Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

Никакого предупреждения не последовало. Перед сном Мария помолилась вместе со своими слугами, а наутро их заперли в комнатах, и сэр Томас Горджес вместе со своим помощником Стелленджем приехали забрать ее. Они были вооружены пистолетами и обращались с ней так, как будто она была опасным воином или гадюкой, которая в любой момент могла ужалить их. Они расставили стражу у окон ее слуг, и те даже не могли помахать ей на прощание.

Мария медленно спустилась по лестнице, несмотря на попытки подгонять ее. Она не могла ходить так быстро, как они думали, но отказалась от носилок.

Снаружи ждала карета с двумя гнедыми лошадями, которые нетерпеливо помахивали хвостами.

– Куда меня отвезут? – спросила она.

– В замок Фотерингей в Нортгемптоншире, – ответил Горджес.

Вокруг кареты выстроился вооруженный отряд протестантов. Их пики и мушкеты сияли под ласковым сентябрьским солнцем.

– По прямой туда семьдесят миль, – сказал Горджес. – Но по нашим дорогам путь будет более долгим: три или четыре дня.

– Мне разрешат смотреть в окно?

Горджес и Паулет переглянулись и рассмеялись.

– Она хочет любоваться видами из окна, – фыркнул Горджес. – Какой милый каприз! Должны ли мы также останавливаться у старинных монументов и показывать их вам? Да, вы можете смотреть из окна, но если вы хотя бы попытаетесь помахать людям или пробудить в них сочувствие, то занавески будут задернуты!

Карета катилась по длинной дороге из Чартли, куда пивовар приезжал со своей повозкой; это была главная дорога, ведущая на восток. Чартли-Манор, с его круглыми башнями и высокими застекленными окнами, уменьшался до тех пор, пока не превратился в точку на горизонте.

Дорога проходила через Нидвудский лес и Бартон-на-Тренте, где жил злополучный пивовар, а потом через Чанрвудский лес в большой и процветающий город Лестер.

Мария знала, что здесь был похоронен кардинал Уолси[269]269
  Кардинал Томас Уолси (1473–1530) – канцлер Англии в 1515–1529 годах; архиепископ Йоркский с 1514 года; кардинал с 1515 года (примеч. пер.).


[Закрыть]. В последний месяц она прочитала много книг по истории Англии. Он тоже предстал перед королевским судом по обвинению в измене и на время остановился в Уингфилд-Манор. Он умер среди монахов в Лестерском аббатстве, возможно, от своей руки, и оставил знаменитые прощальные слова: «Если я бы служил Богу с половиною того рвения, с которым служил моему королю, то Он не оставил бы меня нагим перед врагами в таком возрасте».

Еще оставалось время сделать так, чтобы эти скорбные слова не относились к ней. Она еще могла сослужить верную службу Господу.

Фотерингей возвышался над невыразительным пейзажем. По мере их продвижения на восток пологие холмы исчезли, и местность совершенно выровнялась, хотя луга имели приятный вид. Огромный мрачный замок был расположен на реке Нэн и окружен двумя рвами; ширина внешнего рва составляла семьдесят пять футов, а внутреннего шестьдесят пять футов. Дорога, ведущая к ним, почему-то называлась Перрихо-Лейн.

Название напоминало Марии латинскую фразу, которая звучала как дурное предзнаменование.

– Perio, – прошептала она. – «Я погибну».

Карета прокатилась по подвесному мосту и въехала в массивные северные ворота, единственный вход в замок. Камни старинной крепости были серыми, покрытыми темными пятнами и как будто источали уныние.

Мощные стены высоко поднимались вокруг двора, почти закрывая дневной свет. Замок стоял здесь со времен Вильгельма Завоевателя и, казалось, сосредоточил в себе роковые судьбы каждой эпохи. Теперь здесь находилась государственная тюрьма. Некогда он принадлежал Давиду Шотландскому, но уже давно был завоеван Плантагенетами, которые разыгрывали здесь свои маленькие трагедии. Ричард Плантагенет, граф Кембриджский, был обезглавлен здесь за попытку заговора против Генриха V; здесь родился Ричард III, а Эдвард Куртнэ, граф Девонширский, находился здесь в заключении. Генрих VIII попытался сослать сюда Екатерину Арагонскую, но она отказалась.

Мария вышла во двор. Она могла видеть, что в замке есть большой зал, а также часовня, стоявшая возле одного из зданий. В северо-западном углу возвышалась восьмиугольная башня, куда ее направили под конвоем. Не было никакого официального приема и даже приветствия от кастеляна, кем бы он ни был.

Она с трудом поднялась по лестнице, останавливаясь на каждой пятой или шестой ступени. Старинная каменная лестница была плохо освещена, и ступени истерлись посередине от бесчисленных ног, ступавших по ним. Наконец она вышла на площадку этажа.

– Башня ваша, – сказал Горджес. – На этом этаже есть две комнаты, и еще две этажом выше.

Мария обвела взглядом почти пустую комнату. Ее длина не превышала шестнадцати футов; другая «комната» была лишь крошечной кладовой.

– Благодарю вас, – наконец сказала она. – Сюда доставят мою мебель… то, что осталось от нее?

– Да, вещи скоро прибудут.

Когда они ушли, хлопнув дверью, Мария осталась стоять посреди комнаты, дрожа от холода. В таких местах совершались политические убийства, столь многочисленные в истории Англии: удушение маленьких принцев в Тауэре, чудовищная смерть Эдуарда II от раскаленной кочерги в замке Беркли и тайное убийство Ричарда II в замке Понтефракт. Кто убил этих королей? Другие короли, которым они мешали.

«Неужели они хотят убить меня здесь? – безмолвно вскричала она. – О Боже, упаси меня от тайного убийства! Тогда я не смогу почтить Тебя и оставить завещание для потомков. Но именно этого хотят избежать англичане…»

Она содрогнулась и опустилась на табурет в темной холодной комнате.

* * *

Через несколько дней поредевшая свита присоединилась к ней вместе с остатками мебели. Ее аналой, переносной алтарь и старое распятие были установлены в импровизированной молельне. Немногочисленные личные вещи, в том числе миниатюры членов ее семьи и драгоценные старые письма, пережившие обыск, появились как друзья, готовые утешить ее.

Ее двор теперь стал совсем маленьким: Джейн Кеннеди, Элизабет и Барбара Керл, Жиль Мобрэй, ее главный эконом Эндрю Мелвилл, Бастиан Паже и его жена, Уилл Дуглас, ее старый портной Бальтазар, не менее старый камердинер Дидье, врач Бургойн, аптекарь Жак Жерве, хирург Пьер Гурион и отец Депре. Все ее «уличные слуги», в том числе конюхи и кучер, были уволены. Она больше не могла выходить на улицу.

Все эти люди теснились в комнатах восьмиугольной башни; некоторые из наиболее смелых слуг попытались исследовать другие помещения замка и сообщили, что на другой стороне двора есть много пустых покоев.

– Вот в чем дело. – Мария поняла, что это значит. – Они предназначены для тех, кто приедет судить меня.

Через неделю после ее прибытия Паулет вошел в комнату.

– Мадам, теперь вам придется ответить за ваши злодеяния, – с торжествующим видом произнес он. – Вы предстанете перед нашими лордами, которые допросят вас. Заранее советую раскаяться в ваших преступлениях и попросить прощения до официального приговора.

Мария смотрела на него, чрезвычайно довольного собой. Сама она осталась сидеть.

– Вы относитесь ко мне, как к ребенку, который должен признаться родителям в своих шалостях, чтобы его не отшлепали, – сказала она. – Мне не в чем признаваться.

У него отвисла челюсть, а лицо исказилось от гнева.

– Да вы…

– Будучи грешницей, я действительно виновата в том, что часто оскорбляла своего Творца, и я молю Его о прощении, – перебила она. – Но как королева я не испытываю никакой вины, за которую могла бы держать ответ перед кем-либо на этой земле.

– Королева! – фыркнул он.

– Поскольку я никого не оскорбляла, то не собираюсь просить прощения; я не ищу его и не приму от кого-либо из живущих.

Он сердито покачал головой:

– Гордыня, мадам, гордыня! Вы утопаете в гордыне!

После его ухода Джейн обратилась к ней.

– Боюсь, вас заставят дорого заплатить за эти слова, – сказала она.

– Мои слова теперь не имеют никакого значения. «Акт о безопасности королевы» с самого начала был предназначен для того, чтобы погубить меня. В самом деле они не имеют законного права допрашивать или судить меня. Но они держат мое тело в заключении и так или иначе покарают его.

Двенадцатого октября небольшая делегация лордов, включавшая Паулета, посетила Марию в ее покоях. Они пришли объявить о том, что она уже знала, просто глядя из окна: в Фотерингей прибыли члены королевского суда в сопровождении двух тысяч солдат. Ей придется ответить на обвинение в заговоре против Елизаветы. Ее будут судить как «особу, которая будет или может претендовать на корону сей державы». Наказание было следующим: во-первых, навсегда лишить ее права на корону Англии, а во-вторых, предать ее смерти.

– Вы знаете, что не имеете законного права судить меня, – спокойно сказала Мария. – Я правящий монарх, и никто не вправе осудить меня, кроме другого монарха. Будет ли ваше судебное заседание состоять из королей и королев других стран? Если да, то я приветствую их. Если нет, я отказываюсь признать его.

Паулет с ухмылкой протянул ей письмо:

– Королева повелевает вам явиться в суд.

– Королева не может повелевать мною. Я не ее подданная. – Мария быстро прочитала письмо и вернула его Паулету. – Я не подвластна законам Англии.

– Нет, подвластны! – отрезал лорд-канцлер Томас Бромли. – Вы жили под их защитой и, следовательно, обязаны признавать их.

Мария тихо рассмеялась:

– Я прибыла в Англию, надеясь получить помощь от Елизаветы, а вместо этого меня заключили в тюрьму. Английские законы не обеспечили мне защиту и не принесли никакой пользы; к тому же никто из англичан не удосужился объяснить мне их смысл. Должно быть, они очень странные.

– Ваши королевские прерогативы не дают вам никаких преимуществ в Англии, – сказал Сесил. – А если вы не придете на суд, это не будет иметь никакого значения. Вас просто будут судить in absentia[270]270
  В отсутствие [обвиняемого] (лат.) (примеч. пер.).


[Закрыть].

– Даже так? – пробормотала она. – Меня осудят, даже если я не явлюсь на суд? Как ловко вы поворачиваете законы в свою сторону! Я умоляла о том, чтобы меня выслушали. Двадцать лет я просила о возможности поговорить с Елизаветой и ответить на вопросы перед свободным парламентом. Но предстать перед тайным трибуналом… чего вы так боитесь, о чем могли бы узнать другие люди?

Сесил, который на самом деле страшился ее аргументов и упрямства, едва не вышел из себя:

– Не беспокойтесь, ваши слова услышат во всей Англии, и они станут известными. Вы еще пожалеете, что они не остались в тайне!

Сэр Кристофер Хаттон неожиданно вмешался в дискуссию. Мария видела, как состарился этот красавец с тех пор, как приехал в Шотландию на крещение ее сына. Крещение…

– Если вы не придете на суд, то люди подумают, что вы скрываете постыдные вещи. Если вы невиновны, вам нечего страшиться. Но, избегая суда, вы навсегда запятнаете вашу репутацию.

– Я предпочту тысячу раз умереть, чем признать себя подданной королевы Англии в каком бы то ни было отношении, – ответила Мария. – Таким образом, я не могу подчиниться английским законам без ущерба для себя, моего сына, короля Якова, и остальных суверенных монархов. Я не признаю законов Англии; я не знаю и не понимаю их. Что касается суда, то я нахожусь в одиночестве и лишена советников и представителей. Все мои документы и записи были отобраны, поэтому я даже не могу подготовиться к собственной защите. Это вы можете использовать мои бумаги против меня, я лишена права пользоваться ими для защиты.

– Суд по обвинению в государственной измене не предусматривает советников для обвиняемого, – сказал Бромли.

– Достаточно, – заключил Сесил. – Выслушайте слова, с которыми королева обращается лично к вам. Она предвидела ваши возражения и упрямство. «Вы разными способами планировали лишить меня жизни и погубить мое королевство, ввергнуть его в кровопролитие».

Мария ахнула. Слова были простыми, грубыми и больше походили не на обращение одного монарха к другому, а на обращение хозяина к непокорному рабу.

– Никакого приветствия? – спросила она.

– Нет. Ни приветствия, ни титулов.

Поистине обращение хозяина к рабу.

– «Я никогда не совершала злоумышленных действий против вас, – продолжал Сесил. – Напротив, я заботилась о вас и охраняла вашу жизнь так же ревностно, как и мою собственную».

Мария указала на тесную, темную комнату.

– Вот как она заботится обо мне? – спросила она.

– «Ваши вероломные деяния будут доказаны перед вами и станут очевидными. Однако я хочу, чтобы вы держали ответ перед дворянами и пэрами этого королевства, как если бы я сама присутствовала на суде. Таким образом, я требую и повелеваю вам держать ответ перед судом, ибо меня известили о вашем высокомерии, – прочитал Сесил. – Ведите себя откровенно, и вы удостоитесь большей милости от меня».

Он поднял документ и медленно повернул его, чтобы все могли видеть. Мария посмотрела на обращенные к ней лица.

– Это собрание уже осудило меня и заранее приговорило к смерти, однако я заклинаю вас обратиться к своей памяти и помнить о том, что мир больше, чем Англия! – воскликнула она. – Напомните об этом вашей королеве!

Когда они ушли, Мария позвала Джейн.

– Пожалуйста, принеси мне теплую повязку, – попросила она. – У меня ужасно разболелась голова.

– Простите, но я невольно подслушивала, – сказала Джейн.

Мария улыбнулась:

– Так и было нужно. Мне бы хотелось, чтобы Елизавета сама услышала мои слова вместо искаженного повторения.

– Они вели себя очень грубо.

– Да, как и предполагалось. Ты же понимаешь, Джейн, что они не позволят мне остаться в живых. Я знаю это и готова к этому. – Мария со вздохом откинула голову, и Джейн положила ей на лоб согревающую повязку. – Молюсь о том, чтобы мужество не изменило мне. Легко быть храброй в своих покоях; каждый человек герой, когда смотрит в зеркало.

– Значит, вы придете на суд? – Джейн принялась массировать ей голову, чтобы тепло лучше проникало внутрь.

– Да. Но не по требованию закона, а из высших соображений. Я должна наконец высказаться; я не собираюсь молча ложиться в могилу, которую они приготовили для меня. – Она снова вздохнула. – Мое мужество всегда имело физическую сторону – бежать, скакать, сражаться. Такое мужество приходит от гнева и горячей крови. Здесь требуется мужество иного рода. Умоляю тебя, что бы ни случилось, расскажи мою историю, когда покинешь это место. Не дай моим словам и поступкам сгинуть бесследно.

Джейн содрогнулась:

– Не хочу даже думать об этом. Вы так спокойно говорите о своей смерти!

– Единственный раз в жизни я могу предвидеть будущее. Я знаю, они хотят окружить меня стеной молчания, и намерена воспрепятствовать этому. Я происхожу из старинного и почетного рода, поэтому моя смерть должна быть достойна моей крови.

«Даже если я не всегда жила так, чтобы быть достойной ее», – добавила она про себя.

Вечером перед судом Мария провела целый час в молитвах, а потом послала за отцом Депре. Когда пришел старый священник, она взяла его за руку и отвела в один из крошечных альковов.

– Благословите меня, – попросила она. – Укрепите мои силы для завтрашнего дня.

– Хорошо, – ответил он. – Не беспокойтесь о том, что вы скажете или не скажете. Поверьте, в нужный момент слова придут к вам.

– Я боюсь. – Ее руки были холодными, и она знала, что проведет эту ночь без сна. – Боюсь, что меня заставят предать себя, мою веру и королевскую кровь. Ведь на самом деле меня обвиняют именно в этом. – Она дрожала всем телом. – Именно эти вещи нестерпимы для них! И я буду одна перед множеством обвинителей.

– Не одна, – возразил священник. – Он будет там, рядом с вами.

– Если бы я на самом деле могла опереться на Него… Мне хочется, чтобы там было нечто вещественное. – Она стиснула руки и вонзила ногти в ладони, как будто хотела привыкнуть к боли. – О, отец, я совершала такие ошибки! Однако каждый мой выбор был сделан с лучшими намерениями. Я руководствовалась ограниченными знаниями, которые имела в то время. Я знала, что мне следует выйти замуж, и полюбила Дарнли, в чьих жилах текла королевская кровь, что делало его приемлемым для шотландских дворян. На бумаге он выглядел идеальным мужем, но я ничего не знала о нем…

– Это в прошлом, – твердо сказал Депре. – Ни один человек не может стать Богом и заглянуть в будущее или в сердце другого человека. Простите себя, как Бог простил вас, и не забудьте, что из-за этого «греха» на свет появился Яков, который когда-нибудь объединит два королевства. Предоставьте такие вещи Господу.

Той ночью Мария лежала без сна и в то же время боялась, что ее разум помрачится от усталости.

Золотистый солнечный свет сочился через крошечные окна утром пятнадцатого сентября, когда Мария одевалась перед судебным слушанием. Она немного нервничала, но больше не боялась; казалось, все уже произошло и лишь повторится перед нею в зале суда. Она не боялась испортить то, что уже вошло в историю, но ей было интересно узнать, что это такое.

Суд должен был проходить в просторных покоях над большим залом. С утра ее ноги сильно распухли и онемели, что было дополнительным неудобством. Это означало, что ей придется опираться на двух сопровождающих, как на костыли, – такой выход едва ли можно было назвать подобающим для королевы. Но это тоже уже было написано в книге ее судьбы. Она выбрала Мелвилла и Бургойна и медленно направилась в зал вместе с ними между двух рядов стражников с алебардами.

Перед ней, на протяжении семидесяти футов до самого конца длинного зала, восседали ее судьи. Две длинные скамьи были установлены вдоль стен, а в центре стоял небольшой стол, вокруг которого расселись судебные чиновники английской короны; два прямоугольника, внешний и внутренний, были заполнены людьми. Мария была единственной женщиной в этом зале. Когда она вошла, сорок четыре лица повернулись к ней. Она неторопливо пересчитала их, как будто для того, чтобы успокоиться.

«По одному на каждый год моей жизни, – подумала она. – Есть ли в этом некий умысел или это знак от Него, напоминающий о порядке, который превыше всех законов и установлений?»

Наступила тишина; мужчины смотрели на нее, пожирая глазами легендарную «Змею, пригретую на груди королевы Англии». Лишь немногие из присутствующих видели ее за все годы, пока она находилась среди них; пожалуй, они скорее могли бы встретиться с призраком.

Была ли это femme fatale, женщина, обрекшая на гибель столько мужчин ради любви к ней? Время лишило ее опасных соблазнов и полностью обезоружило ее. Они испытывали разочарование, смешанное с облегчением. У женщины, одетой в черное и появившейся в дверях, был двойной подбородок и полная талия.

В ближнем конце зала на небольшом помосте стоял трон под балдахином. Мария направилась туда, но ее мягко остановили и указали на стул, установленный под троном.

Мария окинула тоскливым взглядом пустой трон.

– Я королева по рождению, и мое место должно быть под балдахином, – возразила она.

– Это место Елизаветы, – ответил лорд-канцлер.

Место Елизаветы… издевательски пустое. Ее отсутствие казалось более материальным, чем живое присутствие судей.

Мария заняла место на бархатном стуле под пустым троном и огляделась по сторонам. Лица вокруг были связаны с именами, которые она слышала многие годы.

– Как много советников, – прошептала она Мелвиллу. – И ни одного у меня!

Лорд-канцлер встал и зачитал обвинение, выдвинутое против нее. Ее собирались судить по обвинению в заговоре с целью убийства Елизаветы, разрушения Англии и подрыва устоев национальной религии. Как и раньше, она ответила, что подверглась незаконному задержанию в Англии и согласилась явиться в суд лишь для того, чтобы доказать свою невиновность в предполагаемом покушении на Елизавету. Она готова ответить только на это обвинение. Она не признает юрисдикцию суда, но пришла для защиты своего доброго имени.

Лорд-канцлер зачитал на латыни распоряжение о проведении судебного слушания над нею согласно «Акту о безопасности королевы»; Мария возразила, что новый закон был принят только ради того, чтобы оставить ее в заключении.

Парламентский пристав Гоуди, представлявший английскую корону, встал и обвинил ее в попытке убить Елизавету и организовать иностранное вторжение в Англию. И то и другое считалось государственной изменой по «Акту о безопасности королевы» независимо от того, как давно и по какой причине он был принят. Потом он подробно рассказал о заговоре Бабингтона и обвинил Марию в том, что она знала о нем, содействовала ему и обещала помочь мятежникам, а также подсказывала им средства и способы его осуществления.

– Я знала Бабингтона пажом в доме Шрусбери, – ответила Мария. – Но после того, как он уехал в Лондон, я никогда не встречалась с ним, не писала ему и не получала от него посланий такого рода. Я также не организовывала заговор с целью убийства вашей королевы и не вступала в него.

Это было то, чего бы он хотел от нее; она была обязана сказать это в память о нем.

– Но Бабингтон признался! – заявил Гоуди. – Да, он сознался во всем, словно надеялся, что это даст ему какие-то преимущества. Как будто признанием в государственной измене можно купить помилование!

«Он признался! – с упавшим сердцем подумала Мария. – Он предал себя и свои убеждения». Она внутренне поморщилась, представив его сломленным. Такое состояние было хуже смерти.

– Он рассказал нам о переписке с вами; он даже любезно воспроизвел по памяти одно из писем. Как выяснилось, он говорил правду, потому что у нас есть заверенная копия оригинала!

У Марии все поплыло перед глазами. Откуда они достали его? Тайный канал… как его обнаружили?

Теперь заговорил Уолсингем.

– Дело с пивоваром с самого начала было нашим замыслом, – объявил он, глядя прямо на нее.

Значит, это задумал Уолсингем: пуританин с болезненно желтым лицом в строгом черном камзоле с брыжами. Она с гневным изумлением смотрела на него.

«Это их рук дело! – подумала она. – И я с самого начала клюнула на их наживку…» Ее замутило.

Уолсингем полностью зачитал письмо Бабингтона и ее ответ. Она вдруг задалась вопросом, действительно ли Бабингтон написал это письмо. Может быть, это лишь фальшивка Тайного совета.

– Я… возможно, Бабингтон написал это письмо, но пусть докажут, что я получила его! А для доказательства моего согласия на злой умысел необходимо иметь послание, написанное моим собственным почерком. Кроме того, если Бабингтон сознался в подобных вещах, почему его казнили вместо того, чтобы свести нас лицом к лицу, когда он мог бы свидетельствовать против меня? – Она с горечью огляделась по сторонам. – Я обращаюсь к закону, принятому в пятнадцатый год правления Елизаветы, где ясно сказано, что никого не могут обвинить в покушении на жизнь монарха без клятвенных показаний законно признанных свидетелей.

– А я думал, вы не разбираетесь в английских законах, – язвительно заметил Сесил. – Видите, джентльмены, насколько можно верить ее заявлениям и опровержениям?

– Письмо Бабингтона может быть фальшивкой! – воскликнула она. – Откуда вы знаете, что его не вскрывали? Оно явно прошло через множество рук. Это дело рук Уолсингема! Он не остановится ни перед чем, лишь бы добиться моей смерти!

Уолсингем встал, гневно сверкая глазами.

– Я призываю Бога в свидетели, что не сделал ничего, недостойного имени честного человека. Как государственный служащий, я также не сделал ничего недостойного или порочащего мою должность! – заявил он. – Признаю, что, будучи крайне обеспокоенным безопасностью королевы и самого королевства, я внимательно изучал любые намерения, направленные против них. Если бы Бабингтон или Баллард предложили мне любую помощь в этом деле, то я бы не отказался от нее; о да, я воздал бы им по заслугам! Если я получил какую-то помощь от них, то почему они не сказали об этом ради спасения своей жизни?

– Я говорю лишь о том, что мне известно, сэр: вы не брезгуете созданием собственных улик! – ответила Мария. – Теперь вы видите, как опасно доверять злопыхателям; прошу вас не больше доверять им, чем я доверяю вашей искренности!

Слушание продолжилось чтением показаний Нау и Керла. Секретари подтвердили текст письма Бабингтона.

– Эти признания были получены под угрозой пытки, – настаивала Мария.

Чтение показаний продолжилось с перерывом на поздний завтрак. Марию мучила жажда, и она была близка к обмороку. Выдержка начинала изменять ей, и она чувствовала себя так, как будто на нее нападала стая волков.

Во второй половине дня были изложены новые подробности. Показания Керла и Нау подверглись повторной оценке, а потом Сесил обвинил ее в отказе подписать Эдинбургский договор. Дальше настала очередь заговора Перри и участия Моргана; Марию спросили, почему она назначила Моргану королевскую пенсию. Она парировала вопросом о том, почему Елизавета назначила пенсию лорду Джеймсу и другим шотландским мятежникам.

Ей были предъявлены другие обвинения: согласие на английский королевский герб и титул в 1558 году, объявление себя единственной законной наследницей Генриха VII, предположительное составление родословной, где она доказывала свое происхождение от древних монархов Британии через Эдмунда Железнобокого. Также рассматривался ее отказ опровергнуть заявление папы римского, назвавшего ее королевой Англии. Судебные исполнители даже не ожидали своей очереди, выкрикивая: «Виновна, виновна, виновна!» Звуки голосов сливались в бессвязный рокот, заглушавший треск дров в огромном камине. Наконец лорд-канцлер объявил о переносе слушаний на завтрашний день.

Мария настолько обессилела, что едва смогла вернуться к себе без посторонней помощи. Но она была исполнена решимости держаться прямо, пока заседатели могли видеть ее. Когда она вошла в комнату, то лишь прошептала ожидавшим ее слугам: «Дело еще не кончено».

Вытянувшись в постели, она постепенно уняла дрожь в теле. Судебное слушание продолжалось почти восемь часов. Предъявленные свидетельства выглядели убийственно; было ясно, что она обречена.

«Однако мне кажется, что я защищалась хорошо и умело, – подумала она. – Возможно, у некоторых из них сложится более благоприятное мнение обо мне, чем то, с которым они пришли на суд. Иисусе, их так много, в том числе людей, с которыми я хотела встретиться раньше! И дорогой старый Шрусбери тоже был там; он не проронил ни слова… Хаттон, изможденный и постаревший… Сэр Ральф Сэдлер, который видел меня обнаженной в младенчестве и осматривал меня… Кто бы мог подумать, что он переживет меня. Все эти джентльмены, титулованные дворяне – сколько их там? Девять графов, тринадцать баронов, шесть тайных советников…»

Суд возобновился на следующее утро. Мария снова вошла в зал, опираясь на руки своих слуг, и заняла место на алом бархатном стуле. Судя по всему, заседателям не терпелось продолжить слушание; они находились в хорошем расположении духа и громко переговаривались между собой. Когда она огляделась по сторонам, то заметила некое различие между вчерашним и сегодняшним заседанием, но не смогла сразу же понять, в чем оно заключается.

Мария встала первой и обратилась к собравшимся.

– Друзья, – начала она, но увидела, как они дружно закачали головами. – Уважаемые судьи, – поправилась она, – я пришла сюда добровольно, ради защиты своей чести, чтобы оправдаться от ужасного обвинения в покушении на жизнь королевы Елизаветы. Вместо этого меня атаковали по многим другим направлениям; вы пытались сбить меня с толку и увести в сторону от главного обвинения. Что касается данного обвинения, то вы не представили свидетелей или оригинальных писем, а лишь «заверенные копии». Если вы осудите меня на основании моих собственных слов или писем, то я подчинюсь вашему решению. Но я уверена, что у вас нет таких свидетельств.

«Действительно, я согласилась с их планом в минуту слабости, – подумала она. – Но я отказываюсь быть осужденной на основании ложных или сфальсифицированных улик. Бог милосердно позаботился о том, чтобы у них не было материальных доказательств моей оплошности. Он – моя броня и защита».

– Посмотрите, как она уверена в себе! Это не невинные речи, а лукавство! Она хорошо знает, что таких писем не существует, поскольку систематически уничтожала их!

– Правильно, правильно! – подхватили другие голоса.

Шум усилился до грозного рокота. Внезапно Мария поняла, в чем заключается отличие: они уже носили одежду для верховой езды и сапоги со шпорами. Это означало, что они собираются достаточно рано завершить судебное заседание, чтобы уехать при свете дня. Они уже все решили, и теперь не имело значения, что она скажет.

– Мои преступления, за которые я на самом деле предстала перед судом, состоят в моем происхождении, причиненных мне обидах и несправедливостях, а также в моей вере. Я по праву горжусь первым, могу простить второе, а третье было моим единственным утешением и надеждой во времена бедствий. Я последняя католичка из королевских домов Англии и Шотландии и с радостью пролью свою кровь, чтобы облегчить страдания католиков этого королевства. Но даже ради них я не стала бы учинять религиозную войну и проливать кровь многих других людей, потому что всегда заботилась о жизни даже нижайших созданий Божьих.

– Однако тот, кто заботится об ослятах и поросятах, частенько бьет свою жену! – выкрикнул один из заседателей.

– И у каждого убийцы есть мать, которая стоит возле виселицы и восхваляет его добродетели! – крикнул другой. – «Только не мой Грегори! Он всегда так хорошо поливал цветы!»

Все покатились со смеху, и даже Уолсингем захохотал. Сесил пытался восстановить порядок.

Мария расплакалась, что лишь сильнее ожесточило их. Она всегда ненавидела травлю на арене, где животное на цепи атаковали своры ощерившихся псов, жаждущих крови. Она отказывалась смотреть на эту забаву, с болью вспоминая своего ручного медведя во Франции, такого доброго и послушного. Теперь она как будто сама превратилась в медведя, брошенного на растерзание собакам. Говорили, что Елизавете очень нравится травля медведей и это одно из ее любимых развлечений…

– Продолжим, – сказал Сесил. – Давайте перейдем к следующему обвинению: переписке с врагами Англии и подготовке к испанскому вторжению.

Он кивнул Уолсингему, и тот поднялся с места:

– У нас есть множество писем, доказывающих это. Она писала своим агентам в Париже, испанскому послу Мендосе и самому Филиппу, подстрекая их к этому.

Он открыл объемистую сумку и вывалил письма на стол. Несколько штук упало на пол.

Мария усилием воли подавила дрожь в пальцах и заставила себя дышать ровно.

– Я не отрицаю, что жаждала свободы и делала все возможное, чтобы добиться ее, – сказала она. – В этом я руководствовалась естественным человеческим желанием. Когда королева Елизавета отказала мне, я обратилась к другим странам. Я не решалась на это до тех пор, пока не была жестоко обманута мирными договорами, исключавшими мое участие, пока все мои дружелюбные предложения не были отвергнуты, а мое здоровье не пошатнулось от сурового заключения.