Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

– Опиум, – подтвердила Анна, вновь прочитав мои мысли. – С безумными сложностями и за безумные деньги его купили на Востоке. Волшебный порошок погружает в великую летаргию, праздную леность… Но посмотрите, это помогает избежать малейшего ущерба.

Взмахи мечей замедлились, сжимавшие их руки опустились. Движения крылатых воинов стали вялыми и неуверенными. Оживленными оставались только демоны, словно невосприимчивые к опиумной отраве. Пронзительно визжа, они взмахнули руками, и из-под задрапированной черными занавесами сцены поползли зловещие орды: оборотни, призраки, мумии, колдуны, чародейки, мертвецы, могильные черви, банши[101]101
  Привидение-плакальщица, вестница смерти в древней кельтской мифологии.


[Закрыть]… Гниение, стенание, раскаяние…

Присоединившись к общему ору, Анна поднялась с кресла, ее алые губы искривились, она хищно оскалилась, и я мгновенно увидел в ней жаждущую крови вампиршу, смутно понимая, что она долго высасывала ее из меня, превращая в сумрачного безумца, в чудовищное существо, способное питаться кровью… даже кровью своих друзей.

Она взяла меня за руку, и я послушно поднялся с кресла. Я уподобился ей: стал таким же грешником, извращенным, жаждущим крови. Ее поцелуи заразили меня, развратили мое естество. Однако я вернусь на путь истинный, искупив грехи… Мой взгляд тщетно искал ангелов. Я увидел лишь усыпавшие пол перья и сломанные крылья, порванные ремни, растоптанные, скрепленные воском каркасы…

В голове царил полный хаос, мое сознание помутилось. Я вяло шел за Анной – она увлекла меня из праздничного зала в глухой коридор. В Вестминстере с древних времен сохранилось множество тайных ходов. Ведьма уводила меня, уводила от безопасного общества, но в тот момент я не мог сопротивляться, смирившись с неизбежностью…

Ее тонкие, унизанные кольцами пальцы приятно холодили мою кожу. Вспышки факелов, тускло горящих на стенных консолях, порой выхватывали из темноты ее лицо. Плащ струился за ее спиной, словно волны тумана. Я был одурманен; опий привел меня в оцепенение, будто пчелу, уснувшую от факельного дыма Джейн Сеймур.

Мы оказались в волшебной келье. Все ее небольшое пространство драпировалось прозрачными тканями. В воздухе витал странный аромат. Совершенно незнакомый, не вызывавший никаких ассоциаций запах; поэтому я не могу описать его, знаю лишь, что он услаждал обоняние.

– Празднество закончилось, – с трудом произнес я.

Мои губы онемели.

Анна сбросила капюшон. Завесы упали, явив мне ее неповторимое, чарующее лицо. Навечно впечатанный в память образ возрождал прошлое, заставлял вернуться в те времена, когда она царила в моем сердце, наполняя его страстным желанием.

Вопреки сделанным мной разоблачениям, любовь вновь вспыхнула во мне и завладела почти всем моим существом. Наш поединок не завершился, ибо во мне созрели новые силы, превосходящие изначальную страсть, неподвластные ее колдовству; они породили независимость, насмешку и осуждение. Но мое мужское естество восстало, как мертвецы в Судный день. Мощное чувственное желание и возбуждение охватили меня.

Но воскресение было неполным. Нечто важное безвозвратно кануло в Лету. Я обрел печальный опыт, и он мешал мне, словно камешек в башмаке; можно бегать, прыгать и скакать, однако приземление причиняет острую боль, и поэтому уже никогда не удастся мне пережить прежнюю радость – буйную, неудержимую, беспечную.

Я желал Анну со всем жаром, но душа и ум оставались холодными. На сей раз они выстроили защитный барьер.

Она приблизилась и поцеловала меня.

Сколько месяцев, сколько лет я мечтал о таком поцелуе! Порой мне казалось, что из-за ее упорных отказов я могу умереть. И вот сейчас – незвано и непрошено – ее тело прижалось к моему, суля те блаженства, которых я когда-то так жаждал, и плоть моя, Иудино наследие, мгновенно откликнулась, но душа молчала. Я перерос желания, которые Анна могла удовлетворить.

Увы, предательское убеждение в том, что я ничуть не изменился и все осталось как прежде, на часок возобладало над здравым смыслом.

– Мой возлюбленный, мой дражайший милорд…

Ее слова ласкали мой слух. Нас ожидало ложе, застеленное тончайшим бельем, меховыми покрывалами и подушками из лебяжьего пуха. Все это Анна устроила с помощью слуг, так же как делал когда-то и я в страстном предвкушении минуты, когда она появится в моих покоях.

Слова, руки, голос – всеми средствами она добивалась моего внимания. Ее притязания становились все более страстными. Теперь, когда дух мой укрепился и я обрел внутреннюю свободу, ничто не мешало мне оценить, как изысканна Анна в мелочах. С утонченным изяществом она снимала одежды и так ловко отбрасывала их в сторону, что они складывались в живописном беспорядке. Ее драматические способности превратили скромную келью в чертог чувственности; сладострастие подпитывало фантазию Анны, и она позаботилась о том, чтобы свет, играя на переливчатых опаловых занавесах, наполнял их живительным волнением и пульсацией. Я заметил ее старания и в иное время отдал бы им должное, но сейчас они вызывали одно неприятие. Это подтверждало, что время иссушило мои чувства.

Неужели все кончилось? Вот он, вечный вопрос! Я вступаю в воду, и поверхность пруда кажется обманчиво спокойной и чистой. Можно выбраться обратно на берег, так и не рискнув окунуться в манящую прохладу. Что произойдет, если я возлягу с Анной на любовное ложе? Посмею ли я выяснить это? Можно ли заранее предсказать свои ощущения?

Не сопротивляясь, я позволил ей увлечь меня. Да, я решился испытать себя, ибо если вновь пробудятся старые чувства, то я вернусь в прошлое. Оно так или иначе принадлежало мне. Мне нужно познать самого себя.

Я мог бы заявить, что только изысканная отрава опийных испарений заставила меня броситься в этот омут; что лишь благодаря дурману я скинул одежду и предался наслаждению. Но это не было бы правдой. Так поступил я по своей воле – Генрих любил давно знакомую ему Анну в надежде обрести себя прежнего, забыть вчерашний день с его подозрениями, разоблачениями, домыслами… Страсть освежает и восстанавливает силы, и я, обнимая Анну, становился моложе, сильнее, радостнее.

Наши тела слились воедино под темным пологом. Но то было всего лишь совокупление, не отягченное чувственной магией. Я отмечал самые незначительные подробности, малейшее трение наших соприкасающихся тел. А телесная сущность имеет мало власти. Руки, лицо, лоно Анны не вызывали у меня возвышенных ассоциаций. Она утратила потрясающую бездонную глубину, мучительное загадочное великолепие, коими я сам наделил ее, – суть порождения моих собственных желаний и страстей.

Я отстранился. Завершение оказалось плачевнее, чем мне хотелось. Познав новые ощущения, я уничтожил былое счастье. Оглядываясь назад, я понимаю, что все прошло как обычно, только раньше я не видел в нашей близости прозаичной обыденности. Печать с ларца неоскверненных воспоминаний была сорвана; но вместо того чтобы дать прошлому воскреснуть, я убил его.

Сейчас я перечел последние записи. Слова, только и всего: «оглядываясь назад»… «воскрешения»… «порождения»… Единственная написанная мной правда заключается в том, что «печать с ларца воспоминаний была сорвана». Да, к сожалению. Однако я совершил смелый поступок. Ведь если бы ценность прошлого перевесила доводы рассудка, я мог бы пожелать, чтобы наш союз продолжался.

Анна лежала рядом со мной, стройное, чувственное создание. Отблески света канделябров и факелов ласкали ее кожу, придавая ей сходство с кремовым пергаменом. Изогнувшись, она зажгла напольную свечу. Глядя на изгибы ее тела, я вспомнил, что когда-то восхищался его неповторимым изяществом. Но теперь мне подумалось, что другие не менее красиво зажигают свечи и я видел это не раз.

Новое знание и понимание, однако, не порадовало меня.

* * *

Никто не любил так, как я. Уверен в этом. Никто никогда никого не любил так, как я любил Анну.

Вся печаль в том, что любовь осталась в прошлом.

IV

– Я жду ребенка.

Торжествующая Анна стояла передо мной. На сей раз она не лгала, уж больно самоуверенный вид у нее был.

Итак, ее рискованная затея вознаграждена сторицею. Окупились и все затраты на опиум, мистерию и убранство райского уголка, предназначенные для моего совращения. Почему же я проявил уступчивость? Да и долгожданное зачатие произошло столь своевременно… Наверняка она специально рассчитала дни, согласно своим женским циклам, чтобы устроить одурманивающее празднество. А может, Анна умела управлять своим естеством? Ее способности были, без преувеличения, необычайными.

– Я доволен, – вставая, сказал я и приобнял королеву за плечи, как того требовала вежливость.

* * *

У нас появится сын, и он спасет ее. Если она подарит мне наследника, то я не смогу отречься от них. Она все понимала и, как попавшая в силки птица, отчаянно стремилась выпутаться из них.

Кроме того, если родится принц, Анна прекрасно обойдется без меня. Она может стать вдовствующей королевой и править от имени своего сына. Не оттого ли она, возобновив свои колдовские заговоры, опять наслала на меня порчу? Через несколько дней после празднества в ноге моей начался зуд, вскоре сменившийся пульсирующей болью, и язва вновь открылась, причем увеличившись в размерах. Да, Анна широко раскинула свои порочные сети. Доктор Баттс еще наблюдал за Марией, и мне не хотелось отзывать его, поэтому пришлось лечиться самому. Никто из помощников доктора Баттса не представлялся мне достаточно сведущим – или благоразумно молчаливым – для исцеления и сохранения в тайне моего недуга.

Между тем донесения сообщали, что состояние Марии не улучшается. А Фицрой буквально чах на глазах преданного Генри Говарда. Я не мог привезти дочь сюда, ради ее же безопасности (пока, разумеется, она не приняла присягу), но сын должен быть рядом.

Потом пришло известие о том, что заболела Екатерина. «Очевидно отравление» – говорилось в донесении. Таким образом, несмотря на все предосторожности и подозрительность Екатерины, Анне удалось одержать победу. И уже не имело значения, использовались сверхъестественные или естественные методы (вроде подкупа кухарок и ядовитых порошков). Важно было лишь то, что Анна взяла верх. К тому же теперь она вынашивала ребенка, права которого закреплялись Актом о наследовании, поэтому мы все стали для нее незначительными фигурами, особенно я сам. И об этом мне постоянно напоминала стреляющая в ноге боль.

Шапюи безумно переживал как за Екатерину, так и за Марию, выдав, что его личная привязанность к ним выходит за рамки политических маневров. Он умолял, чтобы ему позволили навестить вдовствующую принцессу, но я медлил с выдачей такого разрешения. По моему разумению, любое внимание со стороны Шапюи, отягченное откровенной озабоченностью, могло побудить Анну еще больше навредить Екатерине и тогда ей никто уже не поможет. Желая угодить мне, посол даже предложил устроить теннисные матчи, о которых я давно просил его.

– В крытом дворе Хэмптон-корта можно играть даже в плохую погоду, – заявил он.

– Хорошо, хорошо, – уклончиво ответил я.

Из-за боли в ноге я не мог бегать, но надеялся, что мне станет лучше к Рождеству.

– Поиграем на праздниках, когда мы переедем туда.

Буду ли я ходить к тому времени? На что еще осмелится посягнуть Анна? Я должен посоветоваться с Кромвелем, совершенно неразборчивым в средствах, но крайне благоразумным.

* * *

– Я должен избавиться от нее! – воскликнул я.

– Мы же с вами договорились, что пока жива Екатерина… – начал Крам.

– Ага! Значит, если Екатерине суждено умереть, то Анну можно будет отвергнуть, – закончил я.

К гибели Екатерину привели собственные ненависть и ревность! Именно злобные чувства вынуждали ее томиться и чахнуть в изоляции.

– Можно отправить ее в заточение… Скажем, в место, предназначенное для пребывания бывших жен, – предложил Кромвель.

– О боже, вы говорите так, словно намерены создать для подобных нужд постоянное заведение! – резко бросил я.

– Нет-нет, ваше величество, – заверил он меня. – Ничего подобного. Постоянное заведение слишком дорого обойдется… казначейству.

Поудобнее устроившись в кресле, я положил ногу на мягкую скамеечку. Мне хотелось рассказать Краму о больной ноге, но я боялся. Здесь никому нельзя доверять! Из-за страха предательства я перестал искренне делиться личными переживаниями… Я вздрогнул: так вот о чем предупреждал меня отец… Как ужасно полное одиночество. Он утверждал, что такова цена царствования. Но прав ли он? В настоящее время, увы, да. А стоит ли оно того? И второй ответ тоже, к сожалению, был утвердительным. Человек может привыкнуть к любым лишениям.

– Крам, вы должны развести нас, – повелительно произнес я. – Призовите на помощь всю свою изворотливость, но найдите способ разлучить меня с королевой. Она пользовалась запрещенными средствами, чтобы устроить наш брак; вы же с помощью законных мер должны разрушить и уничтожить ее колдовское хитроумие.

Стрела боли просверливала мне ногу, а я продолжал рассуждать, едва удерживаясь от крика.

– Сразу после рождения ребенка… она должна быть развенчана.

Все во мне сжалось от немыслимых мучений, но воля моя велика, она не даст вырваться предательскому стону. Крам никогда не услышит его.

– Ходят слухи, – сказал он, – о заговоре в Нортумберленде и западных пограничных графствах с целью похитить Екатерину.

Неужели он никогда не уйдет? Скоро я не смогу удержаться от болезненной гримасы.

– Значит, ее мечты сбываются, папские силы пришли в движение, – предположил я. – Неизбежный ход событий. Однако… – я вздохнул, вытерпев очередной приступ, – если Екатерина серьезно занемогла, ничего у них не получится.

Да, дьявол поступил глупо, нанеся удар Екатерине.

– Покинув Англию, она может выздороветь.

Верно. В Европе ее тщеславие, политое потоками лестных и угодливых речей, расцветет с новой силой, что наверняка пойдет ей на пользу.

– Берега Англии принцесса не покинет никогда, – заявил я. – А что до ее заблудших странствующих рыцарей, то мы исподволь, незаметно собьем их с пути, и если все-таки они созреют для решительных действий… то быстро убедятся, что увязли в непроходимой трясине.

Бедная Екатерина. Должно быть, она так и не узнала о своих вероятных спасителях.

– Я пошлю вдовствующей принцессе знак поддержки, дабы облегчить ее болезнь, – сказал я Краму. – Но не с Шапюи. Нет, вы отправите ей посылку с лакомствами с одним из моих музыкантов… Позаботьтесь об этих земных дарах.

Слава богу, я нашел чем озадачить его. Если бы он задержался, не дав мне помассировать ногу, то, несомненно, услышал бы мои стоны.

* * *

Беременность Анны протекала хорошо; в ее чреве находилось самое здоровое существо во всей Англии. Пока магия причиняла вред окружавшим ее врагам, спасительный ребенок рос и крепчал.

Колесо года плавно катилось к темному завершению. Язва на моей ноге не заживала, но, по крайней мере, перестала увеличиваться. Фицрой, вызванный мной ко двору под предлогом рождественских праздников, по-прежнему мучился кашлем (он кашлял точно так же, как мой отец), лицо его неизменно покрывала смертельная бледность, однако мальчик не чувствовал ухудшения болезни. Состояние здоровья Марии казалось шатким и неопределенным, и мне предстояла мучительная задача: отказать Екатерине, умоляющей о встрече с дочерью. Шапюи получил от вдовствующей принцессы письмо:

Я умоляю Вас поговорить с королем, пожелайте ему от меня исполниться милосердия и послать ко мне нашу дочь, ибо я сама готова заботиться о ней, следуя наставлениям моего личного лекаря и других целителей. И если Господу будет угодно забрать ее из этого мира, я избегну адских мук и мое сердце успокоится сознанием того, что я сделала все возможное. Передайте его королевскому величеству: мне не нужно никаких иных одолжений. Мария будет лежать на моей собственной кровати в моей опочивальне, и я лично буду неустанно ухаживать за ней.

Я обращаюсь к Вам, зная, что никто в этом королевстве, кроме Вас, милорд, не осмелится изложить королю мою просьбу. Я молю Господа вознаградить Ваши заботы.

Из Кимболтона. Королева Екатерина

Я представил себе плачевную картину: старая, больная Екатерина, сама с трудом волоча ноги, ухаживает за Марией, надеясь своей ревностной заботой вернуть дочери здоровье. Ей хотелось успокоить свое сердце. Но правда заключалась в том, что на ее особу ревностно предъявили права два других претендента: ее болезнь и сеть заговорщиков, стремившихся «освободить» ее, дав императору и Папе повод вторгнуться в наши владения. Марию, безусловно, соблазнит такое развитие событий. В отличие от набожной Екатерины дочь проявляла не просто упрямство, а губительную непокорность! Екатерина еще любила меня, Мария уже ненавидела. Нет, я не мог разрешить им воссоединиться и жить под одной крышей, независимо от надежности охраны.

Я обратил внимание и на незыблемое постоянство подписи Екатерины – даже в положении просительницы она оставалась королевой.

* * *

Рождество проходило в притворном веселье. Пришлось лицедействовать все двенадцать дней. Мы с Анной появлялись на всех праздниках, где ее восхваляли как мать будущего наследника. Принцессу Елизавету привезли ко двору, принарядили и устроили смотрины. Ей было уже два с половиной года, и она – вынужден признать – росла прелестным ребенком. Ее пышные волосы отливали огненным золотом, она всегда пребывала в чудесном настроении и, что самое впечатляющее, обладала живым и острым умом. Малышка знала удивительное множество слов: «ножны», «дуб», «эдикт». Я видел в ней все лучшее, чего только можно ожидать от наследника, и если Господь столь щедро одарил маленькую принцессу, то трудно даже представить, каким будет принц.

Все это время мы с Анной разговаривали исключительно о церемониях. Отныне мы стали противниками, вовлеченными в своеобразный поединок остроумия и жестокости, проводимый по известным мне и ей правилам.

V

Екатерина умирала. Ее недуг из обычного недомогания, подразумевающего выздоровление, перешел в агонию. В первый день 1536 года я получил донесение от ее лекаря. «Затрудненное дыхание… смертельная бледность… две недели ее организм отторгает любую пищу, сердцебиение слабое и прерывистое, она уже не имеет сил встать с постели…» – написал мне доктор де ла Са, и я понял, что означают его слова. Шапюи получил от меня разрешение навестить ее… но в сопровождении Стивена Вогна – «помощника» Кромвеля.

Пороги личных покоев Екатерины в Кимболтоне обивал ангел смерти. Тем не менее она приняла прибывшего к ней второго января Шапюи.

Сохранив ясную голову и четкие понятия о своем королевском достоинстве, вдовствующая принцесса устроила императорскому послу торжественный прием. Она приказала открыть двери своих апартаментов для Бедингфилда и Чемберлена, соизволив пригласить их на праздничную аудиенцию. «Тюремные смотрители» не видели ее с тех пор, как она, исполненная королевской гордости, закрылась от враждебного мира. Все ее верные слуги, наряду с охранниками, послушно выстроились в два ряда у постели больной, образовав коридор, по которому Шапюи приблизился к ней на коленях. Величественно протянув руку, Екатерина позволила послу поцеловать ее.

– Теперь я могу умереть по-человечески, – промолвила она, – а не как брошенная собака.

Шапюи наговорил ей тогда кучу утешительной лжи (что я-де обещал значительно увеличить ее денежный пенсион, а когда ей станет лучше, она сможет перебраться в любой замок по собственному выбору) и напомнил ей, что она обязана выздороветь, ибо только от нее зависят, по его выражению, «покой, благополучие и единство христианского мира».

Церемонно позволив ему удалиться, Екатерина распрощалась и с остальными подданными, смотрителями и шпионами. Когда же все они покинули покои (так она полагала), тайно посланный гонец пригласил Шапюи вернуться в опочивальню.

Таким образом, благочестивая и набожная Екатерина проявила двуличность – хотя ее поклонники упорно отрицают эту ханжескую черту ее характера.

Стивен Вогн не сумел разобрать, о чем именно они говорили. Но известно, что беседовали они долго, до глубокой ночи.

Шапюи провел в Кимболтоне три дня, и за это время Екатерина почувствовала себя лучше. Ей удалось немного поесть и благополучно переварить пищу. Ее духовные силы приумножились, когда она получила другой подарок: к ней приехала леди Уиллоби – подруга ее юности Мария де Салинас. Прослышав, что Екатерина умирает, она, даже не подумав испрашивать разрешения, отправилась по скверным и чреватым опасностями зимним дорогам в Кимболтон. Прибыв туда к вечеру за день до отъезда Шапюи, леди Уиллоби остановилась перед крепостным рвом и потребовала, чтобы Бедингфилд впустил ее.

– Я не могу, – ответил он. – Не имею такого приказа.

– Вы должны, – упорствовала она. – Ради приезда сюда я вынесла немалые тяготы, заблудилась и едва не угодила в лапы разбойников. Я благородная дама и не могу больше рисковать жизнью, дожидаясь, пока вы получите приказ. Впустите меня немедленно!

Должно быть, ее изысканная речь благодаря звонкому голосу легко перелетела через илистую ледяную воду рва.

По-рыцарски смущенный Бедингфилд покорно опустил подъемный мост и позволил даме пройти.

* * *

Шапюи уехал, передав заботу о Екатерине в преданные руки Марии де Салинас. Больная выглядела значительно лучше. Ее силы восстановились настолько, что она смогла даже причесаться и уложить волосы. Екатерина долго беседовала со своей давней подругой. Однако посреди ночи тошнота и боль вернулись учетверенными. Послали за исповедником, и он сразу понял, что она не доживет до рассвета, до первой службы. Согласно церковному уставу, исключения для соборования допускались в случае неотвратимой смерти. Но Екатерина, никогда не пытавшаяся приспособить законы к человеческим нуждам, запретила священнику проводить обряд и в полубредовом состоянии процитировала ему запрещающие заветы святых отцов. Она упрямо заявила, что дождется утра.

Господь предоставил ей такую возможность. На рассвете она исповедалась, получила причастие и продиктовала два письма. Одно предназначалось императору. Его содержание мне неизвестно. А второе – мне. Я получил его через несколько дней.

Восьмого января она прожила до двух часов дня. В десять часов утра Екатерину соборовали, а потом ее голос обрел четкую ясность, и она молилась до полудня за здравие Марии, за спасение душ всех английских подданных и особенно за душу «заблудшего супруга».

* * *

Екатерина умерла. Сколько я себя помню, она была частью моего мира, вторым голосом в полифонической мелодии моей жизни. Мне не исполнилось и семи лет, когда я узнал об испанской принцессе, будущей королеве Англии, – о ее приезде судачил весь двор.

Я старался не вспоминать ее юные годы. Пытался сохранить в душе образ упрямой, непокорной, мятежной старой женщины. Ее сморщенные, усохшие губы; ее вечные придирки и опасения, от которых на лбу между бровями прорезались две строгие параллельные морщины; ее уродливые и нелепые головные уборы и расплывшуюся фигуру, спеленатую в грубую власяницу…

Одержимость нравоучениями, политическая двуличность, изменнические письма императору, папские интриги и показная привязанность… Список преступлений Екатерины множился, закручиваясь в свиток…

Однако непрошено всплывали иные картины: смеющаяся жизнерадостная молодая принцесса, глаза которой искрятся любовью; молодая мать, гордая музыкальными способностями Марии; пылкая новобрачная, стремящаяся подарить мне наслаждение и удовольствие, готовая танцевать в своих покоях в серебристом карнавальном костюме, празднуя Двенадцатую ночь, – сама она считала это глупой затеей и все же подыгрывала мне, делая вид, что не узнает меня, когда я отплясывал с ней в турецком наряде…

Она была законной спутницей моей молодости и, умирая, унесла ее с собой. Наши утраченные дни засверкали вдруг с небывалой яркостью.

Я оплакивал испанскую принцессу, досадуя, что ее жизнь прошла столь печально. И теперь уже не осталось надежды на лучшее, возможности что-то изменить.

Во что же я верил тогда? Вероятно, в то, что она перешла в иной мир, где подобные размышления бессмысленны. Она пребывала в блаженстве, обрела некую духовную форму, перестав быть испанской принцессой, прожившей полвека ущербной болезненной старухой. Ее ждет другое, заманчиво бесконечное бытие. Тело Екатерины еще подвергалось вскрытию и бальзамированию, а бессмертная ипостась уже парила в небесах, вознагражденная божественными дарами, коих я никогда не смог бы ей преподнести.

И я верил в это… глубоко верил…

* * *

А могло ли быть иначе? Если жизнь заканчивается с потерей несчастного дряхлого тела, то воздаяние за нее слишком жестоко. Я плакал в уединенной ложе дворцовой церкви, сам поражаясь собственным слезам. Неужели моя вера так поверхностна? Увы, мои слезы выдали ее слабость.

Ибо если мертвые не воскресают для иной жизни, значит, не мог вознестись и Христос. Отсюда следует и то, что умершие в христианском братстве потеряны безвозвратно. Если Спаситель дарует нам надежды только в этой жизни, то все люди, увы, достойны жалости.

Мне не следовало плакать о горькой жизни Екатерины, если я искренне полагал, что и малая толика той горечи угодна Богу, а ныне десятикратно вознаграждена высшим блаженством.

Я стал лжецом, более того, лицемером… Нет, меня обуревали сомнения. А это другое дело – они не исключают честности. Даже апостол Петр сомневался.

«Господи, Всемогущий и Предвечный, молю Тебя, избави душу мою от сомнений, ибо они жгут и терзают меня гораздо сильнее, чем ножная язва. Молю, Господи, избавь меня от них, иначе жизнь моя станет невыносимой…»

Снизу донесся слабый шорох, чей-то голос бормотал неразборчивые слова. В церкви кто-то молился. Я решил покинуть свое тайное убежище. Сумрачное уединение не принесло мне желанного облегчения, напротив, я чувствовал себя еще более подавленным и встревоженным. Возможно, другим будет дано успокоение, которого не удалось обрести мне.

Спускаясь по лестнице с длинной галереи, я услышал, как открылась дверь, и, обернувшись, заметил фигуру, тихо выскользнувшую из часовни. Это была Джейн Сеймур, она брела по коридору, вытирая глаза. Немного погодя она присела на подоконник. Ее затуманенные слезами глаза блуждали по каменным плитам пола.

Я тихо подошел к ней. Заметив мое приближение, она подняла голову, и я увидел покрасневшие веки и кончик носа. Джейн попыталась улыбнуться, словно улыбка могла скрыть следы слез.

– Госпожа Сеймур, – сказал я, присаживаясь рядом с ней без разрешения, – могу я помочь вам? Вы чем-то огорчены?

– Да, огорчена, – призналась она, комкая в руках носовой платок. – Но никто не в силах помочь мне.

– Может, вы все-таки дадите мне шанс? – спросил я, радуясь возможности отвлечься от мыслей о Екатерине.

– Я хочу покинуть двор, – вдруг выпалила Джейн, – как только дороги станут проезжими. Если ваше величество будет столь милостив, чтобы позволить мне…

– Но почему?

– Видимо, дворцовая жизнь не для меня, – прошептала она. – Я думала, что все еще может измениться, но теперь надежды нет. Я ждала… простите меня, ваше величество… надеялась, что сюда вернутся вдовствующая принцесса и леди Мария. Я молилась за них… – с запинкой произнесла она, – молилась, чтобы они дали присягу, и тогда… Но этого уже никогда не будет. И еще мне очень жаль ко… принцессу Екатерину.

Не в силах сдержать рыдания, она вновь опустила голову и закрыла лицо руками.

Слезы обожгли мне глаза, словно за компанию.

– Мне тоже, – признался я, досадуя, что мой голос слегка дрожит, обнял девушку за плечи и добавил: – Я тоже скорблю о ней. И, Джейн, – я нерешительно помедлил, – меня очень тронуло, что вы осмелились скорбеть о ней, открыто оплакивать ее кончину.

Добродетельная Джейн, как все искренние и добрые люди, недооценивала окружавшие ее силы зла.

Она кивнула. Слезы по-прежнему струились из ее глаз, хотя она старалась сдерживать их.

– Знаете, Джейн, когда умерла моя мать, мне показалось, что в жизни моей никогда больше не будет любви и красоты, – сказал я. – Я чувствовал себя очень одиноким. Я уже был знаком с принцессой Екатериной, доброй и любящей, но, погруженный в свою скорбь, ничего не видел вокруг. Представьте растерянность и бессилие обманутого ребенка… Не позволяйте горю ослепить вас. Грешно позволять несчастью грабить нас дважды.

Она слушала, но не понимала моих слов.

– С тех пор я храню материнский медальон. Я пришлю его вам – примите его как подарок от моей матери и носите всегда… Вы исполните мое желание? И повремените покидать двор хотя бы полгода… А потом, если не передумаете, я не стану удерживать вас. – Я помедлил. – О Джейн… к тому времени вы можете обрести поистине змеиную мудрость. Голубиная кротость у вас уже есть… Поэтому, хотите вы того или нет, двор нуждается в вашем присутствии.

Говоря «двор», я подразумевал самого себя.

* * *

О кончине Екатерины официально объявили при дворе, и это известие разнеслось по всей Англии. Прощание должно было состояться в Кимболтонском замке, откуда похоронный кортеж двинется в аббатство Питерборо, где вдовствующая принцесса будет предана земле. Гроб будут везти два дня. Я сообщил об этом близким родственникам и друзьям и приказал влиятельным дворянам окрестных графств сопровождать процессию, отправив им необходимое количество черной материи для траурных нарядов. При дворе в честь Екатерины проведут погребальную службу. По моему распоряжению ее посетили все придворные, облачившись в траур.

* * *

Письмо Екатерины доставили мне через два дня после известия о ее смерти. Я открыл его с суеверным страхом и благоговением, ибо впервые читал послание от мертвого человека.

Моему дражайшему господину, королю и супругу. Приближается мой последний час, вынуждая меня ввериться Вам и потревожить Вашу память несколькими словами. Удел мой таков, что я задолжала Вам изъявление любви, а пишу ради благополучия и защиты Вашей души, которую следует ценить превыше мирских дел, превыше забот и услад тела. Из-за них Вы ввергли меня в столь бедственное положение и на себя навлекли многие напасти.

Со своей стороны, я прощаю Вам все и желаю, искренне моля о том Господа, чтобы Он также простил Вас. В отношении прочего, вверяю Вам нашу дочь Марию, заклинаю быть ей добрым отцом, как я всегда желала. Прошу позаботиться и о моих фрейлинах, дать им приличное приданое, что не сильно обременит Вас, ибо их всего трое. Остальным моим слугам прошу выдать причитающееся им жалованье и обеспечить их на грядущий год, ибо они внезапно остались без средств к существованию.

В заключение клянусь Вам в том, что превыше всего на свете я желала видеть Вас.

Письмо ошеломило меня. Ее последняя фраза… Я ожидал евангелических цитат, молитвенных заветов, латинских изречений. Но она отказалась от них; сил ее хватило лишь на то, чтобы высказать сокровенные мысли. И больше всего на свете она мечтала увидеть меня… Значит, юная принцесса жила в этой старой женщине до последнего часа? Никакие внешние силы не способны разрушить то, что расцвело когда-то в душе… Меня охватила тоска, ибо тот юноша, каким я был прежде, хотел только одного – откликнуться на эту просьбу…