Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

Проклятые насмешники!

– Может, вы желаете узнать подробности? – резко спросил я.

Тут в зале воцарилась гробовая тишина, которой едва ли удостаивался обычный оратор.

– Что ж, прекрасно! – зловеще бросил я.

«Ничего не рассказывай, – говорил мой внутренний голос, но его, подначивая, перебивал другой: – Нет-нет, расскажи все! Превзойди их пошлые ожидания и ввергни в остолбенение».

– Впервые узрев опавшие груди леди Анны на брачном ложе, я понял, что она далеко не молода, их вялость и дряблая рыхлость кожи ее живота так потрясли меня, что я потерял как желание, так и мужество для дальнейших исследований.

Теперь уж наверняка сбылись их самые смелые чаяния.

– Таким образом, мы оба получили знак свыше, – спокойно заключил я.

Передо мной лежали два набора документов.

– Вот эти бумаги, – сказал я, похлопав по лежавшей слева пачке, – должны быть доставлены леди Анне, ныне проживающей в Ричмонде. Учитывая иностранное происхождение королевы, у нее может возникнуть неоправданный страх из-за непонимания всех тонкостей нашего языка. Условия соглашения, господа, более чем щедрые. – Я упомянул вкратце о ее новом титуле, привилегиях и доходах. – Посему я поручаю вам, Брэндон, и вам, Уайетт, сегодня же передать королеве данные документы.

Не дав советникам времени опомниться, я взял в правую руку другую стопку листов.

– А вот эти бумаги касаются церковных дел, – заявил я. – Их следует представить на рассмотрение и одобрение конвокации. Разумеется, церковь Англии признает наш брак недействительным, освободив нас обоих для создания новых брачных союзов.

Я кивнул Кранмеру, и он, приблизившись ко мне, забрал документы. Ах, как же нынче все отличалось от волокиты времен Уолси и того папского судилища с Кампеджио! Какой ясной и простой стала процедура развода. Мы будем свободны еще до захода солнца!

Члены Совета вяло потянулись к выходу, некоторые нерешительно топтались у стола, всем своим видом показывая готовность выслушать мои вопросы или надеясь получить добавочные пояснения к сказанному. Пояснения? Я выразился куда как прямо и гораздо откровеннее, чем позволил бы себе любой здравомыслящий человек.

«И решился я на это ради Екатерины, – подумал я, – Ради нее я подверг себя унижению и насмешкам, стал притчей во языцех».

Однако власть любви безумна и жестока. Осознав, что у меня нет иного выбора, я – сгорая от стыда – принес ей жертвенный дар, чем прекрасно доказал мою преданность.

XXVIII

Теперь оставалось ждать сообщений от Брэндона и Уайетта. Через несколько часов соглашение будет подписано… Некогда грандиозный, королевский развод превратился в скромное семейное дельце.

Я сбросил парадное облачение (приличествующее для обращения к Тайному совету) и, оставшись в батистовой рубашке, мгновенно почувствовал облегчение. Июньское солнце поднялось уже высоко и приятно согревало воздух. Нет, я не в состоянии сейчас торчать в душных покоях, занимаясь разбором государственных документов и прочей корреспонденции, требующей срочных решений и ответов. Мне захотелось выйти и немного прогуляться по садам Хэмптон-корта. Уолси уделял здешним цветникам такое большое внимание, что даже нанял садовника. Анна (проклятая изменница) высаживала на клумбы луковичные цветы в ту затянувшуюся весну, что она провела в Хэмптоне. А я не мог заставить себя присоединиться к ней и испытывал отвращение при одной мысли, что она будет рядом. Должно быть, нынче сады Хэмптона великолепны. И сегодня я был склонен проверить, так ли это.

Покинув апартаменты, я спустился по ступеням крыльца и вскоре добрался до площади около Зеленого лабиринта. Лабиринты считались желательной и даже необходимой забавой. Их устраивали в каждом дворцовом саду, дабы юноши и девушки, проплутав как минимум четверть часа в поисках выхода (что также предоставляло им дополнительную тему для разговора), могли заодно незаметно справить нужду. Но сейчас я не испытывал потребности в лабиринте. Кивнув охраннику и его помощнику, я пошел в южную сторону, к Хэмптонским садам, где были разбиты прекрасные аллеи.

Возле самого дворца находился таинственный сад, окруженный кирпичной стеной. Я частенько поглядывал на эту преграду со своего балкона, но так и не удосужился выяснить, что же скрывается за ней. Я знал лишь то, что это место всегда освещено солнцем.

Открыв калитку, я замер от восхищения. Моему взору предстали изящные клумбы розовых кустов, покрытых таким изобилием разнообразных по цвету и размеру цветков, что казалось удивительным, как их тонкие стебли выдерживают собственный вес. Южную и западную стены столь плотно увивали розы, что кирпичи полностью скрывались за массивными цветочными гроздьями. Ограда представляла собой сплошной розово-зеленый ковер. Передо мной сияли все оттенки палитры между красным цветом и белым. Пытаясь объять взглядом это многообразие, я вдруг осознал, что понятие «розовый» перешло из области прилагательных в область чувственного восприятия.

Не желая нарушать очарование, я медленно приблизился к пестрой благоухающей шпалере. При ближайшем рассмотрении обнаружились тонкие переходы в цветовой гамме этих чудесных цветов, например белизна варьировалась от снежной до матово-кремовой. Различались и шипы. Одни торчали, как пирамидки с сильно изогнутым кончиком; другие выглядели тупыми или прямоугольными, словно им вовсе не свойственно было пронзать чью-то плоть. А вьющиеся растения, как я заметил, были еще более миролюбивы. Дотронувшись до одного шипа, я ощутил его податливость. От кирпичей обращенной к югу стены исходили волны горячего воздуха. Здесь стояла жара, словно в мусульманских странах – где и родилась, согласно древним легендам, роза.

Между кустами виднелась сгорбленная спина старого садовника, он таскал за собой кожаный мешок с навозом и подкармливал корни растений. Я подошел поближе. На клумбах росли цветы еще более тонких и сложных оттенков, окраска их менялась от пронзительно-алого до спокойного перламутрового тона. На трех кустах, подкормленных садовником, цвели розы с желтоватой сердцевиной, а на концах лепестки горели ярко-красным цветом.

– Господин садовник! – приветливо сказал я.

Он медленно разогнул спину. Передо мной предстал древний старец. Иссохшее лицо затеняла широкополая шляпа. Глаза прятались в глубоких морщинах. Несмотря на преклонный возраст, на недостаток слуха он не мог пожаловаться.

– Да?

– Давно вы выращиваете такие чудесные цветы?

– Да. Уж лет двадцать. – Он махнул рукой на яркий ковер из роз. – Я начал заниматься этим розарием, когда под стенами темнели первые ростки. Один сорт нам доставили из самого Иерусалима. У него алые цветки. Мы называем его «Кровь Спасителя».

– Расскажите мне, – попросил я, – каких оттенков бывают розы. Наверное, не только красные и белые?

Поддернув штаны, он шагнул с клумбы на аллею.

– В дикой природе растут как раз только красные и белые, – ответил он. – Но их можно скрещивать, получая другие расцветки. К сожалению, не удается получить двухцветную розу. Увы, никак не выходит.

Он, видно, решил, что я буду недоволен, не обнаружив в его хозяйстве совершенной «розы Тюдоров», как на резных гербовых украшениях, где лепестки снаружи красные, а внутри белые.

– Но вот из такой розы, – я показал на цветок с желтоватой сердцевиной, – вы смогли бы вывести желтый сорт?

– Я пытаюсь, – пожав плечами, сказал он. – Уже почти десять лет. Но почему-то на наружной стороне лепестков упорно появляется краснота! Однажды я подумал, что добился успеха. Могу показать вам. Я сохранил те цветы. Они желтые с еле заметными красными прожилками на кончиках. Но на следующий год эта роза опять выдала красный цвет! – огорченно воскликнул он.

Старик поковылял к крытому соломой садовому домику, притулившемуся у стены в уголке цветника. Вскоре он вернулся с листом пергамента, на котором лежал плоский засушенный цветок.

– Вот она, моя желтая роза, – с унылым видом произнес он.

Действительно, она была почти золотой. Какая жалость!

– Да, – посочувствовал я, – вы почти достигли задуманной цели. Можно мне взглянуть на ваше хозяйство?

Он кивнул.

На столах в садовом домике за рядами горшков были разложены черенки растений. Множество отводков и саженцев у старого садовника соперничало с ворохом государственных бумаг, требующих моего внимания. В этой хижине он был монархом, а я – всего лишь любопытным простаком и просителем.

– А как насчет розы без шипов? – вдруг спросил я. – Если можно добиться изменения цвета, то, наверное, не стоит труда вывести сорта с разными стеблями, цветоножками, листьями и прочими частями растения, в том числе шипами?

– Как же без шипов, ваша милость, – сказал он, помотав головой, – эдак растение останется без защиты. Они бывают зелеными или буроватыми, острыми или тупыми, но, по моему опыту, появляются на стебле всегда.

– А как вы думаете, можно вырастить цветок с крошечными безопасными шипами?

– Не знаю, никогда не пробовал.

Ах, до чего же тупы простолюдины. Хотя тугодумие служит им своеобразным щитом.

– В общем, попытайтесь! – сказал я. – Я щедро отблагодарю вас за выведение сорта без острых шипов.

Я подошел к нему ближе и поймал его озабоченный взгляд.

– Это очень важно для меня, – прибавил я, – мне нужна ваша помощь!

– Я постараюсь, ваше величество.

– Много ли времени может для этого понадобиться?

– Я не знаю, – сразу встревожившись, растерянно ответил он. – Это уж как Господь пожелает. Вот я уж думал, что вывел желтую розу… – он опять кивнул на засушенный цветок, – но на будущий год она вновь покраснела.

– Понятно-понятно, – бросил я, рассеянно оглядываясь вокруг.

– К тому же у нас долгие зимы. И нам не остается ничего другого, как только ждать весны.

Зима… Ожидание… Ох как это знакомо.

– Делайте все возможное, – сказал я. – Человеческие старания в конечном счете всегда дают хорошие плоды.

Я покинул хижину садовника и вышел в залитый солнцем розарий. Должно быть, Брэндон уже в Ричмонде и Анна читает мои предложения…

– А пока возьмите вот это, – сказал садовник, догоняя меня, и вручил мне глиняный горшочек с небольшим цветком.

Благодаря опыту старика и хорошо удобренной почве бутон уже начал открываться. Коснувшись стебля, я склонил голову, чтобы вдохнуть нежный цветочный аромат. Но в нос мне бросилась омерзительная вонь. От моих пальцев все еще несло найденной у Кромвеля мазью, несмотря на тщательное мытье рук и на довольно продолжительное время, прошедшее после ночи.

Вздрогнув от отвращения, я резко отдернул руку, непроизвольно разжал пальцы, и выпавший из них горшочек разбился.

Ах! Как же я неловок…

Старик, конечно, обиделся. Опустившись на колени, он начал собирать черепки. Но он все-таки выведет для меня розу без шипов. Он должен. Ведь ему приказал сам король.

– Простите меня, – сказал я. – Это досадная случайность.

Вытирая руки носовым платком, я быстро удалился.

Жуткий запах. Зловоние кромвелевской подлости. Он осквернил даже этот день. Вернувшись в покои, откуда мне так хотелось вырваться на волю, я приказал вызвать Калпепера. Его не смогли отыскать. Что ж, дам поручение пажу. Я должен немедленно встретиться с Кранмером и рассказать ему о том, что произошло нынче ночью. Розы были забыты.

Как сообщил паж, Кранмер не поехал в Ламбет после заседания Тайного совета. Сейчас он проводил с прелатами заседание, где обсуждались мое заявление и прочие вопросы, связанные с теологией и библейскими переводами. Когда я ворвался в дверь, Кранмер сидел за полированным дубовым столом в окружении сведущих церковников. Представляю удивление благочестивого собрания! Перед почтенными отцами лежали все имеющиеся в наличии английские переводы Писания: Достопочтенного Беды[116]116
  Бенедиктинский монах из Нортумбрии, живший в VII веке.


[Закрыть], склонного к ереси Уиклифа и Тиндейла, а также Ковердейла и Мэтьюса[117]117
  Псевдоним Джона Роджерса, протестантского богослова, редактора и издателя. В 1555 году сожжен как еретик.


[Закрыть]. Священные откровения Господа выворачивались тут, как преступник на дыбе.

Я решительно прошел по залу, сделав почтительный жест в сторону священных книг. Прелаты повскакивали из-за стола, от растерянности рассыпав лежавшие на коленях свитки.

– Господа, мне приятно видеть, что даже в такой чудесный июньский день вы усердно трудитесь над Словом Божьим. Господь, несомненно, вознаградит вас небесным блаженством, – с улыбкой произнес я.

Моя улыбка не нашла отклика. Святые отцы боялись, что я явился с проверкой.

– К сожалению, мне необходимо ненадолго лишить вас общества архиепископа Кентерберийского, – продолжил я, призывно протягивая руку к Кранмеру. – Но я обещаю скоро вернуть его вам.

– Продолжайте работу, – распорядился Кранмер. – Пожалуйста, постарайтесь подобрать как можно больше синонимов для слова «ангел» в главах о Воскресении. Я буду вам весьма признателен.

По-прежнему никто не улыбался.

– Пойдемте, Томас, – тихо сказал я, кладя руку ему на плечо.

Когда мы вышли из зала и свернули в ближайший коридор, я остановился и отпустил его.

– Простите за внезапное вторжение, – извинился я, – но необходимо срочно разобраться в крайне серьезных делах.

Кранмер в ответ лишь помотал головой, словно внезапно разбуженный человек, пытающийся стряхнуть остатки сна.

Мы пришли в мою укромную малую гостиную, где можно было поговорить со всей откровенностью, не опасаясь чужих ушей. Да, как же хорошо знакомо мне это убежище со стенами, обшитыми дубовыми панелями, в мою память врезались все их прожилки и неровности! С каким удовольствием я обсуждал бы дела в более уютном месте… но лишь сюда не могли добраться шпионы Крама.

– Томас, Кромвель стал изменником… связался с еретиками.

Рослый архиепископ молча смотрел на меня. Его голубые глаза излучали невозмутимое спокойствие.

– Уверяю вас, прошлой ночью я получил доказательства!

Я поведал ему о своих сомнениях, страхах, дурных предчувствиях и, наконец, о хранении изменнических книг. Кранмер по-прежнему стоял передо мной, недвижимый, как древнеримская статуя правосудия. Казалось, архиепископский сан придал ему еще больше здравого смысла и благоразумия.

– Итак, у нас появился анабаптистский мятежник! – после долгой паузы воскликнул он.

– Безусловно. Даже не знаю, как давно он связался с ними.

Неужели он стал предателем в те времена, когда поил меня шербетом? О нет, вряд ли! Тогда мы были добрыми союзниками.

– Еретики хотят с его помощью развратить моих подданных.

– А я доверял ему, ваша милость, – едва не плача, выдавил Кранмер. – Вы тоже. Я полагал, что в нем живет истинная любовь к Богу, почитание Христа. О Владыка Небесный, если нельзя верить даже ему, то кому вообще можно?

Сам Господь вложил в его уста такие слова, но в тот момент от волнения я не обратил на них внимания, поглощенный необходимостью покончить с Кромвелем.

Да, он будет арестован по обвинению в государственной измене… пусть только закончится этот мучительно долгий день. Как только разрешится щекотливое брачное дело с Клеве и Анна согласится написать своему брату, услуги Кромвеля мне больше не понадобятся.

Дневная жара спала и уже подступили сумерки, когда вернулись два моих посла. Оба выглядели усталыми, а их наряды изрядно запылились. Но это не страшно. Это даже хорошо. Значит, что они успешно выполнили задание. Где-то среди беспорядочной массы свитков, которые придворные прятали под плащами (отчего казалось, под ними скрываются ветвистые оленьи рога), должны быть желанные подписи и печати.

– Итак? – спросил я, поднимаясь с кресла.

– Она согласилась, ваша милость, – выдохнул Брэндон, извлекая и протягивая мне документы.

Взяв их, я с ребяческим нетерпением сразу взглянул на подпись: «Анна, принцесса Клевская».

– Хвала Спасителю! – пробормотал я.

Спохватившись, я предложил моим посланцам присесть и подкрепиться. Для них этот день прошел не менее мучительно, чем для меня. Они поблагодарили меня и устроились за столом. Деловитый паж принес чаши с водой, чтобы прибывшие могли ополоснуть руки.

– Королева… леди Анна… с трудом перенесла это известие, – приглушенным голосом сообщил Уайетт, вытирая салфеткой пальцы.

Ничего удивительного. Она ведь полюбила меня и думала, что до конца дней останется английской королевой.

– Понятно, я очень сочувствую ей, – сказал я, не погрешив против истины.

Да, неразделенная любовь мучительна. К тому же обидно лишиться высокого положения, каковое считаешь своим по праву.

– Увидев нас издалека за садовой изгородью, она упала в обморок, – добавил Брэндон.

Лишилась чувств? Невероятно! Нет, какие глупости?! Не могла же она забеременеть, не познав мужчину, как Дева Мария. Нет, что за фантазии приходят мне в голову? Должно быть, она потеряла сознание от любви, от безнадежной любви.

– Бедняжка, – вздохнул я.

– Она решила, что мы привезли ее смертный приговор, – пояснил Брэндон. – Подумала, что ее заключат в тюрьму, осудят и казнят.

Я пренебрежительно усмехнулся.

– Право, ваша милость, она жутко перепугалась. Ведь вы с самого начала показали, что не в восторге от ее внешности и лишь вынужденно согласились на брак, а потом отослали ее одну в Ричмонд. Она не глупа. Я уверен, ей отлично известна история Анны Болейн. Ссылка, опала… Все повторилось.

– За исключением того, что она не обзавелась любовниками! – запальчиво вскричал я. – Вдобавок она не ведьма! И не собиралась убить меня! Неужели вы считаете эти отличия несущественными?

– Нет-нет, конечно, – пробормотал Уайетт.

– Конечно, хвала небесам, – вторил ему Брэндон. – К тому же леди быстро пришла в себя.

Да, хвала небесам, а также ее крепкому телосложению и натуре.

– Судя по ее виду, она с большой охотой согласилась на все предложения. Не прошло и получаса, как леди Анна превратилась в весьма жизнерадостную особу, и, поверьте, веселилась она от души.

Веселилась? Осознав, что потеряла мужа? Мне вспомнилось, как терзалась Екатерина, с каким упорством она продолжала считать меня своим супругом.

– Она послала вам знак своего согласия.

Брэндон достал бархатный мешочек и извлек оттуда ее золотое обручальное кольцо.

– Ладно, ладно, – растерянно произнес я.

Итак, Анна согласна. Я свободен.

– Завтра я пошлю ей цветы из здешних садов, – пообещал я, махнув рукой в сторону потемневшего окна.

– В Ричмонде тоже прекрасные сады, – заметил Брэндон. – Теперь они принадлежат ей.

Он насмешливо приподнял бровь. Да, мы с ним давно знакомы, но не слишком ли он бесцеремонен?

– Главное – внимание, – бросил я, пожав плечами.

* * *

Все оказалось правдой. Анна действительно легко отпустила меня и с удовольствием приняла титул любимой сестры короля. В итоге, потеряв жену, я приобрел сестру. На следующий день она прислала мне цветы и вместе с букетами ромашек, ирисов и лилий передала черновик письма к своему брату, герцогу Клевскому, чтобы я одобрил послание перед отправкой.

Мой дорогой и горячо любимый брат, примите выражение моего самого искреннего почтения!

Учитывая, что Вас, мой добрый брат, может огорчить известие о недавнем разводе между его величеством, королем Англии, и мной, я хочу лично уведомить Вас об этом, дабы Вы не обманулись, читая превратные и поверхностные доклады. Ради этого я написала письмо, из которого Вы узнаете о подлинно произошедших событиях. Уверяю Вас в том, что все благородные лорды и простые подданные Англии пожелали, чтобы его королевское величество передал дело о нашем брачном союзе на рассмотрение святого духовенства…

Я добровольно согласилась со всеми предложениями, и по завершении судебного разбирательства конвокация подтвердила и одобрила мое решение. Если будет на то Божья воля, я намерена остаться в этом королевстве.

Герцогиня Клевская, урожденная Клеве, Гулик, Гелдре и Берг, ваша любящая сестра Анна.

Чудесно. Письмо должно убедить его. Герцог не затеет ссоры. Я заменил «добровольно» на «с удовольствием» и, зачеркнув «решение», вставил над ним «согласие».

Но в целом все было хорошо. Ах, как же Анна порадовала меня!

Теперь предстояли неприятные хлопоты. Надо разобраться с отставкой и осуждением Кромвеля, до недавнего времени моего верного подданного, переметнувшегося на сторону еретиков.

* * *

Его арестовали по моему приказу, когда он явился на заседание Тайного совета. Перед этим на улице ветер сорвал с него бархатную шляпу. Поскольку Кромвель занимал самое высокое положение среди советников, то по традиции его спутникам следовало почтительно обнажить головы. Но никто из них даже руки не поднял.

Кромвель начал догадываться.

– Должно быть, надвигается ураган, который выставит напоказ мои седины, а ваши шляпы не тронет, – заметил он громким и ясным голосом.

Они стояли вокруг него, потупясь и храня молчание. Кромвель помрачнел и двинулся дальше.

Едва он вошел в зал, к нему направился герцог Норфолк, уже уставший мысленно репетировать порученную ему миссию.

– Милорд, согласно приказу короля, я должен арестовать вас по обвинению в государственной измене.

Тут же растеряв все свое спокойствие, Кромвель оказал отчаянное сопротивление. Он вырвался из рук двух парламентских приставов, которым было приказано отвести его в Тауэр. С возмущенным криком он отбивался от стражей, размахивая кулаками. Утихомирить его удалось лишь с помощью четырех гвардейцев.

Я с содроганием вспоминаю об этом.

– Он вел себя как одержимый, – заикаясь, произнес Кранмер.

Час от часу не легче. Крам едва не сбежал! Я с отвращением посмотрел на подавленного прелата. С чего бы архиепископу Англии дрожать перед выходками дьявола? На чью же защиту может положиться простой мирянин, если верховный пастырь пребывает в таком страхе перед нечистой силой?

– Он впал в неистовство оттого, что провалил тайную миссию, – спокойно ответил я. – Можете не сомневаться, в Тауэре Сатана будет нашептывать ему целые трактаты. Мой совет: не читайте медоточивых, лживых и крамольных писем. Попомните мои слова, он будет посылать их нам обоим. Уничтожайте их, не открывая.

Кранмер, точно лунатик, бродил по моему кабинету.

– Люди возрадуются, – наконец заявил он.

– Да, давно следовало доставить им эту радость.

Мне вспомнилось, как пылко мятежники «Благодатного паломничества» требовали казни Кромвеля. Возможно, их действительно направлял Святой Дух. В некоторых требованиях. Но далеко не во всех. Подойдя к Кранмеру, я положил руку ему на плечо. От неожиданности он шарахнулся к окну.

– Война света и тьмы весьма кровопролитна, – сказал я, желая утешить его.

С тупой сосредоточенностью он вглядывался в садовые угодья, словно ожидал увидеть там толпы паломников.

– Вы изучили документы по Клевскому делу? – поинтересовался я.

– Да, ваша милость. И подписали их. Церковный суд, согласно обоюдному признанию сторон, установил изначальную недействительность королевского брака. По высочайшему распоряжению, ныне здравствующий монарх объявлен холостяком, а его сестра – незамужней дамой, дабы каждый из вас мог заключить новый союз. (Он разумно не добавил «в очередной раз».) Народ мечтает, чтобы вы выбрали себе достойную жену, – продолжил он, – а члены парламента даже готовят прошение на ваше имя, дабы вы осчастливили Англию новым брачным союзом. Во имя процветания королевства и к радости ваших подданных.

О любезный мой парламент. С какой радостью я исполню его просьбу, ведь об этом я мечтаю больше всего на свете!

Спустя два дня мне действительно прислали прошение: народ молится о том, чтобы «король Генрих, собрав все силы его высокой души, воспылал любовью к благородной и плодовитой особе, которая подарит его величеству и всему королевству много здоровых наследников».

* * *

Парламентский закон о конфискации имущества и лишении прав описывал Кромвеля как «коварного и порочного изменника, вероломного лицемера и лжеца», злоумышлявшего против короля. Предателю предъявили многочисленные обвинения, но самым ужасным сочли то, что он «распространитель мерзких еретических трактатов, при попустительстве коего еретики читали свои проповеди и избегали наказания». Свидетели утверждали (значит, многие знали о его ереси и просто боялись признаться и уличить его!): Кромвель говорил, что лютеранин Роберт Барнс[118]118
  Английский епископ и проповедник лютеранства, был сожжен на костре и позднее причислен к лику святых мучеников.


[Закрыть] – приговоренный к сожжению еретик – проповедует истинное учение, и заявил: «…а если король со всеми его подданными отвратится от оного, то я… готов один бороться за правду с мечом в руке против него и всего мира».

Вдобавок, узнав, что лорды высмеивали его низкое происхождение, Крам, говорят, возмущался и угрожал: «Если эти спесивцы не воспринимают меня всерьез, то я устрою для них невиданный в Англии дурацкий прием, который надолго заткнет им рты», – доказывая тем самым, что обладает тайной властью в правительстве, превосходящей могущество знати, включая Норфолка.

Кромвеля казнили по обвинению в государственной измене 28 июля 1540 года. Сбылись мои предвидения, ибо, сидя в Тауэре, он разослал множество писем. Несомненно, они были на редкость убедительными, какими их мог сделать только сам дьявол, способный наделить магической силой самые обычные слова. Я не осмелился прочитать послания Крама, позволив дознанию идти своим ходом. Конец моего бывшего советника предопределили его собственные деяния. Ведь именно он ввел такие новшества, как осуждение заключенных без законного адвоката, заключение в тюрьму без возможности оправдания, лишение всех прав без законного осуждения, приговор без апелляции. Его жестокость по отношению к другим стала ловушкой для него самого.

Будучи простолюдином, он не мог рассчитывать на последние привилегии вроде казни на зеленом лугу Тауэра, аристократического эшафота или заказного французского палача с мечом.