Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

Хотя Генрих не читал писем Кромвеля, по странной причине он сохранил одно из них нераспечатанным вместе с дневником. Сколь презренным и жалким выказал себя тот, кто писал эти строки. По иронии судьбы, спустя столько лет мы с вами можем ознакомиться с содержанием данного документа.

Вашей милости известны мои обвинители. Господи, прости им. Поскольку я всегда с любовью заботился о Ваших чести, жизни, процветании, здоровье, богатстве, радости и удобствах, а также и о Вашем дорогом и безгранично любимом наследнике, его высочестве принце, и радел о Ваших делах, то Господь поддержит меня в столь несчастном положении и проклянет, ежели я хоть раз покривил душой. Всевышнему также ведомо, какие усилия я приложил, что за муки и страдания я выдержал ради исполнения моего священного долга. Ибо если Господь наделил бы меня высшей властью, то я подарил бы – с Его согласия – вашему величеству вечную молодость и благоденствие. Если бы мне хватило сил и талантов, чтобы сделать Вас на радость всем самым состоятельным правителем на свете, то, с Божьей помощью, я обогатил бы Вас. Если бы я мог дать Вам такое могущество, чтобы весь мир покорился Вам, то – видит Бог – Вы владели бы миром. Что же касается народного благополучия, сир, то я неизменно содействовал ему, по моим способностям, разумению и обретенным в усердных трудах знаниям, невзирая на чины и звания (исключительно блюдя интересы Вашего величества). И ежели шел я по неправедному, порочному пути, то неумышленно, в том Господь мне свидетель, а мирской суд не настолько справедлив, чтобы обвинить меня. Я молю о помиловании, помиловании, помиловании!

Никто не услышал его мольбы. К тому же казнил Кромвеля на редкость неопытный палач. Этот мазила не мог нормально прицелиться и отрубил голову осужденному только после третьего удара.

О внезапном падении Кромвеля в народе ходили самые причудливые слухи – если верить им, то он, к примеру, вооружил огромную армию, причем пятнадцать сотен его людей были одеты в одинаковые «кромвелианские» ливреи, ибо он задумал либо жениться на леди Марии, либо попросту стать королем. А протестанты якобы щедро заплатили ему за устройство брака Генриха с Анной Клевской; да еще он, дескать, похвалялся, что император хочет наградить его короной за верную службу. (По внедрению в Англии протестантизма?)

Поглазеть на его казнь собралось множество простолюдинов. Как ни странно, они испытывают особое, кровожадное удовольствие, когда наказывают их же брата, выбившегося из низов и достигшего высокого положения. Знатные особы, на чью территорию он якобы незаконно вторгся, ведут себя более чинно, хотя возвышение безродного до глубины души оскорбляет их чувства. Мне рассказывали, что, когда голова Кромвеля отделилась от плеч и упала на солому, толпа разразилась ликующими одобрительными криками.

Я содрогнулся, услышав пушечный выстрел, возвестивший окончание казни. Погиб ли вместе с Кромвелем вселившийся в него демон? Или он начнет искать новое убежище и будет бродить среди нас, отыскивая очередной гостеприимный кров?

Мы с Екатериной обвенчались во второй половине того же дня. Такое совпадение не планировалось, так уж случилось. Не стало ли это дурным предзнаменованием? Я старался не думать о том, что свершилось утром в день свадьбы, но никак не мог избавиться от мыслей о бездомном злом духе, что покинул тело Кромвеля и отправился на поиски нового приюта…

XXIX

И вот в четыре часа того длинного летнего дня в уэйбриджском королевском поместье Оутлендзе, милях в шестнадцати от Лондона, мы стали мужем и женой. Церемония была исключительно скромной и малолюдной по сравнению с роскошным праздником, ознаменовавшим союз с Анной Клевской, – я назвал бы его недоразумением. Тогда мне пришлось официально сочетаться браком с нежеланной принцессой, сейчас же я тайно обвенчался с обожаемой женщиной. Чтобы никто не припомнил, как однажды я уже тишком женился на «своей возлюбленной», позвольте мне объяснить различия между ними. С Анной Болейн я обвенчался незаконно, в страхе и спешке, вынудив священника провести церемонию, на которой не присутствовал никто из моих родных. Ведь моя так называемая бывшая супруга отказалась признать меня холостяком и угрожала зловещими последствиями, если я попытаюсь вновь вступить в брак.

Но сейчас церковь Англии выдала мне надлежащее разрешение, узаконенное конвокацией. Нас венчал епископ. Прежняя королева прислала добрые пожелания, а все мои дети присутствовали в тот жаркий день на свадебном обряде. По правде говоря, леди Мария держалась отчужденно, но лишь потому, что была на три года старше невесты. Она недоумевала: как я решился взять в жены девицу, будучи старше ее почти на три десятка лет! Целомудренные особы не ведают притяжения, которое порой возникает между мужчиной и женщиной, и, естественно, не могут уразуметь то, что для любви нет преград. Когда-нибудь Мария все поймет… и простит.

Леди Елизавета, однако, с удовольствием присоединилась к нам, поскольку Екатерина приходилась ей кузиной. И вообще, девочка росла в замкнутом мирке, страдала от одиночества и нуждалась в друзьях и родственниках. Она радовалась, словно обрела новую счастливую семью, и смущенно вручила Екатерине аккуратный букетик летних полевых цветов.

Из распахнутых окон открывался отличный вид на обширные, золотящиеся в праздном ожидании поля ржи и ячменя. Жизнь достигла апогея, затраченные труды должны принести достойный урожай. И мне предстоит наконец жатва на щедрой осенней ниве моей жизни, ибо прошлое (студеные детские зимы; ранняя, трудная и суровая – по моей молодости и неопытности – весна моего восхождения на престол, повлекшая за собой период борьбы: прополки, сжигания сорняков и вспашки Англии) подготовило плодородную почву для обильного и спокойного созревания.

– Прими кольцо обручальное в знак обета верности тебе, жена моя, душой и телом, и разделения с тобой всех моих земных благ: во имя Отца и Сына и Святого Духа, аминь.

Кольцо медленно скользило по пальчику Екатерины, и я ощущал каждую складочку ее нежной кожи, пока золотой обруч не достиг основания. Жаркая волна поднялась от моих чресл, когда юная невеста стала надевать на мой палец кольцо. На его внутренней стороне имелась гравировка: «Нет иной воли, кроме Его» – о да! Я знал, какова будет моя воля. Все, чего я хотел сейчас, – это чувственной близости, освященной епископом Уинчестера, который благословил наш союз. Чудодейственный девиз способен превратить вожделение в таинство.

– Милосердный Господь ниспослал на вас благодать: и да исполнитесь вы духовного благословения и милостей, дабы жить вместе в этом мире и обрести жизнь вечную в мире грядущем, – монотонно произнес Гардинер.

Повернувшись к Екатерине, я сердечно поцеловал ее. Ее сияющие глаза сверкнули и затуманились, спрятавшись под опущенными веками.

После венчания начался скромный ужин – такой мог устроить любой из моих подданных, за столом собрались лишь наши друзья и родственники. В Оутлендзе не было больших парадных залов, но на верхнем этаже имелась просторная гостиная с высокими потолками и украшенными охотничьими трофеями стенами, откуда взирали на нас стеклянными глазами головы оленей и кабанов.

Мы с Екатериной сидели рядом. Настроение у нас было крайне смешливое. Нас развеселил Брэндон – он встал, подняв кубок, и произнес напыщенный тост о священной крепости супружеских уз. Сам он успел четырежды сменить эту крепость, а когда-то, после моей первой ночи с испанской принцессой, ему в числе других придворных выпала честь осмотреть наше брачное ложе.

Казалось, сбылись все мечты, сошлись воедино все наши помыслы и желания. Хохоча от души, мы не разнимали рук. Новая близость волновала нас. О милосердный Боже! Как возбуждали меня эти прикосновения!

Я и Екатерина с улыбками выслушали добрые пожелания Кран-мера и встретили рукоплесканиями речь леди Марии. (Не желая оскорбить ее целомудренность, мы поглаживали друг друга под столом.) С благосклонной серьезностью мы внимали и малышу Эдуарду. Специально по этому случаю он выучил три латинских слова.

Солнце медленно клонилось к закату, и длинные тени легли на бескрайние поля. Вот оно скатилось за горизонт, и воцарились прозрачные летние сумерки. Мне, право, захотелось возвестить о наступлении ночи в приказном порядке.

Но вот в праздничной гостиной сгустился полумрак, наконец зажгли свечи и факелы. Гости поняли, что им пора расходиться, и распрощались, одарив нас поцелуями и пожеланиями счастья. На сей раз не будет никаких ритуальных проверок брачного ложа. Как простой торговец шерстью или солдат, я сам отведу мою молодую жену в опочивальню.

* * *

Там стояла новая кровать, перекупленная у местного судьи в ближайшей деревне Уэйбриджа. Он заказал ее в Лондоне одному искусному мебельщику, дабы поместить в пышную гостевую спальню, обустроенную им в надежде на посещение высокого гостя, хотя никто из лордов до сих пор так и не удосужился приехать в его поместье. Подражая знати, судья заказал широченную кровать, ее сделали из добротного английского дуба и украсили затейливой резьбой. Зато теперь она пришлась кстати в королевской спальне. Четыре столбика упирались в низкий сводчатый потолок.

Я привел туда мою милую Екатерину и закрыл за собой хорошо пригнанную темную дверь. Мы оказались в приятном полумраке, его рассеивало слабое пламя стоящей на комоде свечи. Оно слегка колебалось от дуновения летнего ветерка. Два мансардных окна выходили на колосящееся поле. Я хотел закрыть их. Но Екатерина остановила меня, ласково положив мягкую ладонь мне на плечо.

– О нет, мне не хотелось бы провести первую брачную ночь запертой, как в склепе, – сказала она. – Так хочется почувствовать дыхание небес, дыхание целого мира.

– Для вас все, что угодно, – ответил я.

Окна остались открытыми, и до нас долетали возгласы поселян и путешественников с проезжей дороги и доносился аромат пыльцы.

Трудно точно описать, что именно происходило в следующие пару часов. Мы о чем-то говорили, что-то делали… Ни я, ни она в ту ночь не пили вина, однако мой разум был затуманен от одной ее близости. Поэтому мне не вспомнить детали общей картины.

Это сильно огорчает меня. Как обидно, что подробности тех драгоценных часов стерлись из памяти, ведь благодаря им были смыты мерзость и заблуждения прожитых лет! Моя страсть могла бы поспорить мощью с самим Гераклом!

Наши судьбы соединились. Екатерина принадлежит мне. Безраздельно. Прикосновение ее рук казалось высшим даром. Он достался мне по праву, но это не умаляло его ценности. Тот прежний, грешный Генрих исчез, возлюбленная сделала меня другим человеком, я начал жизнь заново и стал достойным своего счастья.

По-моему, все происходило совершенно естественно… Могли ли быть неискренними мои объятия, жаркие поцелуи ее сладких губ и нежные, произнесенные с придыханием слова, ласкающие мой слух? Генрих, родившийся в тот самый момент и одаренный неземной благодатью (такого Генриха я знал с рождения, хотя сейчас с трудом узнавал его), испытывал райское блаженство, словно странник, вернувшийся в родной дом.

Без Екатерины не произошло бы чудесного воскрешения. В те восхитительные ускользающие мгновения, когда во мне ожил сверходаренный человек, я обрел вечную жизнь, неувядающую молодость. И вот, исполненный самоуверенности, я увлек возлюбленную на брачное ложе. Могучее желание овладело мною. Нам так не терпелось консумировать наш брак, слившись в одно целое, что мы даже не удосужились раздеться полностью. Поспешно обнажившись ниже пояса, мы слились в страстном объятии. Наше первое соитие произошло так стремительно, что полумрак не успел смениться ночной тьмой.

Должно быть, мы являли собой странное зрелище: наши голые ноги и чресла таяли от жара и любовного пота, подол подвенечного платья и полы парадного бархатного камзола были задраны, из-под них выбивались многочисленные складки и кружева батистового нижнего белья.

Разъединившись, мы истомленно раскинулись на шелковых простынях. Но души наши по-прежнему витали вместе в неведомых сферах эйфории.

Наконец ко мне вернулся дар речи.

– Вы представлялись мне в ином свете, – мягко произнес я.

– В каком же?

– Я не думал, что вы так легко и быстро освоитесь в мире плотских желаний.

– Вы разочарованы? – печально заметила она. – Разочарованы, что я не притворилась испуганной, как положено девственнице?

– Нет-нет, – заверил я ее.

Говорил ли я правду?

– Я так и хотела поступить. Но страсть настолько захватила меня, что я совершенно потеряла голову.

Была ли она искренней?

– И я тоже.

Приподнявшись на локте, я нежно поцеловал ее. Расшитый самоцветами камзол ужасно мешал мне, сковывая движения.

– Не пора ли нам раздеться? – нежно предложил я.

Совместными усилиями мы справились с пуговицами, застежками и завязками, помогая друг другу избавиться от одежды. Но, обнажившись, мы не стали откровенно разглядывать друг друга, а накрылись надушенными белоснежными простынями, свернулись рядом калачиком, как дети, и начали разговаривать.

Духовное общение в отличие от соития проходило не столь непринужденно. Мне хотелось высказать, какие чувства переполняют меня, но язык не слушался, его сковывал разум. Екатерина же в порыве откровенности щебетала звонким, как колокольчик, голосом.

– …а еще в герцогских конюшнях ко мне приставал вонючий грум. Разумеется, он мне ужасно не понравился: нахальный урод. Как он мог подумать, что я могу проявить к нему благосклонность? И я тут же пожаловалась моей тетушке, герцогине…

Зачем она портит наше уединение, нашу первую брачную ночь противными рассказами о том, кто домогался ее и кому она отказала? Они огорчали меня, ранили мои чувства. Однако я позволил Екатерине продолжать, стараясь весело отвечать ей.

Она бессмысленно лепетала о разных пустяках. Говорила что-то о кузенах Говардах, Калпепере и Генри, графе Суррее; о какой-то книге, которую читала Мария Говард; о вернувшемся из Иерусалима паломнике и поведанной им истории…

Это был увлекательный, остроумный монолог. Но он не вызвал у меня ничего, кроме отчуждения. Почему она говорит такую чепуху в нашу священную ночь? Или это просто болтовня смущенной девушки, которая боится неведомых отношений с мужчиной? Однако Екатерина совсем не выглядела встревоженной, испуганной и потрясенной. Скорей уж – спокойной и самоуверенной.

Я терялся в догадках. И был разочарован – не любовным слиянием, а последующим поведением своей юной жены. Ее веселье казалось таким обыденным и приземленным, тогда как я жаждал ее неземных объятий.

Вдруг, прекратив щебетать, Екатерина приподнялась и обвила меня руками.

– Теперь я сыграю роль жениха, – пробормотала она и, пригвоздив меня к постели, оседлала мои чресла.

Почувствовав, что я вошел в ее лоно, она откинулась назад и начала бешеную скачку. В мерцающем пламени свечи я видел ее на редкость пышную грудь, белую шею и приподнятый подбородок. Губы приоткрылись, прекрасное стройное тело изогнулось к моим ногам. Их щекотали кончики окутавших ее волос. Постанывая и крича, она продолжала свою сладострастную пляску. Но мои чувства дремали. Ее возбуждение не передалось мне, хотя она раскрыла свои сокровенные глубины, готовые, казалось, поглотить меня целиком. Но вот Екатерина склонилась ко мне, как подкошенная. Ее кожа блестела от пота.

– Ах, – истомленно простонала она, пузырящаяся на ее пухлых губах слюна оросила мою грудь мелкими брызгами.

Ее руки вяло раскинулись, будто у пьяницы после чрезмерных возлияний. Вскинув левую ногу, она приподнялась, резко прерывая наше соитие, и скатилась с меня с громким шелестящим звуком, оставляя за собой влажный след. Мой живот покрылся маслянистыми каплями. Я заметил, как они раскатываются по мне, словно жемчужная роса.

Екатерина издала утробный вздох животного удовлетворения.

– Должно быть, не просто будет удовлетворить вашу страстную натуру, – наконец пробормотал я.

По моей коже текли прихотливые струйки, неприятно холодя ее. За окнами окончательно стемнело. Короткая летняя ночь вступила в свои права.

XXX

Оставшуюся часть того необычайно жаркого лета меня зачастую обуревали противоречивые чувства. С одной стороны, я наслаждался близостью Екатерины, моей молодой жены, ее красотой и необузданной страстностью. Она говорила такие вещи, которые я совсем не ожидал услышать от женщины. «Прошлой ночью я мечтала лишь о том, как пронзит меня ваше мужское копье, – к примеру, признавалась она, – воспоминания и ожидания так захватили меня, что я не смогла уснуть». Или: «Ваши движения столь соблазнительны, что наводят меня на греховные мысли в самые неподходящие моменты. И сегодня, беседуя с французским послом, я думала лишь о том, как мы с вами сливались в экстазе прошлой ночью». В итоге, встречаясь после ее слов с Кастильоном, французским послом, я сам невольно вспоминал полночные восторги Екатерины.

С другой стороны, с удручающим постоянством равнодушно и бесчувственно она омрачала важные для меня моменты пошлыми шутками. Если я говорил: «С вами я впервые познал безмерную глубину наслаждений», она с игривой небрежностью отвечала: «А как же Екатерина Арагонская, моя кузина Болейн и королева Джейн?.. Ведь они подарили вам принцессу Марию, принцессу Елизавету и принца Эдуарда». Улыбка. Смех. Если я описывал, как пылко люблю ее, она в ответ бормотала: «Нами завладела плотская страсть, Генрих, чистое сладострастие. По-моему, ради нее и существует любовь». И заливисто смеялась. А потом говорила: «Вы часто любили с такой пылкостью?» На лице Екатерины при этом играла самодовольная ухмылка. А чего стоят неизменные вопросы о том, что я думаю о ее манерах, словах, внешности! Моя супруга никогда не уставала слушать комплименты. Однажды, случайно застав меня за сочинением музыки для верджинела, она спросила: «Вы сочиняете мелодию, посвященную нашей любви?» Ей казалось вполне естественным, что она должна быть моей музой, страстью и навязчивой идеей. Молодая королева не считала творческие порывы чудесным, высшим даром. Она требовала стихов и песен, полагая, что это ее трофеи, и гордилась ими, подобно охотнику, украсившему головами оленей и вепрей свою гостиную (такая комната была в доме, где мы отметили нашу свадьбу).

Я напоминал себе, что она еще ребенок. Дети распаковывают свои подарки немедленно. Понимая женские слабости, я все-таки ожидал от нее большего. Или меньшего… Мне не нравилось ее вызывающее поведение и самоуверенность. Однако я жаждал ее поцелуев и исступленной страсти. Жаждал ее молодой и нежной плоти. До конца лета мы путешествовали по загородным резиденциям, и из Оутлендза перебрались в нортгемптонширский Графтон. Жаркая погода могла вызвать бедственные последствия для всего королевства. Засуха: одно это слово уже наводило на библейские аналогии.

Обычно Господь насылал ее, желая наказать или предостеречь людей. Но меня это не тревожило. Разве не полны мои закрома? Возможно, нам просто дарована передышка от трудов праведных. Я больше не думал исключительно о грехах и наказаниях, ибо через собственные терзания пришел к пониманию грандиозного и непредсказуемого промысла Господня. И в дерзости своей решил обратить летнюю засуху себе на пользу: просто насладиться теплым золотым летом наедине с новобрачной.

Восьмого числа, в конце первой недели августа, согласно моему приказу, на воскресных мессах возвестили о новой королеве Екатерине и призвали прихожан молиться о ее здравии. Таким образом, народ повсеместно узнал о моем новом браке: не от герольдов или иноземных послов, а просто от проповедников с церковной кафедры.

Никто не покидал богослужений, никто не сравнивал меня с царем Ахавом или с Давидом с его Ависагой. Не поступало докладов о недовольстве или недоброжелательстве.

Не слышали мы с Екатериной ничего дурного и во время путешествий по стране в сопровождении небольшой свиты – придворных и членов Тайного совета. Хотя их присутствие раздражало меня. Ежедневно под утро, одурманенный и измотанный любовными играми, я, пошатываясь, плелся в свою опочивальню и валился в кровать. Калпепер ловко стаскивал с меня одежду, обувь, золотую цепь и аккуратно складывал их в одежный сундук. Он задергивал плотный бархатный полог, и до полудня я забывался крепчайшим сном.

Потом с нарочито громким вздохом Калпепер раздвигал завесы. Жаркие лучи солнца падали мне на лицо или начинали припекать иные оголенные части тела. В общем, просыпался я именно от жары и постепенно приходил в себя.

Дни и ночи смешивались в моем сознании, окутанном сладострастным туманом. Бывало, пробудившись, я стонал, потягиваясь, ворчал и почесывался.

Калпепер появлялся у моей кровати с чашей горячей, насыщенной ароматами цитруса воды. Снисходительный к моим слабостям, он начинал молча обмывать меня. Его сильные руки усердно массировали мою колышущуюся грудь. На ней накопился примерно дюймовый слой жира. Правда, он заметно убавился в ходе моих регулярных и изнурительных охотничьих вылазок.

Да, я вновь начал охотиться, хотя недавно мне казалось, что придется навсегда распрощаться с этой забавой. По три часа ежедневно я подстерегал добычу в притихших сухих лесах. Вспомнив молодость, я вновь скакал на лошади, чего не мог себе позволить очень давно; последний раз я выезжал на охоту вместе с Анной Болейн летом 1531 года. С тех пор минуло девять лет. Что значит этот срок для человека? Некоторые считают, что годы оборачиваются невозвратимыми потерями. Но я полагаю, вернее, тогда полагал (прошедшее время является печальным уточнением), что воля и целеустремленность могут обновить и омолодить тело. Язва на ноге постепенно зажила, и я старался забыть о том, что она вообще существовала. И почти преуспел в том.

Первые несколько дней в седле доставляли мне ужасные мучения. В юности, насколько я помнил, такого не бывало. Каждая мышца, казалось, обрела теперь собственный голос и капризно требовала внимания. С какой легкостью я мог бы согласиться с ними, сказав: «Ах, ладно, вы заслужили покой за целых сорок девять лет безотказных трудов». Иногда, гуляя по вечерам, я слышал их общий мучительный хор: «Пожалей нас. Дай же нам заслуженный отдых». Но потом, направляясь в покои королевы, я вновь давал себе обещание стать стройным и крепким, как в молодости. Всякий раз, когда мы раздевались при свете свечей, я обнаруживал, что мускулы растут, а жир потихоньку тает, и моя радость при этом уступала лишь восторгам, порождаемым плотской любовью между мной и Екатериной.

Обе ипостаси моего существа – телесная и чувственная – возрождались и обретали новые формы.

* * *

Летнее путешествие по стране близилось к концу. Я не испытывал ни малейшего желания возвращаться в Лондон, где меня ждал тяжкий груз королевских забот, разбор жалоб из графств и налоговых отчетов. Крайне неприятной представлялась проверка записей Кромвеля, а вот этого мне как раз не хотелось больше всего. Я знал, что в них будет образцовый порядок и работа не составит большого труда. Но меня ужасала одна мысль о том, что придется касаться их и видеть его почерк. Едва я задумывался об этом, как мне уже казалось, что он стоит, ухмыляясь, рядом со мной.

День ото дня росли мои силы и выносливость. Я отмечал это и на прогулках, и в объятиях Екатерины. Октябрь начался совсем недавно. Зачем прерывать наше приятное уединение? Я мог ненадолго съездить в Лондон, собрать Тайный совет для рассмотрения неотложных дел, решить за пару недель самые насущные вопросы и вновь вернуться к Екатерине, чтобы наслаждаться жизнью оставшуюся часть осени. А потом начнутся рождественские пиры, и уж после них моя жизнь пойдет по накатанному пути.

Сейчас она наконец устремилась в нужное русло. Королевство успокоилось. В свое время мой развод породил недовольный ропот; закрытие монастырей вызвало открытые мятежи; заговоры, контрзаговоры и предательские интриги выплеснулись за пределы страны, рядясь в личины «чистой совести» (Томас Мор), «восстановления устоев» (кардинал Поль), «борьбы за новые традиции» (Кромвель); враги угрожали вторжением и потрясали оружием (Папа и лебезящий перед ним император – они разочаровались в своей последней пешке, ведь Мария перешла на мою сторону). Ах, все неприятности остались в прошлом, но я чувствовал себя усталым, очень усталым. Слишком затянулась полоса неудач, непримиримой борьбы. Зато нынешняя осень окутала страну золотым туманом пресыщения, и я, забыв о былых мучениях, мог насладиться блаженным покоем.

В ноябре, как и планировалось, я приехал к Екатерине в Данстейбл. Меня вполне устраивал тамошний особняк, небольшой и удобный. Я радовался скромному уюту, славному теплу домашнего очага. Увы, вскоре нам придется отправиться в Нонсач, а я нынче не находил ничего хорошего в пышных дворцах и многолюдных приемах. Возможно, меня слишком утомила роль божественного избранника, я истосковался по простым человеческим радостям.

Было решено, что до Рождества, обязывающего меня вернуться в Лондон, мы станем жить в блаженном уединении, оставив при себе лишь самых необходимых слуг. Разумеется, Калпепера, Уилла, Педжета, Денни и Уайетта, а кроме них егеря Ричарда Харпс-филда и конюшего Эдварда Бэкона. Должен же кто-то заботиться о лошадях, раз я собирался ездить верхом почти до конца декабря. Физические тренировки уже сотворили чудо с моим телом. За три месяца я заметно постройнел и теперь хотел упрочить свои достижения.

Я не видел Екатерину всего две недели, но мне показалось, что она изменилась – ее щечки порозовели и округлились. Видно, жизнь в уютном и привольном Данстейблском маноре доставляла ей удовольствие.

– Как славно, что прямо перед окнами растут дубы! – воскликнула она как-то раз. – Я обожаю их. Это мои любимые деревья. Их листья не опадают всю зиму, они лишь приобретают золотисто-коричневый оттенок и так чудно шелестят, когда поднимается ветер.

Даже в ноябре солнце продолжало баловать нас, и его лучи осветили ее сияющие глаза. Я нежно поцеловал Екатерину и привлек к себе.

Не разыгралось ли у меня воображение? Или она действительно располнела?

– Да, – смущенно подтвердила она.

Меня охватило ликование.

– Когда, любимая, когда же?

– В октябре у меня уже не было обычного женского недомогания. Поэтому срок пока совсем небольшой. Если отсчитать назад три месяца – сентябрь, август, июль. Значит, в июне.

В июне. Как быстро! Нашему браку не будет и года, а она уже родит мне ребенка. Как некогда другая Екатерина. Поистине ничего не изменилось! Я еще все так же силен.

– Моя королева, любовь моя… вы подарили мне неземную радость…

– Ш-ш-ш… – Она приложила пальчик к моим губам. – Мы по-прежнему остаемся мужем и женой. Ребенок пока совсем мал и не помешает исполнению… любых наших желаний. – Ее язычок проник в мое ухо, и она выдохнула: – Мое тело, как всегда, в вашем распоряжении. Надеюсь, вы не забыли?

Она игриво коснулась сокровенных мест, и меня тут же захлестнуло непристойное желание. Я немедленно откликнулся на любовный призыв, не обманув ее ожиданий.

* * *

Проснувшись среди ночи, я обнаружил, что лежу на узкой кровати в незнакомом месте. Где я? Кругом царил непроглядный мрак, в котором терялись окружающие предметы. Свисавшая с кровати рука затекла, и, с трудом пошевелив ею, я нащупал какой-то мех. Меховая полость? Охотничий домик… Так… мы же в Данстейбле. Екатерина ждет ребенка. И вдруг… на меня нахлынули воспоминания о нашей дикой, необузданной любовной близости. В той верхней уединенной спальне с нависающим потолком мы начисто забыли о приличиях. Нас охватило безумное вожделение, породившее немыслимые… более того, непростительные причуды… Я перекрестился, отругав себя за распутство. Папские предрассудки. Что, собственно, меня расстроило? Сознание греховного вожделения к собственной жене? Но даже в Библии сказано, что Адам, Авраам, Исаак и Иаков познали жен своих! Правда не столь… затейливо… или менее страстно… Они совокуплялись с ними, верно, но как того требовала природа…

У меня стала замерзать спина. Пошарив вокруг, я не обнаружил одеяла. Может, его перетянула на себя Екатерина? Но рядом никого не оказалось. Дыхания жены не было слышно. Полная тишина.

Я начал дрожать от холода и решил, что пора встать. Свесившись с кровати, я нащупал одежду, она лежала у изножья. С особым удовольствием я отметил, как быстро согрели меня теплые вещи.

К тому времени я окончательно стряхнул с себя сонное забытье. Ну да, меня попросту охватила истома, и я задремал на кровати, где недавно резвился с моей дорогой женой. Мы живем в Данстейбле. Сгустились сумерки. Должно быть, пора ужинать, а Екатерина наверняка ожидает меня в нашей скромной трапезной.

Неуверенно двинувшись вперед, я кое-как нащупал ручку двери. Из проема пробивался серебристый свет. Через щелку я увидел два профиля. Один принадлежал Екатерине, а второй – какому-то молодому кавалеру. Я разглядел лишь его ястребиный нос и упавшую на лоб гриву черных волос. Их губы быстро шевелились.

Я рывком распахнул узкие створки, и не ожидавшие моего вторжения собеседники испуганно вздрогнули.

– Милорд, – сказала Екатерина, слегка поклонившись.

С чего она вздумала делать мне реверансы после такой оргии… разве что отвесила непристойный шутовской поклон?

Если так, то я тоже не против пошутить.

– Жена, – кивнул я.

– Ваше величество, – произнес юноша, выпрямляясь после глубокого поклона.

Он был стройным и напряженным, словно натянутая тетива. Напоминал острое лезвие… впрочем, мне не хотелось искать новые сравнения.

– Позвольте представить вам Фрэнсиса Дерема, – с улыбкой сказала Екатерина. – Моего родственника из Норфолка. Мы с ним знакомы с детских лет, и он вполне заслуживает доверия. Поэтому я назначила его моим секретарем.

Я пригляделся к родственничку. М-да, он скорее пират, чем секретарь.

– Не кажется ли вам злоупотреблением назначение ваших близких на хлопотные посты? Секретарю ведь придется выполнять определенные обязанности…

– Тогда пусть он будет моим секретарем в наши медовые месяцы, – рассмеялась она. – Вероятно, вы правы. В Лондоне Дерем будет неуместен на этой должности. Ведь скоро мы вернемся туда, и тогда, дорогой мой супруг… – она понизила голос, подошла ближе и завладела моей рукой, – мы будем вести себя с серьезной благочинностью, и вы научите меня всем правилам приличия. А пока у наших слуг не так много дел. Шерстяные одежды мы носим зимой, а летом переходим на шелк и батист. И сейчас мне хочется быть легкомысленной, как в летнюю пору. Пусть он мне прислуживает!

Дерем, как ему и следовало, выглядел смущенным.

– До Рождества у секретаря действительно мало дел, – согласился я.