которого пытался его лишить Октавиан. В настоящее время соображения права, закона, соблюдения договоренностей уже не играли роли. Имели значение только армия и флот.

В полевых условиях обычные для римских трапез трехместные застольные ложа пришлось заменить на восточные, более длинные. Все устроились потеснее, ближе друг к другу.

Мы с Антонием восседали во главе длинного стола. Между нами находилось пустое «место Октавиана», а по обе стороны сидели Канидий Красс и Аминта.

Серебряные трубы уже подали сигнал, но еще не начали подносить блюда. Антоний встал и обратился к гостям.

– Приветствую вас! Мы надеемся, что все будут есть с удовольствием и пить на здоровье, позабыв про церемонии, неуместные в полевых условиях. Если хочешь взять какое-то кушанье, тянись за ним и не стесняйся! Хочешь обратиться к кому-то, сидящему далеко от тебя, – крикни! А если кто-то желает говорить со мной – пожалуйста! При виде вас мое сердце переполняется радостью, и прежде чем мы расстанемся, я непременно выскажусь о нашей кампании. Но сейчас я счастлив объявить, что к нам наконец доставили хианское вино! Корабль причалил к Левкасу сегодня в полдень.

Гости затопали ногами и захлопали в ладоши.

– Кроме того, сегодня мы наловили полные сети свежей рыбы и креветок. Можете лакомиться вволю: сам Нептун позаботился о нашем столе. – Он высоко поднял чашу и отпил глоток. – Давайте же наслаждаться плодами его щедрости! – Он снова сел и кивнул в сторону места Октавиана: – Жаль, что тебя нет с нами.

– А будь он здесь, мы бы его зарезали! – вскричал Аминта, взмахнув извлеченным неизвестно откуда кривым кинжалом с какой-то гравировкой на клинке.

– Нет! – испуганно воскликнул Антоний. – Клянусь, если бы мой брат триумвир явился сюда и занял это место, я принял бы его с почетом.

Да, он, пожалуй, так бы и поступил. Благородство всегда было его слабым местом.

– Не думаю, что он появится, – промолвил Канидий. – Мы его не приглашали. Вряд ли в нашем лагере у него есть шпионы, успевшие передать, что его дожидается место за пиршественным столом.

Начали разносить первое блюдо – окуня, тушенного в вине с тимьяном. Я привезла с собой из Египта золотые тарелки для самых высокопоставленных гостей, и рыбу важным особам подавали именно на них. Ножи, ложки и чаши у них тоже были золотыми. Я вообще имела привычку повсюду возить с собой золотую утварь.

– Лучше бы тебе его спрятать, – холодно сказал сидевший рядом с Аминтой Агенобарб, глядя на кинжал. Флотоводец был невысокого мнения о большей части наших союзников и не считал нужным это скрывать. Он пригубил вина. – Надеюсь, твои кони добрались благополучно. От Галатии путь неблизкий, особенно для двух тысяч лошадей.

– Да, путь нелегкий, – признал Аминта, – но все добрались, падежа мы не допустили. Хочется верить, что им хватит корма. Здесь мало растений, пригодных в пищу, даже для лошадей. На склонах этих холмов прокормятся разве что козы.

Аминта был знаменитым знатоком лошадей.

– Надеюсь, ты покажешь мне своего любимого коня, – сказала я. – Говорят, ты великолепно ездишь верхом. Это правда?

Я всегда любила мастеров своего дела, и не важно, кем человек был – кузнецом или оратором.

Он кивнул с улыбкой на тонких губах.

Сидевший рядом с Канидием Дейотар навалил себе на тарелку гору еды, так что для следующей перемены – вареных креветок с фигами – не осталось места. Слуга вздохнул и проследовал далее, на что молча уминавший кушанье гость, похожий на глыбу, не обратил внимания.

– Есть у вас в Черном море такая рыба? – спросила я.

Пафлагония, его царство, находилась на южном побережье Черного моря.

– А? – Он растерянно поднял глаза, не переставая жевать.

Как я поняла, греческий он знал не слишком хорошо, а потому перешла на сирийский, но он все равно меня не понял. Тогда я повторила вопрос по-арамейски.

– О да! – ответил он, проглотив очередной кусок. – И такая, и много другой. Рыба у нас лучшая в мире. Рогатая камбала, сайда, тунец… – Он закатил глаза. – Макрель и анчоус!

Этот царь тоже привел всадников, но немного.

Сидевший рядом с ним Соссий накладывал себе всего понемногу и нашел место для последовавшей за креветками утятины, жаренной в меду. На вино он не налегал, потягивая его маленькими глотками, как ценитель.

– Вы собрали серьезные силы, – сказал он. – Поздравляю. У себя на Закинфе я чувствую сосланным в захолустье, ведь настоящее дело намечается тут.

– Однако сохранение Закинфа и тамошнего пролива, особенно после утраты Мефона, имеет для нас жизненно важное значение, – заверила я искренне.

– Мы удержим его, – пообещал флотоводец с доброжелательной улыбкой.

Таркондимот из Верхней Киликии нервно обкусывал утку, держа хрустящие кусочки в длинных пальцах. Его запястья выглядывали из широких, расшитых драгоценными камнями рукавов, как змеи из темной пещеры. В пользу моего первого впечатления о его сходстве со змеей говорили и близко посаженные, слегка косившие глаза на узком лице. Разве что кончик языка, которым он облизывал губы, не был раздоенным.

– Ты привел много людей? – спросила я.

– Корабли, – ответил он. – Я привел корабли. Двадцать кораблей.

Рядом сидел Деллий. Глядя на него, учтиво беседующего с соседями, я вспомнила нашу первую встречу, когда Антоний послал его ко мне, чтобы вызвать в Тарс. Тогда знаменитое обаяние Деллия не подействовало, но больше с ним такого не случалось. Антоний всецело доверял ему и поручал самые деликатные дипломатические миссии. Так повелось после парфянской кампании, приукрашенную (в допустимой мере) историю которой Деллий и написал. Время мало что добавило к его сочинениям, разве что их несколько дополнят мои воспоминания.

Он поднял чашу и выпил «за консулов», кивнув на место Октавиана. Антоний рассмеялся и тоже выпил.

Напротив Деллия сидел Ямвлих, правитель с дальнего Аравийского полуострова. Он выглядел потерянным. Я слышала, что он привел отряд всадников на верблюдах, но им трудно найти здесь применение.

– Итак, нам предстоит сухопутная война, – самодовольно заявил Канидий Агенобарбу. – Через несколько дней мы будем готовы начать наступление.

– Очень глупо начинать дело, не дождавшись подхода всех кораблей и не используя флот, – отозвался Агенобарб. – Нам следовало бы спросить себя, что произойдет с республикой, когда все закончится. Не слишком ли долго мы ждем ее восстановления?

Опять он со своей республикой. Конечно, Антоний делал разного рода намеки на то, что намерен восстановить республику, да и Октавиан выставлял себя поборником республиканских ценностей, но ведь это пустые слова. Зачем их повторять сейчас?

– Антоний победит и восстановит республику, – заявил Канидий.

– Нет, если она останется рядом с ним, – сказал Агенобарб. Да, он произнес эти слова вслух! – Она делает восстановление невозможным.

Канидий пожал плечами.

– Я полководец, и мое дело – выигрывать битвы и командовать солдатами. Ничто другое меня не волнует. – Он смерил Агенобарба тяжелым взглядом. – Надеюсь, и ты сосредоточишь внимание на кораблях, а остальное отложишь на потом. Со временем все прояснится.

– Что? – воскликнул Агенобарб с потрясенным видом. – «Ничто другое не волнует»? Тебя не волнует, кто у власти, как управляют Римом? Неужели ты стал рабом… как… как…

– Остановись, пока не сказал лишнего, – предостерег Канидий.

С нечленораздельным ворчанием Агенобарб сделал огромный глоток вина, утопив рвавшиеся наружу слова. На меня он при этом посмотрел исподлобья.

В нескольких шагах позади маячил слуга, почти мальчик, на вид голодный. Думая, что никто его не видит, он отщипнул и отправил в рот кусочек с блюда, которое подавал. После чего он облизнул пальцы и с почтительным изяществом предложил кушанье следующему гостю. Вероятно, этот раб принадлежал одной из присоединившихся к нам в последнее время женщин. Я нашла его забавным и находчивым.

Он вел себя правильно: не стоит упускать того, что тебе нужно. Надо взять паренька к себе и найти для него применение. Антоний поднялся, чтобы обратиться к собравшимся. Он поднял мускулистые руки, образовав букву V, и разговоры мигом смолкли.

– Друзья мои, союзники и товарищи по оружию! Скоро мы обрушим на врага всю нашу мощь, а пока, в тишине, я хочу сказать вам то, что вы должны знать.

Он обвел взглядом разноплеменное сборище – люди со всех концов света, от Италии на западе до Аравии на востоке.

– Все продумано, все в готовности! – воскликнул он, и его слова встретили ликованием. – В нашей прекрасной армии собрались бойцы, готовые продемонстрировать лучшие достижения военного искусства своих народов. В совокупности наша сила возрастает еще больше, чем простая сумма отдельных ее частей. У нас есть тяжелая пехота, кавалерия, пращники, лучники, конные стрелки, метательные машины. Противник не располагает многими из наших возможностей.

Он опустил руки, подхватил тяжелый золотой кувшин и воздел его, демонстрируя наше богатство.

– Наш враг беден, лишен ресурсов, ему приходится выколачивать деньги из обнищавшего народа, что заставляет простых людей склоняться на нашу сторону. Мы же, напротив, не отягощаем никого излишними поборами и не разоряем подвластные земли.

Ну тут он, я бы сказала, не был до конца откровенен: его союзникам не пришлось раскошеливаться только потому, что львиную долю затрат на создание и содержание армии и флота взял на себя Египет. Но Антоний, видимо, не принимал в расчет свою жену.

– И мы должны учитывать еще один фактор. Не хотелось бы говорить о себе, но в данном случае различие между мной и предводителем противника бросается в глаза. Да, такие прекрасные солдаты, как вы, способны побеждать, даже не имея хорошего вождя. Но насколько лучше его иметь! Я, со своей стороны, способен победить даже с плохими солдатами, но вы способны на большее. Вместе мы превратим нашу победу в истинное торжество! Ибо я пребываю в расцвете как телесном, так и умственном, когда успеху не препятствуют ни излишняя порывистость юности, ни бездеятельность старости.

Выслушав очередной взрыв одобрительных восклицаний, Антоний продолжил:

– Всю свою жизнь я воевал. Мне знакомы и обязанности простого солдата, и задачи, стоящие перед высшим стратегом и императором. Мне ведомо, что такое страх и что такое доверие; я готов побеждать страх и не бросаться безрассудно навстречу опасности. Я знавал удачи и неудачи, а значит, научился и не поддаваться отчаянию, и не позволять успеху вскружить мне голову.

Его речь потонула в шуме хлопков и восторженных восклицаний. Как солдат, Антоний и вправду не имел себе равных среди живых.

– Я говорю это не ради хвастовства. Я хочу, чтобы вы понимали, какие огромные преимущества имеем мы перед противником. Главная беда нашего врага заключается даже не в ограниченности средств, малой численности, плохом оснащении – но в его вожде.

Антоний выдержал паузу и указал на пустующее место.

– О том, какой он военачальник, даже и говорить нечего. Я лишь суммирую то, что вам и так известно. Итак, он человек слабый и болезненный. Он ни разу в жизни не одержал значительной победы, самостоятельно командуя войсками, ни на суше, ни на море.

По помещению пробежал шепоток.

– Когда я стал победителем при Филиппах, он в той же самой кампании, против тех же самых людей ухитрился потерпеть неудачу. Но в ту пору мы были союзниками, и я великодушно позволил ему разделить честь победы.

Он говорил правду. Но с тех пор, как на сцене появился Агриппа, ситуация изменилась. Октавиан сам осознавал свою неспособность побеждать в одиночку, а если он что-то понимал, то действовал сообразно ситуации, исходя из практических соображений.

– Далее, что касается соотношения сил. Наши корабли для него неуязвимы, ибо они огромны, хорошо защищены, имеют на борту стрелков и способны потопить каждого, кто к ним приблизится. Забудьте про Агриппу. Да, он разбил Секста, но ведь тогда ему приходилось воевать с пиратским вожаком, располагавшим плохо оснащенными легкими суденышками. И даже при этом Секст поначалу побеждал. Помните это.

Мне подлили вина, но я едва заметила это. Еще один слуга принес и поместил в чашу цветок с красными лепестками.

– Что касается нашей армии, то она не только обладает превосходством в численности и оснащении – она имеет лучшего командира. Так воспрянем же духом, друзья, ибо нам предстоит сражаться ради больших целей. Нашим выигрышем будет весь мир!

Вина я не хотела – чувствовала, что выпила уже достаточно. Я подала знак стоявшему в тени пареньку, и он – ничуть не смущенный тем, что ранее я за ним наблюдала, – устремился ко мне. Он принял мою чашу и немедленно отпил из нее глоток.

Между тем голос Антония приобрел тот звучный тембр, слышный издалека.

– Итак, друзья мои, если мы проявим рвение, то обретем высочайшую награду. Если же позволим себе расслабиться, на нас падут великие несчастья. – Он обвел взглядом собравшихся. – Да, великие несчастья, ибо кто может рассчитывать на милосердие Октавиана? Милосердие ему неведомо! Разве был он милостив к Лепиду, к вольноотпущенникам, из которых выколачивал деньги, к землевладельцам, которых лишил собственности? Или ко мне, своему соправителю, союзнику по борьбе за дело Цезаря? Он попытался обратить меня в простого гражданина и отобрать титул, дарованный не им. Отобрать по прихоти, заставившей не согласных с его самоуправством сенаторов покинуть Рим! Если он смеет так обращаться со мной, императором и победителем Армении, каково же его отношение к тем, кто не имеет сил противиться подобному наглому насилию? И еще – вот ирония! – он утверждает, будто вовсе не воюет против меня, будто я ему не враг. Своими врагами он объявил вас. Значит, в случае своей победы Октавиан обойдется с вами еще хуже.

Это утверждение было, мягко говоря, не совсем точным. Октавиан объявил войну только Египту, прочих же царей своими врагами не провозглашал. В конце концов, именно я обеспечивала и ведение войны, и кампанию против Октавиана в Риме.

– В нашей власти не только сохранить собственную свободу, но и совершить деяния героические – вернуть свободу римскому народу, ныне порабощенному Октавианом и его кликой. Давайте же отдадим все силы, чтобы добиться благополучия и счастья для себя и для римлян, на вечные времена!

И снова раздались бешеные аплодисменты. Талантливый оратор, Антоний в который раз воодушевил аудиторию. Люди вскакивали с мест, топали ногами. Но позади меня случилось нечто странное, не совпадавшее с общим настроем: кто-то зашатался и упал на пол головой вперед.

То был давешний молодой слуга. Он корчился на полу, хватаясь за живот.

– Канидий! – Я схватила военачальника за руку и потянула с его места напротив себя, чтобы показать паренька. – Смотри!

Я думала, он поможет слуге подняться, но вместо этого Канидий отстранил меня и торопливо опустился на колени возле бьющегося в корчах слуги. Бедняга извивался, выгибался дугой и страшно скалил сжатые зубы.

– Яд! – воскликнул Канидий.

Схватив ложку, он попытался засунуть ее юноше между зубами, чтобы он не откусил себе язык, но челюсти были сжаты слишком крепко.

– Осторожно!

Канидий и сам старался, чтобы несчастный не задел и не поцарапал его, – ведь никто не знал, какого рода отрава использована. Канидий внимательно посмотрел, нет ли на полу гвоздей или осколков стекла, но ничего не обнаружил. Кроме золотой чаши, что валялась в стороне, в лужице растекшейся жидкости.

– Не прикасайся! – вскричала я.

Внезапно я все поняла.

Вино. Оно было отравлено.

Обернувшись, я оглядела сидевших за столом, страшась увидеть, что они тоже теряют сознание.

Но ничего подобного не происходило.

Значит, отравили лишь мое вино. Цветок. Кто-то опустил в мою чашу отравленный цветок.

Но кто?

Шумно восторгаясь Антонием, гости не обратили внимания ни на упавшего слугу, ни на то, что мы с Канидием склонились над ним.

Но ведь кто-то из них пытался отравить меня. Или отравитель прислан из лагеря Октавиана? Кажется, Канидий выражал сомнения в том, что можно заслать лазутчиков в наш лагерь. Не ошибся ли он?

От потрясения я ослабела. Прямо у нас на глазах бедный паренек в последний раз конвульсивно содрогнулся, вытянулся и затих. Умер.

Это весьма сильный и быстрый яд.

Антоний наконец нашел меня взглядом и нахмурился. Мне следовало вернуться на место и вести себя так, будто ничего не случилось. Это особенно важно, чтобы показать врагу – ему или ей? – что покушение не удалось.

Антоний протянул мне руку. Я дрожала, но сумела улыбнуться ему и гостям. Меня тепло приветствовали. Ни малейшего намека на враждебность.

Пришло время скромных развлечений, доступных в лагерных условиях. Выступали жонглеры, певцы, несколько акробатов и верблюд, обученный танцевать. Музыканты вовсю бряцали на кимвалах и лирах, а мне казалось, что сердце мое стучит громче любого барабана.

Но неожиданности вечера еще не кончились. Когда верблюд, потешая гостей, выделывал кренделя ногами в такт барабанному бою, в трапезную влетел запыхавшийся матрос.

– Император! – заорал он во весь голос. – Где император?

– Да здесь я. – Антоний поднялся с места. – В чем дело?

Моряк в изорванной промокшей одежде схватил Антония за плечо и шепнул что-то ему на ухо.

Верблюд принялся кружить, длинная бахрома его попоны развевалась, довольные гости хлопали и бросали животному финики. На матроса обратили внимание только сидевшие за первым столом, рядом с Антонием.

Лицо Антония потемнело.

– Давно? – тихо расспрашивал он моряка. – Когда ты прибыл? Кто уцелел? Что осталось?

Получив ответы, Антоний велел моряку сесть, а сам наклонился и приглушенно сообщил мне, Канидию, Соссию и Агенобарбу:

– Враг внезапно атаковал и захватил Левкас.

Левкас! Остров, где причаливали снабжавшие нас продовольствием корабли.

– Агриппа? – спросил Канидий.

Моряк кивнул.

– Но во имя всех богов и богинь!.. – взвился Агенобарб. – Там же была эскадра…

– Что не потоплено, то сожжено, – мрачно сообщил моряк. – Он ударил на закате. Никто не ожидал…

– Во имя Зевса! – взревел флотоводец. – Это твоя работа – ожидать атаки!

– Не его, – вмешался Антоций, – а его командира. Кстати, командир эскадры?..

– Его корабль пошел на дно, – угрюмо промолвил матрос. – Думаю, он утонул.

У Антония вырвался стон.

– Итак, у нас осталось всего шесть эскадр, – констатировал Агенобарб. – Причем команды не везде набраны полностью, потому что болезни выкосили гребцов.

– И куда мы теперь будем сгружать провиант, одежду, оружие? – осведомился Канидий.

– Придется доставлять сушей, – сказал Антоний. – Корабли могут причаливать в одном из южных портов, разгружаться там, а припасы доставлять на вьючных животных.

– Трудно и долго, – возразил Соссий. – Пока я удерживаю Закинф, можно проплыть дальше, а потом совершить рывок в залив с запада.

– Конечно, – сказал Антоний, – в качестве долгосрочного ни тот ни другой вариант не годятся. Что ж, значит, нужно дать бой, пока наши припасы не начали таять. Да! Битва состоится в ближайшие два дня. Это решит проблему.

Верблюд закончил свой танец, и его хозяин, сияя от гордости, кланялся восхищенной публике. Потом верблюд всхрапнул и смачно плюнул.