Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

– Может быть, он просто верен тебе, – торопливо заметила я.

Мне не хотелось сейчас ничего слышать о судьбе и предзнаменованиях. Даже о добрых предзнаменованиях – тут слишком легко ошибиться. А ошибок, просчетов, неверно понятых фактов уже слишком много. Нет, обойдемся без предсказаний.

– Даже верные слуги не спешат в горящий дом, – говорил Антоний. – Или на борт горящего корабля.

– Возможно, он застрял здесь, в ловушке, как и все мы, – предположила я.

– Госпожа, – подал голос Ханефер, – порой будущее раскрывает себя, как гость на пиру. В такие моменты мы соприкасаемся с самим временем и не имеем возможности повернуть прочь от того, что нам открыто.

– Он говорил мне, что вблизи от Октавиана мой деймон, дух моей судьбы, омрачается его тенью, – припомнил Антоний. Я тоже это помнила из донесений Олимпия. – И ты был прав, старый друг. Стоило Октавиану высадиться в Греции… – Голос его прервался. – Но раньше, шесть лет подряд, все шло хорошо. И когда мы уберемся из этого злосчастного места…

Незавершенная фраза прозвучала как вопрос.

Ханефер, однако, молчал так долго, что Антоний спросил открыто:

– Мы ведь уйдем отсюда, не так ли?

Как это печально: он хотел, чтобы его убедили не в будущей победе, а в том, что можно спастись!

– Часть – да, уйдет, – медленно ответил Ханефер. – А часть останется здесь.

– То есть часть армии? Или часть флота?

– Звезды говорят «отчасти», – ответил астролог. – Более точных сведений нет.

– Часть – меня? – настаивал он. – Часть моего тела, моих войск? Ты должен распознать это.

– Речь идет о кораблях, – вмешалась я. – Мы сами сжигаем часть кораблей, и им отсюда уже не уйти. Кроме того, немало людей, солдат и гребцов, умерли от болезней. Они тоже останутся здесь навеки.

Я бросила на Ханефера сердитый взгляд. Глупый старик, что бы ни высмотрел он среди звезд, лучше держать это при себе! Сейчас уже поздно что-то менять, а значит, от его предсказаний никакого толку, кроме лишнего беспокойства.

– Нет, госпожа, – настаивал астролог. – Речь не об этих кораблях. Они уже горят и принадлежат не будущему, а прошлому. Это…

Неожиданно на меня снизошло великое понимание: наверное, боги дразнят нас, приоткрывая завесу тайны и увлекая навстречу року. А когда мы приходим к печальному концу, они смеются. Мы их забавляем. И если мы терпим неудачу, следуя собственным представлениям, этим можно гордиться: во всяком случае, мы не были игрушками ни в чьих руках. Несмотря на пресловутые ошибки, просчеты, дезинформацию, здесь есть природная человеческая отвага, и она сходит на нет, когда люди начинают ждать неких потусторонних указаний. Нет уж, мы победим или проиграем, но это будет наша победа и наше поражение!

– Довольно. Мы не станем тебя слушать! – заявила я астрологу, взяла Антония за руку и повлекла прочь. – Пойдем. Пойдем в наш шатер.

В шатре стояла удручающая духота и не было спасения от мух: казалось, их число удваивается каждую ночь. Гадкие черные твари изводили нас, заставляя спать под сетками, и даже при этом будили, налетая на ткань, словно маленькие стрелы.

Зарево горящих кораблей окрашивало стены шатра багрянцем, а мечущиеся на его фоне черные тени наводили на мысль о царстве Гадеса.

– Мне вспомнился один храм, мимо которого мы проходили в Парфии, – сонно пробормотал Антоний. – У них есть особый бог, повелевающий легионами мух… забыл, как его зовут. Он злой, по его приказу тучи насекомых устремляются в атаку…

– Должно быть, ты разгневал его, – сказала я. – Он, наверное, преследовал тебя всю дорогу из Парфии. Тебя и твоих людей.

Я говорила в шутку, но что, если это правда? С нами было немало ветеранов парфянского похода; не их ли преследовали насекомые? Правда, я в Парфии не была, но тоже чувствовала себя больной и загнанной. Здешняя земля заключала в себе какое-то противоестественное зло.

– Ты разрушил храм? – спросила я.

– Я… помню только, что рассматривал резьбу. Пожалуй, да… На обратном пути. В нем засели лучники, которые по нам стреляли.

Значит, они разрушили храм повелителя мух? Я предпочла бы другой ответ.

– Как же его звали? Попытайся вспомнить. Мы попробуем умилостивить его, пообещаем воздвигнуть ему храм в Александрии.

– Нет, не помню, – махнул рукой Антоний. – Мне и в голову не приходило, что это имеет значение. – Он приподнялся на локте. – Я и сейчас так не думаю. У тебя просто воображение разыгралось. Летом в военных лагерях всегда полно мух, и никакой бог… – Он неожиданно рассмеялся. – А ведь вспомнил, надо же! Асмодей – вот как его зовут.

Асмодей. Да, я слышала об этом далеком восточном боге, таком же злобном, как Ма или Кали. Ну что ж, если наступит улучшение… после того, как мы спасемся.

Антоний отвернулся, и по его дыханию я поняла, что он спит. А вот ко мне сон не шел: я лежала, изнывая от жары, и меня донимали атакующие полог насекомые.

Я чувствовала, что, пока Антоний спит, наверху схватились между собой боги. Хорошо бы Цезарь явился, разогнал их и дал нам накануне сражения какой-то знак, как было при Филиппах. Однако я чувствовала, что он покинул меня, словно потерял всякий интерес к земным делам. Возможно, теперь Цезарь стал настоящим богом, утратил все черты смертного, все прежние привязанности.

А смертный Антоний крепко спал.

Рано утром к нам в шатер явился Канидий и объявил:

– Деллий перебежал к Октавиану.

Еще не очнувшийся от сна Антоний потряс головой. Его глаза были пустыми.

– Стало быть, сбежал.

Это все, что он смог сказать. Потом он глубоко вздохнул, словно взваливал на спину еще один тяжелый мешок, и добавил:

– А ведь ему известны все наши планы.

Я сгорала от ярости так, что от меня едва не сыпались искры. Он наверняка давно замыслил измену, но дожидался последнего военного совета, чтобы явиться к Октавиану не с пустыми руками, а с ценной информацией. Я не сомневалась в этом, словно он сам мне признался.

– Вероломный предатель!

– Теперь Октавиан все знает, – промолвил Антоний. – Ему известно даже то, что обсуждалось на тайных военных советах. – Он покачал головой. – Надо же, Деллий… Мой помощник, мой спутник.

Он повернулся ко мне.

– Я даже посылал его за тобой. Очень давно.

– Забудь! Забудь! – вскричала я, считая, что предаваться сентиментальным воспоминаниям, да еще в присутствии Канидия, неуместно. – Вычеркни его из памяти, сотри его имя, даже намек на него. Он должен перестать существовать. Его никогда и не существовало!

– А он тогда вернулся и доложил: ты сказала, что в Тарс не поедешь, и я…

– Говорю тебе, ни слова о нем! – вскричала я, уже не обращая внимания на Канидия. – Не пятнай свои воспоминания именем этого низкого существа!

– Канидий, – промолвил Антоний бесстрастным голосом, – ты можешь объявить, что я передам войска Деллия под командование одного из трибунов. – На его лице появилась кривая улыбка. – Это не имеет значения… Не имеет значения. Сейчас он, должно быть, пишет отчет для нового хозяина. А мне отчеты не нужны. Нет, никаких отчетов!

Он хлопнул Канидия по плечу и вместе с ним направился к выходу из шатра.

Когда он откинул полог, внутрь ворвался яркий свет. Я увидела, что над останками погибших кораблей еще поднимаются клубы дыма, пачкая ясное голубое небо грязными чернильными пятнами.

– Мой друг, – промолвил Антоний, вновь уронив полог и обернувшись. – Мой друг сбежал.

Он помолчал и добавил:

– Не думаю, что пошлю его сундуки ему вдогонку.

– Неужели и Зевс против нас? – вскричал Антоний, увидев на западе вспышку молнии.

На горизонте, всегда ясном, появился темный вал грозовых туч. Он разрастался и заполнял небо на наших глазах.

Оставшиеся корабли – всего двести тридцать, включая шестьдесят египетских, – принимали легионеров, вооруженных и готовых к бою. Мы приказали взять на борт паруса, что породило смущение не только среди солдат, но и среди командиров. Паруса никогда не используются в морских сражениях: они усложняют маневрирование, ставя его в зависимость от ветра, и занимают много ценного в подобной ситуации места. Зная это, Антоний накануне поздно вечером собрал в последний раз группу доверенных командиров и раскрыл им наш план. Не посвятили в него только Деллия, поскольку не хотели и не могли продолжать споры, а он, без сомнения, попытался бы задержать свое отбытие.

План был таков: мы намеревались спасти столько кораблей, сколько удастся, и взять курс на Египет, воспользовавшись благоприятным дневным ветром. План простой, но нелегкий в осуществлении. Чтобы благополучно обогнуть массив Левкаса, мы должны отойти достаточно далеко от берега раньше, чем попутный ветер наполнит паруса и понесет нас в нужном направлении. Для этого необходимо прорвать установленную Агриппой блокаду.

Хуже всего будет, если Агриппа сумеет навязать нам сражение на полпути в открытое море и атакует нас до того, как паруса поймают ветер. Лучше всего – если мы проведем его и заставим думать, будто он сам выманивает нас в море, соблазняя возможностью выбрать место для битвы. Это представлялось возможным, ибо численное преимущество противника лучше всего использовать именно в открытом море, где есть простор для маневра. Агриппа ведь не знает, что, удалившись от берега, мы собираемся не сражаться, а поднять паруса и сбежать. На веслах его судам за нами не угнаться.

Беда в том, что погрузить паруса на борт так, чтобы никто не заметил, было невозможно. Агриппа мог прознать об этом, насторожиться и преградить нам путь на морской простор.

– Мы разделимся на три эскадры, – сказал Антоний. – Три римских составят первую линию, египетские будут следовать позади. Публикола и я командуем правым крылом, Соссий – левым. Центр берут на себя Инстий и Октавий. Когда появится возможность выхода в открытое море, их корабли расступятся и откроют путь для египетских судов, которые устремятся в эту брешь под всеми парусами. Как только они вырвутся на простор, мы выйдем из боя и последуем за ними.

– Мы можем считать, что Агриппа примет командование их левым флангом? – спросил Октавий.

– Считать мы ничего не можем, но это логичное допущение, – ответил Антоний. – А наш левый фланг, возглавляемый Соссием, в начале пути расположен ближе всего к Левкасу. Значит, его судам предстоит самый долгий путь, прежде чем они сумеют повернуть на юг. Сразу же предупреждаю: шансы на спасение у этих кораблей наименьшие. Им необходимо приготовиться к тяжелейшей битве.

– С другой стороны, – заметил Соссий, – если удастся заманить корабли Агриппы в узкую горловину залива, мы добьемся успеха. Там почти нет пространства для маневра, и численное превосходство не имеет значения.

– Новая Саламинская битва с Агриппой в роли Ксеркса? – усмехнулся Антоний. – Да, было бы неплохо. Но, боюсь, Агриппа прекрасно знает историю морских сражений. Нет, в залив он не войдет. Будет стоять на выходе из него и ждать. Мы же должны выйти около полудня, никак не раньше: если сделаем это прежде, чем поднимется ветер, нам конец.

– Но если столкновение произойдет ближе к берегу, где Агриппа не может разделить наши корабли, мы одолеем его, – промолвил Соссий. – Наши суда тяжелее.

– Но их гораздо меньше, – парировал Антоний. – По моим прикидкам, у Агриппы около четырех сотен боевых кораблей против наших двух.

– А солдат на корабли будем сажать? – осведомился Инстий.

– Примем на борт двадцать тысяч, – ответил Антоний. – Пять легионов. Плюс две тысячи пращников и лучников. Это примерно по сто человек на корабль – хорошее боевое соотношение. На суше останутся пятьдесят тысяч солдат Канидия.

План казался разумным, он действительно давал надежду вырваться из заточения. На то, чтобы прорваться без потерь и увести все корабли, рассчитывать не приходилось, но лучше спасти хоть что-то, чем ничего. Египетские корабли, как и сохранившиеся транспортные суда, вообще предполагалось держать в тылу и в бой не вводить.

В темноте, чтобы не видели наблюдатели Октавиана, мы перенесли сундуки с казной на борт флагманского корабля. Я тщательно уложила драгоценности и золотые блюда, удивляясь: зачем я брала их с собой? Раньше мне казалось, что сокровища необходимо иметь под рукой – ведь золото, изумруды, лазурит и жемчуг годятся для любой сделки. Однако для сделок нужен рынок и торгующиеся стороны. Мухам драгоценности не нужны, от могильных червей ими не откупиться.

И вдруг – неистовый шторм в тот самый день, что мы наметили для прорыва.

Антоний угрюмо смотрел, как приближается грозовой фронт, и ворчал:

– Надо же, неделями не было ни дождинки, и на тебе! Воистину, Зевс возненавидел нас.

Солдаты остановились у сходен. Матросы и поднявшиеся на борт легионеры стояли у ограждения и ждали.

– А может быть, буря сыграет нам на руку и удержит Агриппу на месте? Помнится, ты однажды воспользовался штормом, чтобы ускользнуть от Помпея.

– Было дело. Но сейчас буря идет как раз с той стороны, куда нужно плыть. Ветер дует нам прямо в лицо и не позволит уйти под парусами. Нет, надо ждать.

Сигнальщики передали на корабли приказ.

Снова ожидание.

Шторм обрушился с такой силой, словно накапливал ветра и ливни все лето, собирал их с болот и хранил в каком-то секретном месте. Потоки дождя обрушились с неба, а яростный западный ветер упорно отгонял корабли назад, к самому берегу залива. Буря не прекращалась четыре дня и четыре ночи. Сквозь сплошную серую завесу дождя я могла видеть, что корабли Агриппы с трудом удерживались на месте, не давая ветру отогнать их к берегу. Неужели его гребцы никогда не устают? В любом случае, по прошествии четырех дней адской работы они вымотаны до предела, тогда как наши гребцы под защитой залива сохранили силы. Значит, в этом отношении у нас есть преимущество. Я указала на это Антонию, считавшему, что боги играют против нас.

– Возможно, Зевс послал бурю, чтобы измотать Октавиана, – заметила я.

– Возможно, – только и ответил он.

– Смотри! Смотри!

Второго сентября Антоний стоял у входа в шатер, указывая на чистое небо.

– День настал. – Он повернулся ко мне и поднял руку. – Сегодня!

На рассвете на корабли хлынули по сходням потоки солдат. Они радовались уже тому, что кончилось сидение под дождем. Одни выглядели свежее и здоровее на фоне других; я подозревала, что некоторые ослабевшие воины выпросили право попасть на корабли у более сильных.

Неожиданно какой-то легионер, с виду ветеран, вышел из колонны и направился к нам.

– Назад! Вернись в строй! – крикнул командир.

Солдат, не обращая внимания на оклик, подбежал к нам и схватил Антония за руку.

– Император! – призвал он. – Подумай еще раз. Не делай этого!

Хотя Антоний был известен простотой обращения с солдатами, в данном случае фамильярность вызвала у него раздражение. Воин выбрал не лучшие время и место для своего поступка.

– Вернись в строй, солдат! – сказал Антоний, пытаясь высвободить руку.

– Ты не узнаешь меня, император? – спросил солдат.

У него не было одного глаза.

Антоний присмотрелся.

– Нет, – честно признался он.

– Я был с тобой в Парфии. А потом, когда я оправлялся от ран, ты навестил меня вместе с царицей. Вспомнил? Вспомнил?

Антоний в те дни подходил к сотням раненых, и мог ли он запомнить всех? Однако он всегда проявлял неподдельное участие, и каждому казалось, что его выделили среди прочих.

– Я тогда сказал тебе, что служить мне осталось десять лет и что я служил еще при Цезаре, – торопливо напомнил ветеран. – Я из Кампании.

– Да, там рождаются хорошие солдаты, – кивнул Антоний, все еще стараясь высвободить руку.

– Так вот, теперь мне осталось всего пять лет. Я побывал во многих сражениях, но все они происходили на земле. От моря добра не жди. Не делай этого. Не вступай в бой на море!

Антоний все-таки вспомнил его.

– Да… ты ведь был с Галлом. И лишился глаза при отступлении.

– Да! Да! – Легионер указал пальцем на свой глаз. – Не презирай мою рану. Я получил ее, сражаясь на земле. А где мы будем драться сегодня? Император, пожалуйста!

Антонию наконец удалось высвободить схваченную руку.

– Я понимаю твою тревогу, славный воин, – ответил он. – Но твой долг – повиноваться приказам. – Он указал на колонну солдат, поднимавшихся по трапу. – Возвращайся к товарищам.

На мгновение мне показалось, что ветеран откажется и бросится к ногам Антония, но этого не произошло. Он понурился, кивнул, печально глядя единственным глазом, и подчинился.

Сенаторов, для их безопасности, разместили на египетских кораблях, чье участие в сражении не предусматривалось планом. Антоний на маленькой гребной лодке обошел флотилию, напутствуя моряков и солдат. Он призвал их быть храбрыми и стараться как можно точнее следовать утвержденному плану.

– Этот день станет днем вашей славы! – разносился над водой его звучный голос. Он стоял на носу суденышка, сняв шлем. – Вы с гордостью будете рассказывать сыновьям, что были с Антонием у мыса Актий.

Солнце коснулось его волос, и он стал до боли похож на того молодого Антония, каким был, когда впервые приехал в Александрию.

Наконец его шлюпка причалила к моему флагманскому кораблю, и он поднялся на борт. Я надеялась хоть ненадолго остаться с ним наедине и попрощаться. Но времени уже не было.

В моих глазах он так и оставался помолодевшим, даже когда приблизился и на глазах у заполнявших палубу сенаторов и солдат положил руки мне на плечи.

– Постарайся благополучно добраться до Тенара, – сказал Антоний. Этот порт на самом юге Греции назначили сборным пунктом для кораблей, которым удастся спастись. – И да защитят тебя боги!

– И тебя, – прозвучал мой ответ.

Казалось, скупые слова, но что еще нам оставалось? Мы взялись за руки, но только и всего: ни объятий, ни поцелуев, словно мы боялись их. Впрочем, отчасти так и было: это могло вызвать слишком сильную боль.

Потом наши руки разъединились. Он отправился на свой флагманский корабль, дожидавшийся его на правом крыле, и все началось.

Началась битва при мысе Актий, или битва за мыс Актий, или бегство из-под мыса Актий – называйте как угодно. При неблагоприятном стечении обстоятельств правое крыло могло отправиться на дно прямо у нас на глазах: бессильные вмешаться, мы лишь наблюдали за происходящим с тыла. Меня так и подмывало устремиться за ним: взять шлюпку, переправиться на его корабль и встретить опасность бок о бок с Антонием. Разлука терзала меня. Не будь я царицей, в этом не было бы необходимости; но у меня имелись собственные обязанности. Я не имела права покидать свой пост. Ради Египта я должна спастись. Я должна вернуться, чтобы возвести защитные стены от всепоглощающей алчности Октавиана и удерживать их столько времени, сколько смогу, после падения Антония – истинного моего бастиона.

Но нет. Не надо пугать себя раньше времени. Нельзя думать о таком исходе, нельзя позволять воображению рисовать его. Я – тыл моего супруга, и в решительный час ему не нужно в тылу трусливое и ноющее ничтожество.

– Приготовьтесь! – приказала я матросам, после чего передала командование капитану.

Впереди нас строй из почти двухсот кораблей впервые за долгие месяцы двигался на веслах по направлению к узкой горловине залива. Далее берега начинали расступаться, а через пару миль начиналось открытое море. С мостика своего корабля я видела вдали с трудом различимые корабли Агриппы, дожидавшиеся нас.

И вот наши суда остановились: вступил в действие план Антония. Мы должны построить двойную линию и спровоцировать Агриппу на атаку, чтобы навязать врагу схватку в тесной горловине.

Утро было в разгаре, вода блестела в лучах поднявшегося над восточными горами солнца. На ее фоне тусклые корабли казались пятнами на полированной поверхности. Они не двигались, Агриппа держал строй, не переходя в наступление. Он не хотел втягиваться в сражение близко от берега. Это огорчало нас, но не удивляло, ибо было предсказуемо. Конечно, мы бы обрадовались возможности обмануть великого Агриппу и поразить архитектора наших невзгод. Ибо Агриппа был мечом в руке Октавиана, он завоевал для Октавиана власть и привел нас к нынешнему плачевному положению.

Ветер стих, ничто не тревожило зеркальную гладь воды. Становилось очевидно, что первый план сражения, рассчитанный на самый удачный поворот событий, не осуществится. Придется ввести в действие запасной вариант. Теперь Антонию необходимо выждать около часа, пока поднимется ветер.

«О дражайшая Исида, пошли нам сегодня ветер! Он нужен нам как никогда! Не погуби нас!»

Увы, при недостатке веры даже молитва становится оскорблением божества. Исида знала, что я не прошла испытания, и могла наказать меня.

Я мерила шагами палубу, дрожа от волнения, и хотя сенаторы держали меня под прицелом своих маленьких птичьих глаз, мне не было до них дела.

«Пусть ветер придет! Пусть задует!»

Сейчас существовали только я и Исида – ни сенаторов, ни солдат, ни гребцов. Только Исида и я, ее дочь.

«Пусть он задует! Разверзни небеса и выпусти ветер на волю!»

Полное безветрие. Блеск солнца на неподвижной воде.

Я сорвала с головы шлем и позволила волосам рассыпаться по плечам, словно надеялась, что это магическим образом вызовет ветер.

И тут кончики волос, упавшие мне на руки, слабо, едва уловимо, словно кто-то вздохнул на них, шелохнулись. Потом пошевелились снова.

– Благодарю тебя, Исида, за посланный тобой ветер! – вскричала я во весь голос, напугав ничего не понимавших сенаторов.

Откуда им было знать, что я вверила себя богине, и та откликнулась на зов.

Ветер усиливался, становился все более ощутимым. По воде, усиливаясь, пробежала легкая рябь, словно пальцы теребили ткань. Зазвучали возбужденные голоса.

– Ну, вперед! – вскричал капитан.

Впереди нас ряды весел расплескали воду, направляя цепь кораблей Антония к открытому морю. Левое крыло, возглавляемое Соссием, находилось ближе всего к Левкасу и дальше всего от юга. Чтобы вырваться, этим кораблям придется проделать более долгий путь и двигаться быстрее остальных. Корабли Агриппы подались назад, словно освобождали место для боя. Расстояние между враждебными флотами составляло около мили.

Ветер еще не набрал силы, достаточной для того, чтобы придать нашим судам нужную скорость. Приходилось выжидать. Ритм гребли замедлился, но корабли Антония не остановились. Наша тыловая эскадра двигалась к выходу из залива как раз мимо злобного мыса Актий, который я хотела покинуть и забыть, как дурной сон. Месяцы, проведенные здесь в столь жалком положении, – боги не допустят, чтобы мне снова довелось пережить такое! Сразу за выходом из пролива расстилались песчаные отмели, которые нам предстояло обогнуть.

Бросив последний взгляд назад, я смогла увидеть на берегу две огромные армии, наблюдавшие за происходящим, ничего не предпринимая. Потом они пропали из виду.

Корабли продвигались дальше и дальше, а бриз свежел, превращался в настоящий ветер. Сначала он дул с юго-запада, но потом направление стало меняться. Совершив полный поворот, ветер превратился в северо-западный. Это и требовалось, чтобы наполнить паруса и понести нас на юг.

Я глубоко вдохнула его. Этот ветер, дувший со стороны Рима, должен быть испорченным и лживым, как все, что исходит из вражеского гнезда; однако он был свежим, сильным и сулил спасение. Возможно, в нем воплотился Цезарь, тоже происходивший из Рима, но творивший добро. Возможно, ветер родился у его гробницы и примчался сюда ради спасения его наследника, его сына.

Но как далеко вперед позволит нам продвинуться Агриппа? Чем дальше, тем лучше. Вдруг он все-таки не знает о нашем плане? Нет, это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Конечно, он знал. Его корабли наконец перестали пятиться и выровняли строй, преграждая нам путь. Корабли сблизились – и разразилась битва.

С обеих сторон полетели копья, камни, зажигательные снаряды. Сначала работали дальнобойные метательные машины, но когда разрыв между флотилиями сократился, воздух почернел от стрел и ядер, что выпускали лучники и пращники. Особенно интенсивная стрельба велась с башен тяжелых боевых кораблей. Потом корабли схватились вплотную.

Агриппа, имевший твердое намерение не дать нам прорваться, выстроил свои корабли двойной цепью. Он использовал многочисленные легкие суденышки, которые не давали нам покоя и окружали крупные корабли Антония, словно осаждали крепости. Тактика заключалась в том, чтобы стремительно сблизиться, нанести удар тараном и, оставив пробоину, так же быстро отплыть, пока нападавших не забросали копьями и камнями. Кроме того, сходясь вплотную, противники старались весом своих корпусов ломать весла и рули. Они цепляли за борта тросы с крючьями и пытались взобраться на палубу, размахивая клинками и изрыгая проклятия. Наши отпихивали их баграми и обрушивали на их головы все, что можно было швырять.

Корабли перемешались, и сражение раскололось на множество отдельных стычек. Легкие суда по два и по три налетали на тяжелые со всех сторон, как собаки, атакующие слонов. Вскоре первый корабль – наш, небольшой – пошел под воду. Затем до моих ушей долетели пронзительные крики: огромный камень, пущенный из катапульты, отправил на дно одну из Октавиановых посудин вместе с экипажем. Потом крики слились воедино, сделавшись неразличимыми. Где наши, где враги? Ужас и боль смерти уравнивали всех.

Строй совсем сбился, и я потеряла из виду флагманский корабль Антония, оказавшийся в самой гуще боя. Потянуло дымом; одни суда охватывало пламя, другие сходились борт к борту, и солдаты с мечами наголо перебегали по абордажным мостикам с палубы на палубу, чтобы вступить в рукопашный бой.

Вода теперь была растревожена не только поднявшимся ветром, но и падавшими в нее деревянными обломками и человеческими телами. Когда море бросило мне в лицо фонтан брызг, я почувствовала привкус крови.

Треск ломавшихся мачт, весел и корпусов накладывался на человеческие крики, составляя в совокупности некий немыслимый, ужасный звук вроде несмолкающего звериного воя. Сквозь него пробивался оглушительный грохот, когда один корабль таранил другой. Я видела фигурки людей: они метались по палубам, сцеплялись в смертельной схватке и падали в воду, ударяясь при падении о весла и ломая их.

Ветер все крепчал. Теперь он вспенивал волны не белыми, а розоватыми от крови барашками, раздувал пламя на загоревшихся кораблях. Огонь стал перекидываться с палубы на палубу. Там, где корабли сошлись очень близко, бушевала самая жаркая схватка, и огонь полыхал вовсю. Черный дым начал затягивать место сражения, скрывая его из виду.

Но я все же увидела, как посередине этого беспорядочного месива открылся проход.

Левому и правому флангам, несмотря ни на что, удалось раздвинуться в сторону, открыв для нас путь к бегству. Бежать следовало стремительно, ибо было ясно: этот просвет долго не продержится. Мы находились как раз на таком расстоянии, которое позволяло поймать ветер и развить нужную скорость.

– Паруса! Ставь паруса! – прогремел приказ капитана.

Над нашим флагманом стали разворачиваться пурпурные полотнища. Ветер налетел на них, как ударяющий в ладонь кулак. Под его напором паруса прогнулись и напряглись. Это послужило сигналом для капитанов остальных судов – они последовали примеру царского корабля. При этом гребцы не оставили своих усилий. Совокупная сила ветра и весел позволяла развить достаточную скорость, чтобы проскочить в брешь, свободную от кораблей, но заполненную человеческими телами – мертвыми вперемешку с живыми, которые отчаянно барахтались и кричали, – и корабельными обломками. Нам предстояло плыть прямо по головам.

Ветер усилился и погнал нас быстрее. Он поднял такую дымовую завесу, что она скрыла поле битвы, так и не дав мне отыскать взглядом корабль Антония. Со всех сторон, прочерчивая воздух падающими звездами, летали зажигательные снаряды. Один или два упали и на нашу палубу, но команда быстро затушила их, набросив мокрые бычьи шкуры.

Еще одно усилие – и мы вырвались в открытое море. Оставляя слева горы Левкаса, корабль устремился на юг. Прощай, Актий! Он был еще виден далеко позади. Остальные суда, ориентируясь на пурпурные паруса, следовали за нами. Бойцы Антония сражались до последней капли крови, не давая закрыть проход, обрамленный поднимавшимися к небу столбами дыма. Я молила богов, чтобы брешь не замкнулась прежде, чем последний корабль вырвется на свободу.

Кажется, египетские суда проскочили. Но удастся ли кораблям Антония выйти из боя и последовать за нами?

Мы плыли вдоль берега – мимо Левкаса, мимо канала (охраняемого силами Агриппы), мимо всех тех мест, что потеряны для нас. Но мы вырвались на свободу. Ветер все крепчал, а горизонт позади нас начал темнеть, и не только из-за дыма на месте сражения. Надвигался шквал.

Что ж, пускай! Чем сильнее попутный ветер, тем лучше! Он ускорит наш путь домой.

Только бы остальные смогли последовать за нами! Только бы они сумели прорваться! Я отчаянно молилась, ибо видела, сколь ожесточенной и кровопролитной была битва.

Далеко позади я различала мачты боевых кораблей, скорее всего занимавших место на самом конце левого крыла, которое вел Соссий. Некоторым из них, возможно, удалось избежать участия в главной схватке. А за ними – что там?

Я вцепилась в поручни, подскакивая всякий раз, когда корабль подбрасывало на волнах. Ветер рвал мой плащ, но я не покидала палубы, пристально всматриваясь туда, где должен был появиться корабль Антония.

Потом я увидела квинтирему, догонявшую нас благодаря своей легкости и быстроте. Она обретала все более четкие очертания, но я никак не могла ее узнать. Неужели это вражеский корабль?

И только когда судно поравнялось с нами, я увидела на палубе его. Антоний был весь в копоти, саже и крови, но он подавал нам знаки и, казалось, остался невредим.

Он выжил. Он здесь. Я приказала сбросить ему веревочную лестницу. Сенаторы и солдаты столпились у борта, приветствуя командующего. Антоний вкарабкался по лестнице и тяжело перевалился через бортовое ограждение. Лицо его было странно пустым.

На радостные приветствия он никак не ответил, лишь слегка махнул рукой. Когда я подбежала и бросилась ему на шею, он обнял меня той же одной рукой. Другая бессильно висела вдоль тела.

– Благодарение богам! – прошептала я ему на ухо. – Мы спасены.

И снова он не откликнулся, словно пребывал в оцепенении. А потом отрешенно пробормотал:

– Не все. Увы, не все.

– Многие ли последовали за тобой? – спросила я. – И где твой флагманский корабль? – Эта мысль пришла мне в голову только сейчас.

– Я не смог прорваться на нем, пришлось его бросить. Наш план сбился. Мы оказались так тесно зажаты и окружены, что вырваться не удалось почти никому. Весь центр и левое крыло остались там. Лишь немногие суда правого крыла – по иронии судьбы, того самого, которому противостоял лично Агриппа, – сумели пробиться. Сколько их, я не знаю точно.