Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

Ну, и что с того?

– Да, верно, – согласилась я.

– Римляне не признают территориальных даров, которые я сделал в Александрии, – пояснил он.

Так вот, значит, в чем дело! Но я не успела ничего ответить, как он продолжил.

– Но их нужно заставить понять, а потом признать и одобрить. Я объявлю это в письме, которое новые консулы прочтут сенату при вступлении в должность. Хвала богам, что эти два консула мои сторонники – флотоводцы Соссий и Агенобарб. Я обращусь к сенату через них! Они встанут на мою сторону, поддержат меня против Октавиана!

Почему он так упрям и слеп? Я любовно посмотрела на резьбу, безуспешно пытаясь сосредоточиться на древней красоте.

– Будь проклят сенат! – вырвалось у меня слишком громко.

Головы находившихся на платформе людей стали поворачиваться, некоторые заинтересованно прислушивались, ожидая, что за этим последует. Антоний вскинулся.

– Я… – Он подыскивал слова. – Сенат…

– Сенат утратил какой-либо моральный авторитет, когда его члены позволили заговорщикам у них на глазах убить Цезаря, – перебила его я. – Но теперь даже те сенаторы в большинстве своем ушли, а их места заняли мелкие эгоистичные людишки, способные лишь заискивать перед сильными, ища себе выгоды. Забудь о них! Даже если они поддержат тебя, это ничего не значит!

– По закону Римом управляет сенат, – возразил Антоний. – Трудно ожидать, чтобы ты поняла…

– Это ты ничего не понимаешь, – парировала я. – Ты не видишь, что в Риме произошли перемены, и они необратимы. Власть сената урезана, как мужское достоинство этих жрецов.

Я указала на проходившего мимо кастрата, в ответ наградившего меня угрюмым взглядом.

– Это единственный оставшийся авторитет, – не унимался он.

– Это единственное подобие, видимость авторитета. Всего лишь тень былой власти. Сенат умер вместе с Цезарем. И не заслужил даже официальных похорон.

Антоний сердито зашагал вниз с храмовой платформы. Ну конечно, когда что-то не нравится, а возразить нечего, лучше всего прервать разговор. Но не так демонстративно – мы ведь на территории храма, тут полно народу…

– Люди смотрят, – сказала я. – Веди себя прилично!

Неужели он не подумал о нашей репутации!

– Мне все равно! – бросил на ходу Антоний.

– Ты должен сохранять приличия! – настаивала я. – Ты не подросток, что слоняется по улицам Рима, а человек, желающий править миром…

Он обернулся ко мне.

– Это ты хочешь, чтобы я правил миром!

Теперь на нас глазели и присушивались к нашему разговору чуть ли не все, кто был неподалеку. От греха подальше я умолкла и ускорила шаг. Завершить спор можно потом, когда мы останемся наедине.

Но когда ночью мы остались наедине в нашем просторном доме, столь любезно предоставленном одним из городских советников, Антоний словно забыл об этой размолвке. Он был в хорошем расположении духа, налегал на вино и еду, слишком много смеялся. Я же никак не могла расслабиться, напряженно ожидая, когда мы возобновим спор – или разговор.

Пол трапезной покрывала удивительно живая мозаика, изображавшая остатки пира: обглоданные кости, кожуру от фруктов, пустые устричные раковины. Это было модно в то время, и я оценила мастерство художника в изображении еды. Правда, мне показалось, что в данном случае искусство растрачено впустую – зачем изображать объедки? Зато Антонию такие картинки нравились тем сильнее, чем больше он пил.

– А что, трудно заметить разницу, – возгласил он, бросив на пол арбузную корку. Она упала рядом с мозаичной. – Посмотри!

Сам он изучал свое «произведение» весьма пристально.

– Даже близнецы уже переросли такое поведение, – сказала я более резко, чем собиралась. – Ты как Филадельф.

Антоний наклонил голову вбок.

– А говорят, что именно дети обладают истинной незамутненной мудростью. Скольким взрослым хотелось бы почувствовать себя детьми, поиграть в детские игры?

– Чтобы играть, нужно быть или настоящим ребенком, или властелином мира. Обычные взрослые такой роскоши лишены.

– А… снова история про правителя мира. Я чувствовал, что она всплывет. – Он оперся на локти и выдавил улыбку. – Что ж, я готов. Расскажи мне о моей высокой судьбе.

С этими словами Антоний снова взял чашу, заглянул в нее, словно ожидая увидеть что-то новое, долил вина и тут же его выпил.

– Антоний, ты слишком много пьешь.

Ну вот, я сказала это.

Он приложил руку к сердцу.

– Ты ранишь меня прямо сюда.

– Я говорю правду. Это не… это вредно для тебя.

Я хотела сказать, что, когда он был моложе, вино так на него не действовало, но теперь…

Я ожидала его возражений, но он не стал спорить.

– Знаю, – ответил он, что не помешало ему снова наполнить чашу. – Но мне нравится, как вино освобождает мои мысли… позволяет им блуждать где угодно… и порой в этих блужданиях они набредают на мудрое или новое, необычное решение.

Он осушил чашу до дна и добавил:

– А иногда вино помогает заснуть. Но теперь, – Антоний протянул чашу, – прощай, верный друг, раз того хочет Клеопатра!

Он с шутливой торжественностью поставил чашу на стол.

– И подумать только: мы сейчас в краю, где производят лучшие в мире вина. Тут тебе и сладкий, нежный нектар Лесбоса, и волшебный виноград Хиоса… Дальше можно не перечислять.

– Зачем впадать в крайности? – спросила я. – Тебе не обязательно совсем лишать себя вина. Просто надо пить в меру.

Тут он заговорил совершенно серьезно.

– Есть люди, которым умеренность противопоказана: они должны или отдаваться чему-то полностью, или отказываться напрочь. – Антоний встал. Он не шатался, говорил связно, и речь его звучала логично. – Не будь я из их числа, я бы не оказался сейчас здесь, с тобой. Я бы поиграл с тобой, получил удовольствие от приятно проведенного времени, но никогда не связал бы себя обетами. И Рим не имел бы ко мне претензий, поскольку там никто не возражает, чтобы ты была моей любовницей. Ты ужасаешь их лишь в качестве моей жены. А я плюю на их условия.

– Но если так, почему для тебя важно их признание? Если ты сам не одобряешь их, зачем тебе нужно, чтобы они одобряли тебя? Зачем нам добиваться уважения от тех, кто не уважает нас?

– Я не знаю, – ответил он. – В Риме больше всего почитают матерей. К добру или к худу, но Рим – моя родина, моя мать.

Тут я тоже поднялась из-за стола, и он обнял меня, тесно прижав к себе. Я прильнула к нему, желая хоть как-то облегчить его боль. Да, он вынужден огорчать свою мать, свою родину – Roma. По крайней мере, ту родину, какой она является сейчас. Правда, матери больше других радуются деяниям непутевых сыновей, если те добились успеха.

– Ты недооцениваешь материнскую любовь, – проговорила я. – Она никогда не покинет тебя. Рим встретит тебя с распростертыми объятиями. Рим – это не сенат и не Октавиан. Ты такой же римлянин, как и они. Когда ты возьмешь верх и с победой вернешься на холмы Рима…

– Ага, ты опять за свое, – вздохнул он. – Всегда кончается одним и тем же.

– Да, я всегда возвращаюсь к сражениям, потому что речь идет о тебе и о Риме. Рим неотделим от своих легионов. История Рима – история его армий.

Обняв друг друга, мы медленно, покачиваясь, шаг за шагом брели к постели. Мой император поневоле, мой веселый Дионис, теперь притихший и покорившийся… похоже, он хотел лишь спать. Тяжесть предстоящих грандиозных свершений давила на него, и он обращался к вину, чтобы освободиться от этого бремени, почувствовать облегчение. А тут я. Влезла и помешала.

Но когда он уже молча лежал рядом со мной, я почувствовала, как его рука шевелится; пальцы начали играть с моими волосами.

– Волосы женщины… – сказал он, словно обращаясь к самому себе. – Самые красивые из ее драгоценностей.

Я лежала молча, закрыв глаза. Пусть делает, что хочет. Я так любила его – я желала для него только самого лучшего. Почему он никак не может этого понять?

– Моя царица, – произнес он. – Я до сих пор не привык к тому, что в моей постели царица.

А я до сих пор не привыкла к тому, что в моей постели ласковый, искренний и сильный смертный.

– Значит, мы всегда будем новыми друг для друга, – прошептала я. – Пусть так и останется.

Я поцеловала его так, чтобы он сразу понял: он бесценный и желанный.

И Антоний понял – в этом отношении он меня не разочаровал.

Нам пришла в голову мысль прогуляться в Пергам.

– А по дороге я растолкую им свой план, – загорелся Антоний. – На прогулке они воспримут его лучше.

У меня на сей счет имелись сомнения, каковые и были высказаны.

– В Пергам я отправлюсь с удовольствием, но не понимаю, зачем тебе обхаживать их так. Ты ведешь себя как отец, который боится своих детей. Они прекрасно могут выслушать тебя и в Эфесе.

– Нет, я должен подсластить пилюлю.

Пилюля заключалась в александрийских земельных дарах и имела обертку в виде завоеванной Армении. Предполагалось, что, когда письмо, обрисовывающее и то и другое, официально поступит в сенат и будет принято к рассмотрению, сенаторы оценят обретение новой провинции и одобрят его территориальные пожалования.

Так, во всяком случае, казалось в теории.

– Прекрасно.

Я знала, что в данном случае с ним лучше не спорить. Он был уверен, что знает римлян как свои пять пальцев.

Пергам находился более чем в пятидесяти милях от Эфеса, и римские военачальники выражали нетерпеливое желание отправиться туда с нами, как будто нуждались в командире. Я все время забывала, как не уверены в себе в этом отношении римляне: подспудно они боялись греческого мира. Как раз с Пергама началось присоединение греческих царств к Риму. Так поступил Аттал Третий, а потом его примеру последовал Птолемей Апион, царь Кирены. Однажды мой двоюродный дед Птолемей Десятый высказал такое пожелание и насчет Египта, но в Риме, к счастью, ему не вняли – там имелись сомнения относительно его прав на трон. Возможно, все эти цари лишь склонялись перед неизбежностью, что не принесло им популярности у своих подданных.

Пергам являлся римской провинцией уже сто лет. Когда три полководца Александра – Антигон Одноглазый, Селевк и Птолемей – боролись за его наследие, Азия досталась Селевку, но тот оказался неспособным удержать свои владения от дальнейшего распада, и Пергам отделился.

Этот город славился знаменитыми садами Аттала Третьего, пергаментом – здесь его родина – и лучшей в мире библиотекой, не считая александрийской. Долгое время Пергам пытался сравняться с Александрией, а потом с тяжелым вздохом, словно усталый верблюд, что опускается на землю со своим грузом, подчинился Риму.

Теперь, лишенный былого могущества, он дожидался нашего прибытия.

Город в долине мы увидели издалека: сияющий белизной акрополь возвышался над равниной на шестьсот локтей. Мы остановили наших лошадей, чтобы полюбоваться открывшимся видом.

Наш соперник в борьбе за звание мирового центра мысли – вот все, о чем я могла подумать в тот момент. Было время, когда Пергам всерьез оспаривал у Александрии высокую честь: вслед за Афинами стать средоточием эллинских искусств, наук и философии. Увы, политика, власть и войны уготовили Пергаму иную участь. И только ли Пергаму? Что стало бы с Александрией, не будь двух мужчин – Цезаря и Антония – и одной женщины – меня? Какое счастье, что нужный человек родится в нужное время, в нужном обличье! Я молча возблагодарила Исиду: Египту ничто не угрожало, чего нельзя было сказать о Пергаме.

– Прославленный город, – сказал Соссий. – Я благодарю судьбу за возможность им любоваться.

– Думаю, что, если ты обречен находиться вдали от моря, этот Пергам – не худшее место, – хмыкнул Агенобарб.

Вступив в город, мы увидели прославленный центр врачевания Асклепия с его священным источником, лечебным сводчатым туннелем и больницей, где, помимо всего прочего, занимались толкованием снов. Петляющая дорога вела нас вверх по уступчатому склону – мимо гимнасиев, купален, святилища Геры и нижнего акрополя – к верхнему акрополю с его достопримечательностями и святынями: библиотекой, театром, алтарем Зевса и царскими дворцами.

Отцы города ждали нас – о, с таким нетерпением! – чтобы сопроводить в бывший царский дворец, ныне римское правительственное здание. С дороги высоким гостям предложили подкрепиться, и мы оказались на пиру. Столы ломились под тяжестью золотой посуды и горами снеди; впрочем, эти столы из металла и мрамора сломать было бы весьма затруднительно. Для утоления жажды нам предложили разлитые в серебряные кувшины изысканные вина с острова Лесбос, находившегося неподалеку.

Приглашенных было более двадцати человек: будущие консулы Соссий и Агенобарб, а также Деллий, Планк и городские магистраты Эфеса и Пергама. Их жены присоединились к нам, что оживило мероприятие, придав ему непринужденную атмосферу. Возможно, Антоний был прав, облекая серьезное политическое дело в столь блестящую обертку.

Со своего места я увидела, как он быстро осушил одну за другой несколько чаш – какая уж тут умеренность!.. Ну и вел он себя соответственно – раскованно и доброжелательно. Я напрягала слух, чтобы расслышать, о чем он говорит, и всматривалась в выражение лиц Соссия и Агенобарба, стараясь прочесть их мысли.

Разговор шел о триумфе Соссия в Риме: всего год назад он удостоился этой чести за изгнание парфян из Иерусалима, куда смог вернуться Ирод. Теперь он вернулся на Восток, и я не могла отделаться от мысли, что такой человек очень пригодился бы нам в Риме. Там мы нуждались в сторонниках, особенно столь влиятельных, покрытых военной славой, способных в какой-то степени послужить противовесом Агриппе. Однако сам военачальник, похоже, лучше чувствовал себя здесь, где имел больше влияния и власти, чем в столице. Это был человек с правильными чертами лица и уравновешенным темпераментом, что составляло резкий контраст с грубоватым и переменчивым нравом Агенобарба. Сейчас они оба подались вперед, внимательно слушая Антония, который (я явно это видела) пустил в ход свое знаменитое обаяние. Он улыбался, жестикулировал, смеялся, откидывая голову назад, по-дружески их подталкивал. Но они сохраняли сдержанность: плохой знак.

Я расслышала лишь несколько слов, произнесенных Антонием: «в новом году» и «само собой разумеется». Агенобарб хмурился и…

– Значит, сегодня после обеда нам предстоит увидеть комедию…

Проклятье! Деллию, возлежавшему рядом со мной, приспичило поболтать. Теперь мне придется отвернуться от Антония.

– Да, – ответила я. – Это «Самиянка» Менандра. День слишком хорош, чтобы омрачать его смертью и рыданиями, даже театральными.

Я успела разобрать слова Антония: «Я могу положиться на…» – когда Деллий ответил:

– Мы с тобой мыслим схоже, царица.

Он улыбался мне, будто имел в виду нечто большее.

– Потому что нам обоим нравятся комедии? – невинно уточнила я. – Менандр был любимцем Цезаря.

Это всегда удивляло меня. Должно быть, смех помогал Цезарю расслабиться, как вино – Антонию.

– Признаться, комедия – это не то, что приходит мне на ум при воспоминании о Цезаре, – сказал Деллий.

Теперь я увидела, что Соссий и Агенобарб, широко улыбаясь, угощаются нарезанными ломтиками пряными яйцами и оливками. Да. Очевидно, все прошло хорошо.

– Всемилостивая царица, – заговорил пергамский чиновник, сидевший по другую сторону от меня, – это твой первый визит к нам?

– Да, – кивнула я. – Хотя я давно хотела увидеть ваш легендарный город. Моего врача особенно интересовал Асклепион и сад Аттала, которого, наверное, уже не существует.

– Маленькая часть еще сохранилась, госпожа, и я счел бы за честь показать его тебе. Он находится недалеко от… библиотеки.

Ах, да. Библиотека. Это деликатная тема. Интересно, свитки уже забрали? А зияющие пустоты на полках с укором смотрят на библиотечных служителей. Ну что ж, если он не упомянул об этом, я тоже упоминать не стану. Таковы основы дипломатии.

– Я слышала, там есть статуя Афины, – сказала я.

Еще одна статуя Афины в Александрии мне не нужна.

После обеда гости отправились осматривать святилище Афины и алтарь Зевса, а нас повели в сад Аттала и библиотеку. Знаменитый сад ядовитых растений оказался гораздо меньше сада Олимпия. Его охраняли солдаты, но у меня сложилось впечатление, что ничего особенного здесь нет – все напоказ. Каждая клумба маркирована и снабжена табличкой, но я мало понимала в силу ограниченности познаний, а Олимпий, к сожалению, был далеко.

– Часть растений, увы, погибла, – сказал проводник. – Как ни странно, даже яды не бессмертны.

Он провел нас по тропкам, предупредив, чтобы никто не касался листвы или стеблей.

– Вот здесь растения, служащие противоядием.

– А они действуют? – спросил Деллий, по-прежнему державшийся рядом со мной.

– Некоторые, – ответил проводник. – Аттал испытывал яды на приговоренных преступниках, а потом давал отравленным противоядие. Иногда преступники выживали!

Библиотека в строгом мраморном здании была гораздо меньше, чем наша в Александрии. Интересно, думала я, каким образом сюда поместились двести тысяч свитков? Верный своему обещанию, проводник завел нас внутрь, показал читальный зал и знаменитую статую. Я собственными глазами увидела, что многие из гнезд для свитков пусты и печально взирают на немногочисленных читателей в главном зале.

Акрополь мы обходили под свист сильного ветра. Он располагался так высоко, что ветры, наверное, дули здесь целый год напролет, и зимой было очень холодно. Деревья гнулись, раскачивали ветвями, а моя стола струилась позади меня и надувалась, как парус.

Близилось время представления, и компания Антония встретила нас близ соседствовавшего с театром храма Афины. Об их приближении я узнала прежде, чем они показались: поднятый ими шум перекрывал свист ветра.

– Эй! Эй!

Антоний приблизился размашистым шагом, потрясая сделанным из сосновой ветки тирсом. Еще издалека я увидела, что он весел – и пьян. Спутники его тоже смеялись и дурачились: то ли он напоил их, то ли они подыгрывали ему.

– Театр зовет! – воскликнул он, собирая всех вокруг себя, словно веселый пастух свое стадо. – Давайте спускаться!

Когда мы обогнули окружавшую храм двухэтажную крытую колоннаду, в нишах которой стояли бронзовые статуи побежденных галлов, я ахнула: амфитеатр спускался вниз, к среднему уровню города, причем ряды скамей тянулись вдоль крутого, почти отвесного склона. Далеко внизу виднелась сцена, куда можно было просто свалиться с вершины.

В довершение всего Антоний закачался на краю – я так и не поняла, в шутку или всерьез – над откосом в шестьдесят локтей высотой. Я попыталась оттащить его от края, но он вырвался и шутливо замахнулся на меня жезлом.

Далеко внизу толпа потоком вливалась в театр и струйками растекалась по местам. Великолепная мраморная царская ложа находилась в первом ряду, то есть на самом дне, и я не представляла себе, как мы доберемся туда по этакой крутизне. Да и зачем, когда можно пойти в обход, спуститься по огибающей склон тропе и зайти в театр снизу.

Однако у Антония мое предложение вызвало лишь смех – слишком громкий.

– Что? Неужели бог не сойдет с этих высот?

С этими словами он перебрался на верхний ряд каменных сидений, перепрыгнул оттуда на другой, потом – на следующий.

– Ну, за мной!

Обернувшись, Антоний жестом призвал нас за собой, но наступил на край собственной тоги, споткнулся и стремительно покатился вниз. Все произошло так быстро, что трудно было уследить. Крутой уклон, угол и вес упавшего в совокупности ускорили падение. Деллий рванулся на выручку, как стрела, но скорость падения была несравненно выше. Однако Антоний успел стремительно раскинуть руки и благодаря своей недюжинной силе задержал падение, схватившись за край сидений. Инерция развернула его и швырнула уже не вниз, а в сторону, с треском приложив о спинку каменной лавки. Уж не разбил ли он себе голову?

Я устремилась вниз, но первым к неподвижной белой груде подоспел Деллий. Затем подтянулись и остальные.

Потом, медленно, как черепаха из панциря, из тоги высунулась голова Антония. Он огляделся по сторонам, все еще цепляясь пальцами за край сиденья, а когда разжал хватку, на камне остался кровавый отпечаток. Антоний потряс кистью руки, как будто она онемела.

Деллий склонился над ним, что-то сказал и помог подняться. На первый взгляд серьезных повреждений Антоний не получил – может быть, благодаря пышной тоге. Из-за нее он упал, она же и смягчила падение.

– Подходящее начало комедии! – промолвил он с деланной веселостью, чтобы успокоить окружающих.

В ответ раздались нервные смешки.

Я воздерживалась от слов, потому что за себя не ручалась. Впрочем, как ни была сильна моя злость, пережитый страх мало что от нее оставил.

Когда мы уселись, он сокрушенно сказал:

– Прости.

Я не ответила, и он добавил:

– Такое больше не повторится.

Моя рука, касавшаяся его руки, была липкой от крови.

Наконец я произнесла:

– Может быть, на обратном пути тебе стоит задержаться у храма Диониса на дальнем конце сцены и поблагодарить его за спасение.

Актеры, принадлежавшие к театральной гильдии Диониса, вышли на сцену со своими масками, и комедия началась. Но я почти не обращала внимания на представление.

– Тоги смертельно опасны, – говорил Антоний в ту ночь, когда порезы и ссадины были очищены и обработаны, – у меня ноги запутались…

– Антоний, – спокойно возразила я, – дело не в тоге.

Мы лежали рядом в спальне старого дворца, и ему никак не удавалось найти удобное положение.

– Все болит, – признался Антоний. Хмель давным-давно выветрился, он был совершенно трезв. – Как раз сейчас вино помогло бы унять боль, – промолвил он, но быстро добавил: – Шучу. Пожалуй, я извлек урок из сегодняшнего дня. Ты права, мне нужно быть умеренным. – Он вздохнул. – Правда, как я уже говорил, умеренность дается мне с наибольшим трудом.

Перед глазами у меня стояла картина его падения, она повторялась снова и снова. Я поежилась.

– Ты должен научиться этому, ради себя самого.

Я слышала со стороны свой голос, и он вовсе не нравился мне: голос строгой наставницы. И почему нам так трудно проявлять суровость к тем, кого мы любим, даже ради их пользы?

– Да, я понимаю. Октавиан использует это против меня.

– Дело даже не в Октавиане. Это опасно, и доказательство тому – сегодняшнее происшествие.

– Этот день был весьма успешным, – заявил Антоний, явно решив сменить тему. Он поерзал, заложил руки под голову и, поморщившись, продолжил: – Агенобарб и Соссий прочтут мое обращение к сенату, как только вступят в должность в следующем месяце. Они согласны, что мое дело должно быть представлено на рассмотрение Рима. Как удачно, что два консула, назначенные на этот год, – мои сторонники, мои солдаты.

– Значит, тебе удалось привлечь их на свою сторону?

– А тут и привлекать было нечего. Достоинства моего плана говорят сами за себя.

– Почему тогда ты так нервничал, что тебе потребовалось напиться?

Последовало долгое молчание.

– Хороший вопрос. Наверное, потому что дело очень важное. Я должен вернуть себе расположение сената. От этого зависит наше будущее.

Мое несогласие с этим утверждением было столь принципиальным, что я промолчала. Меня огорчало его настойчивое стремление действовать через сенат – это не могло дать ему ничего, что стоило бы иметь. Хочет он того или нет, но ему придется всего добиваться самому. Ему придется завоевывать это вопреки сенату. Но Антоний не был революционером – в отличие от своего соперника, умело скрывавшего имперские амбиции под республиканскими лозунгами.

Я закрыла глаза и заставила себя уснуть.

Кто мог предвидеть то, что произошло потом? Ни один астролог, ни один прорицатель не решился бы на такое предсказание. Иначе прорицателя подняли бы на смех.

Через три месяца сенат прибыл к нам.

Да, могущественные члены римского сената – во всяком случае, часть их – явились в Эфес, как беглецы, выброшенные из Рима Октавианом.

Агенобарб и Соссий примчались на быстроходной легкой галере, чтобы предупредить нас, и бегом устремились в дом, где мы сидели в атриуме, наслаждаясь прекрасной весенней погодой. Солнце искрилось прямо над головой на поверхности маленького квадратного бассейна с выложенным мозаикой дном.

– Император! – воскликнул Агенобарб с порога. – Нас изгнали из Рима!

Позади него стоял запыхавшийся Соссий – он бежал от самой гавани.

Мы уставились на них, как на привидения. Они должны были находиться за тысячу миль отсюда – возглавлять сенат, защищая наши интересы.

– Что? – Антоний вскочил, уронив с колен письма, которые читал. Одно из них скатилось в бассейн и с бульканьем затонуло.

– Благороднейший… благороднейший… Я не могу больше называть тебя триумвиром… – Соссий выглядел потрясенным.

Да, срок триумвирата официально истекал с новым годом, и его вряд ли можно было возобновить. Теперь Октавиан стал частным лицом – во всяком случае, с юридической точки зрения. Правда, Антоний все еще сохранял военное командование и свой восточный титул автократора.

– Пожалуйста, садитесь. – Антоний повел вел себя как предупредительный хозяин. – Угощайтесь.

Он сам выдвинул для гостей стулья, как будто это визит вежливости.

Они тяжело опустились на сиденья, расправляя тоги вокруг колен. Агенобарб кипел от гнева, его глаза сверкали над жесткой, как проволока, бородой.

– Ты не слышал об этом? – спросил он. – Ты не получил моих посланий?

Антоний покачал головой.

– Расскажи мне сейчас.

Агенобарб хмыкнул.

– Только суть или со всеми подробностями?

– Сначала вкратце, – сказала я.

Он наградил меня взглядом исподлобья и снова повернулся к Антонию. Но если он ожидал, что Антоний со мной не согласится, то был разочарован.

– В первый месяц нового года мне выпало председательствовать в сенате, – начал Агенобарб. – Я рассудил, что политический климат совершенно не благоприятен для чтения твоего послания.

– Но как иначе мог Рим узнать о нем? – вырвалось у меня.

Мне показалось, что Агенобарб превысил свои полномочия, взяв на себя решение придержать информацию. Принимать такие решения подобало нам, а не ему.

Он бросил на меня ядовитый взгляд, потом сухо продолжил.

– По отношению к твоей восточной политике враждебность была такова, что я почувствовал: даже упоминание о пожалованных тобой землях ухудшит дело. Октавиана в Риме не было. Я надеялся прозондировать почву, а уж потом выработать стратегию. Но он, – Агенобарб бросил взгляд на Соссия, – занял в следующем месяце трибуну и решил атаковать Октавиана в лоб, призвав провести голосование, осуждающее его. Один из трибунов наложил на это вето. И не успели мы понять, что случилось, как в сенате появился Октавиан в окружении вооруженных людей. Он стал грозить нам, запретил читать твое послание – даже ту часть, где говорилось о завоевании Армении, – и сказал, что вернется на следующий день и представит обвинения против тебя с письменными доказательствами и требованием наказания для «приспешников Антония». Дожидаться этого дня мы не стали, а отбыли из Рима, причем не одни. Октавиан объявил, что всякий, кто встанет на твою сторону, будет объявлен изменником и должен убраться из Рима немедленно, не дожидаясь заслуженной кары. Таких «изменников» набралось сотни три – примерно половина сената.

Антоний был ошеломлен. Он лишился дара речи.

– И где же находится истинное правительство Рима? – спросила я. – То есть какая половина сената правомочна с юридической точки зрения?

– Обе могут претендовать на легитимность, – пояснил Соссий. – Существует традиция: если сенат вынужден бежать из Рима, вся власть следует за ним. Правда, в данном случае немало сенаторов остались. Теперь в Риме нет правительства вообще! Срок триумвирата истек, сенат раскололся… – Казалось, он готов заплакать. – Мы плывем по воле волн в опасном море.

– Держи себя в руках! – рявкнул Агенобарб.

– Я не вынесу новой гражданской войны! – сокрушался Соссий. – Они длятся, длятся, и конца им не видно. Неужели Рим никогда не успокоится? Цезарь, Помпей, Секст, теперь ты и Октавиан – нет, нет! – простонал он. – Мы не выдержим еще одну.

– Нам придется, – отрезала я.

– Кому это «нам»? – прорычал Агенобарб. – Ты не римлянка.

– Нравится тебе или нет, но я уже давно накрепко связана с римской политикой. Хотя бы потому, что пятнадцать лет назад родила дитя Цезаря.

– Мне это не нравится! – парировал он.

Я была ошарашена – не его неприязнью, а подобной откровенностью.

– Бывают дни, когда мне это тоже не нравится, – промолвила я.

Антоний по-прежнему молчал, словно дар речи так к нему и не вернулся. Оба консула повернулись к нему в ожидании.

– Император, – проговорил Соссий, – скажи… что нам делать?

– Я не знаю, – признался Антоний. Вид у него был растерянный. – Куда нам девать всех этих сенаторов?

– Ты только и твердил: «сенат, сенат», – напомнила я. – А когда сенат сам явился к тебе, не заешь, куда его девать.

Может быть, это было жестоко с моей стороны, но я тоже расстроилась. Все так перепуталось. А Октавиан преподносил сюрпризы один за другим.

Сенаторы прибыли через несколько дней, сошли с судов и, нагруженные пожитками, двинулись в город.

Здесь, вдали от Рима, эти люди в большинстве своем выглядели обыкновенными стариками. Перенесенные в чужую среду, лишенные ореола власти, они утратили прежнее величие и превратились в заурядных иноземцев.

Их размещение стоило нам немалых трудов, а гостеприимным жителям Эфеса пришлось основательно потесниться.

Октавиан уже назначил двоих своих людей – Валерия Мессаллу и Корнелия Цинну – на вакантные должности консулов. Ряды позади нас сомкнулись. Наши консулы смещены, наши сторонники в изгнании. Оставался только один путь – начать боевые действия, победить Октавиана и вернуться в Рим с победой. Теперь другого выхода не было. Двенадцать лет после гибели Цезаря я ждала, когда же Рим признает его истинного наследника, а ложного низвергнет с престола. Ибо это был именно престол: римский трон, созданный Цезарем и предназначенный для его сына.

В Эфесе собрались военные силы. Теперь под началом у Антония были восемь эскадр из шестидесяти кораблей, с сорока кораблями поддержки и пятью разведывательными судами у каждой эскадры – почти пятьсот кораблей. В совокупности численность нашего флота доходила до ошеломляющей цифры в восемьсот судов. В первый раз после Александра вся морская мощь Востока находилась под командованием одного человека.

Канидий привел шестнадцать легионов из Армении, еще семь пришли из Македонии. Подвластные цари со всего Востока прибывали со своими войсками: Архелай из Каппадокии, Аминта из Галатии, Таркондимот из Амана, Митридат из Коммагены, Дейотар из Пафлагонии, Роеметалк и Садал из Фракии, Бокус из Мавритании, Ирод из Иудеи, Малх из Набатеи и владыка Мидии. В совокупности набралось двадцать пять тысяч воинов вдобавок к семидесяти пяти тысячам легионеров.

Не забыла ли я упомянуть, что вся подготовка осуществлялась за мой счет? Да, казна Египта покрывала расходы на содержание этой армии, так же как и флота, – в целом примерно двадцать тысяч талантов. Немалая сумма, если учесть, что содержание легиона в поле в течение года обходилось в пятьдесят талантов. Это превышало первоначальный долг моего отца Риму. В годы моего правления Египет добился такого процветания, что я, не отягощая народ поборами, могла распоряжаться суммами, какие прежде ложились на страну непосильным бременем.