Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

Я оплачивала все расходы и, можно сказать, тащила эту армию если не на собственной спине, то на спине египетской казны. И римляне осмеливаются требовать, чтобы я убралась прочь? Их наглость просто поражала. Без меня не было бы ни армии, ни снабжения, ни квартир, ни хлеба, ни вина…

Они убеждали Антония избавиться от меня!

Начал это Агенобарб: он ворчал, что «лучше бы Клеопатре уехать в Египет». Остальные дружным хором поддержали его, заявляя, что мое присутствие вредит делу Антония. Как именно вредит, они не уточняли. И при этом поедали мой хлеб!

Антоний на пересуды внимания не обращал. Они становились все громче, но еще не достигли того уровня, когда не реагировать на них нельзя.

Мы решили повторить то, что когда-то сделал Александр: устроить перед отбытием на войну праздник музыки, драмы и поэзии. Это соответствовало греческому духу; ни одному римлянину такое не пришло бы в голову. Но разве мы шли сражаться не за то, чтобы сохранить наш образ жизни?

Всем было приказано собраться на острове Самос, который находится рядом с широким Эфесским заливом.

Мраморные сиденья театра испускали в сумерках фиолетовое свечение, словно призраки, светлячки, блуждающие огоньки или следы на воде, остающиеся за кораблем в лунную ночь. Ряды поднимались вверх по пологому (здесь, на Самосе, в отличие от Пергама) склону – пока пустые, терпеливо дожидающиеся публики и знающие, что зрители непременно придут.

Плоские камни сцены, тоже пустой, манили к себе. Я так и сделала: неспешно прошла по сцене, претерпевая через каждые несколько шагов глубочайшее преображение. Я была Медеей, и мои земли были обагрены кровью; я была Антигоной, проводницей слепого отца; я была девственной пророчицей Кассандрой. Воображая их, я чувствовала, что во мне и вправду что-то менялось. Случись мне выступать перед зрителями, я сумела бы внушить им, что это не я, а кто-то другой.

«Что за странная, необычная власть и свобода, – думала я, – изображать того, кто, может быть, и не существовал вовсе или уже давно умер. Это придает мне божественную силу, ибо делает меня – ненадолго, так ненадолго! – дарительницей жизни безжизненному. Позволяет наполнять тени теплым дыханием и горячей кровью».

Кстати, зачем мне ограничивать себя лишь женскими ролями? Почему не представить себя самим Эдипом или Ахиллом – или кем угодно? Воображение не знает границ, и самое большое различие между мной и этими людьми не в разнице между мужчиной и женщиной, но в самом факте существования.

Тишина. Никаких зрителей и, соответственно, никакого воскрешения мертвых героев. Во всяком случае, сегодня вечером. Мне хотелось, чтобы они появились, но им дано представать перед смертными лишь в телах актеров, выступающих перед публикой.

Я поняла, что театр – единственное искусство, которым нельзя заниматься в одиночку и при этом считать себя артистом. Можно втайне быть поэтом, художником, музыкантом, но не актером. Актера нет без публики.

– Ты одна? – спросил Антоний громким шепотом.

Я смутилась. Давно ли он наблюдал за мной? Догадался ли он, что я делала? Я не удержалась от улыбки и тщеславно решила, что он даже в сумрачном свете разобрал, какие образы мне удалось воплотить.

Думая застать его врасплох, я стремительно развернулась, но Антония нигде не было. Все места в амфитеатре оставались пустыми. Последние отблески багрового заката тускнели, постепенно поглощаемые чернотой ночи.

– Где ты? – прошептала я.

Идеальная акустика усилила мой шепот и разнесла по всей чаше амфитеатра.

– Везде, – донесся ответ. – Тебе не скрыться от меня.

– Тогда покажись.

Я стала ждать, уверенная, что шорох или шевеление выдадут говорившего. Но мрак оставался неподвижным.

Легкий теплый ветерок струился вниз по склону холма, неся запах молодой луговой травы и тимьяна. Весна на восточном греческом острове представляла собой тот образ Елисейских полей, что доступен созерцанию смертного.

Тонкий полумесяц низко висел в небе над полями. Где же Антоний? Нам бы сейчас взяться за руки да прогуляться среди этого благоухания.

– Кем же тебе больше всего хочется быть? – Теперь лукавый дразнящий голос прозвучал из другого места. – Скажи, и я дарую тебе такую возможность.

– Нет образа, в который я хотела бы перевоплотиться навсегда, – откровенно и с удовольствием ответила я. – Но, пожалуй, именно сегодня я хочу стать одной из богинь нежного ветерка, чтобы взлететь и покружить над островом, где и как мне захочется.

Ну вот, я подыграла ему. Пусть теперь исполняет свое обещание.

Он появился из-за алтаря Диониса, выглянув над его вершиной, как школьник, играющий в прятки. Алтарь стоял посередине сцены. Как я могла его проглядеть?

– Иногда то, что ты ищешь, оказывается под рукой, – сказал он, выступая мне навстречу.

– Много ли пользы от того, что у тебя под рукой, если ты этого не видишь? – парировала я. – Ну что, научишь меня летать?

– Дионису это под силу, – ответил он. – Поскольку актеры его гильдии приглашены нами на Самос и будут играть для нас, мы, можно сказать, воспарим.

– Ловко ты ответил! – Я рассмеялась. Ветер что-то шептал мне на ухо. – О, Антоний, тебе бы только шутить. Ведь праздник этот весьма торжественный и знаменательный. В ту пору, когда война была ритуалом и состязанием, древние эллины предваряли ее играми, музыкой и спектаклями – всем, что умиротворяет богов… Может быть, нам не следовало этого делать.

Сейчас священная природа этого обычая забыта, и мир видит в нем только развлечения и пирушки. Мир уже не таков, как в древности, а сами мы крепко связаны со своим временем. Однако полностью презреть старые обычаи – оскорбительно по отношению к тем самым богам, на чью помощь мы надеялись. Как будто нас больше волнует, что подумают Октавиан и Гораций, нежели сам Зевс…

– Нас высмеют в Риме, – сказала я.

Антоний пожал плечами.

– Мы не станем их слушать. – Он обошел сцену кругом. – Вот с чем нужно связывать наши помыслы – с возрождением подвигов, которые совершали боги и герои. Мы будем достойны их!

Неожиданно в его голосе зазвучали ораторские нотки, предназначенные не только для меня. Он обращался к невидимой аудитории:

– Великие герои не должны быть забыты. Мы воскрешаем наших предков в своей собственной жизни – они жили для нас, мечтая о том мире, где мы пребываем. Они оживают в нас. Когда живем мы, живут и они. Они снова танцуют в лучах солнца и ощущают сияние, делающее жизнь слаще.

Его слова заставили меня поежиться. Вызвать мертвых, вернуть их к жизни через нас… Да, драма – самое пугающее из доступных нам действ. И самое многообещающее.

– Но поймут ли нас сенаторы? – усомнилась я. – И союзные цари. Ведь многие из них далеки от греческой культуры.

– Ты так этим озабочена? Кто-то поймет правильно, другие просто развлекутся. В любом случае, такой способ начинать войну им понравится больше, чем традиционный римский, когда вместо представлений вводят дополнительных налоги.

Я рассмеялась. Да, римлянам в этом отношении приходилось несладко. Октавиан для содержания армии требовал с каждого четвертую часть дохода, и граждане Рима привыкли к тому, что правительство и армия живут за счет дани с провинций.

Откуда-то из мрака донеслась музыка – барабаны, флейты, лиры – и поющие голоса.

– Репетируют, – пояснил Антоний. – Песни Диониса заполнят остров.

Нежные мелодии струились над нами в теплом воздухе.

– Это пение призраков, – сказала я.

– Вздохи духов, – согласился он.

Некоторое время мы молча прислушивались. Потом я взяла его за руку.

– Пойдем погуляем. Там в поле есть тропинка…

Извилистая дорожка вела к руинам, где крыша давным-давно обвалилась, а обветшалые колонны лишились своих капитулов. Высокая сорная трава и кустарники обступали тропинку и цеплялись за нашу одежду. Но сверху мы увидели плоское море и узкий пролив, отделявший Самос от материка. Он назывался «Каналом семи стадий», и это значило, что его ширина не больше водного пространства между Фаросом и материковой Александрией. Впрочем, у острова – если его можно считать островом – имеется особое самоощущение.

У меня возникла праздная мысль о том, с какого момента остров перестает быть настоящим островом… Когда ты можешь подойти к нему во время низкого прилива? Когда построен мол, соединяющий его с материком? Фарос – уже не остров, как и Тир. Некогда недоступный и непобедимый Тир… Его присоединил к материку Александр.

Александр… Да, он бы понял и оценил то, что мы делали на Самосе. И завтра он будет незримо присутствовать среди нас.

Более двадцати дней на острове шумели празднества. Предводители наших армий развлекались и веселились, музыкальные и драматические представления чередовались с великолепными пирами. Подвластные цари привели из своих городов жертвенных быков, и на грандиозной церемонии, устроенной специально для них – правителей Каппадокии, Киликии, Мавритании, Пафлагонии, Коммагены, Фракии, Галатии. – Антоний громовым голосом напомнил о пророчестве, предвещавшем, что Восток поднимется против Рима под водительством вдовы, которая острижет волосы.

– Вот она – женщина, которая острижет волосы, вдова Цезаря, царица Египта. Она стоит рядом со мной, и мы сразимся за наследие ее сына. Теперь не ваши владения будут урезаны в пользу Рима, но самому Риму придется поступиться своей властью.

Его слова были встречены одобрительными возгласами. Этого момента восточные властители ждали более ста лет. Мы сделаем то, что не удалось Митридату: вернем Востоку свободу и величие.

День за днем холмы оглашались звуками празднества, и люди со стороны задавались вопросом: как же будут праздновать победу те, кто с таким размахом отмечает всего лишь начало войны? Но мы учли в своих расчетах и это. Пусть друзья и недруги знают, что мы ничего не пожалеем: наша казна, наша армия, наш флот и все наши творческие силы брошены на то, чтобы успешно выдержать главное, важнейшее испытание.

В мае, перебросив армию на юг Грецию, мы отправились в Афины.

Греция. В третий раз за семнадцать лет здесь решалась судьба раздиравшей Рим гражданской войны. Снова этой каменистой земле предстояло обагриться кровью сражающихся за власть римлян.

Каждая из этих войн оказала на меня глубокое воздействие. Благодаря первой в моей жизни появился Цезарь, благодаря второй – Антоний. От исхода новой войны зависела судьба моих детей. Получат ли они наследство, обеспеченное победой Антония, или лишатся всего и окажутся в числе безымянных жертв, выброшенных на задворки истории?

Нельзя было допустить ни малейшего промаха. Помпей проиграл Цезарю, потому что он не развил свой первоначальный успех, и его стратегия оказалась недостаточно гибкой. Брут и Кассий покончили с собой, когда ошибочно истолковали сигналы, полученные из собственного лагеря. Особое внимание я обратила на то, что в обоих случаях проиграли римляне, находившиеся в Греции, а выиграли их соотечественники, вторгшиеся с Запада. Это настораживало и требовало исключить любые просчеты. В нашем непосредственном распоряжении имелось девятнадцать римских легионов. Еще одиннадцать остались оберегать безопасность Египта, Сирии, Киренаики, Вифинии и Македонии.

Полем сражения станет Греция, это очевидно. Но какая часть Греции? Север или юг? Центр? Куда послать войска?

Мы обсуждали этот вопрос на ночных совещаниях с главными командирами – после окончания пиров, когда прочие бражники ложились спать. Забавы забавами, но полководцы занимались своим делом и принимали решения. Дело предстояло продолжить в Афинах.

Всю жизнь мне хотелось побывать в Афинах. Еще в раннем детстве мне рассказывали об этой колыбели нашей славной истории, прародине всех народов, которым не чужда греческая культура. В Афинах жил мой низвергнутый с престола отец, и мне очень хотелось попасть туда вместе с ним. Афины притягивали меня в любом возрасте, там было все самое интересное: архитектура, искусство, ученые, школы ораторского искусства и философии, святыни, изысканный круг общения.

Поскольку я родилась в македонской семье и получила греческое образование, Афины были для меня духовным центром. Правда, одно время этот город и то, что связано с ним, приобрело темную окраску, ибо там окопались мои враги: Афины приютили Брута, любившего красоваться рядом со статуями древних «тираноубийц». Афиняне даже приветствовали его как освободителя, когда он бежал туда после убийства Цезаря, и поставили его собственную статую. Цицерон устроился там как дома, и его превозносили не меньше, чем он превозносил себя. Вдобавок ко всему именно там Антоний провел большую часть своей семейной жизни с Октавией.

И уж в почитании Октавии афиняне превзошли сами себя, преподнося ей титул за титулом. В результате Афины стали ее городом и отвратили меня, прочно увязываясь в моем сознании с образами врагов и соперницы.

А вот Антоний, похоже, пребывал относительно всего этого в счастливом неведении. Когда мы, приветствуемые толпой, двигались по широкой улице, он как будто не заметил статуи Октавии в виде богини Афины и стелы с надписью, где она именовалась «богиней благодеяний». Мне от этого зрелища сделалось не по себе. Я схватила его за руку и спросила вполголоса:

– Видишь?

Он завертел головой.

– Что?

– Ту надпись!

Я не хотела указывать на нее, чтобы меня не увидели другие.

– Какую надпись?

Но к тому времени мы уже проехали мимо, и я отпустила его руку.

– Да так, ерунда.

Но для меня это была не ерунда, и я твердо решила добиться его официального развода с ней. Безотлагательно.

Во время наших встреч с сенаторами и военачальниками эта тема иногда деликатно затрагивалась, но обсуждалась не в том аспекте. Антонию намекали, что разрыв с Октавианом – дело поправимое, раз Антоний все еще был женат на его сестре. Агенобарб явно считал, что ему не мешало бы вернуться к жене и таким образом избежать войны. Однако даже он не осмеливался говорить открыто – по крайней мере, в моем присутствии.

Я больше не могла этого слышать. На протяжении пяти лет – пяти лет! – я соглашалась со всеми политическими доводами относительно мудрости сохранения официальных уз с Октавией. Я удовлетворялась отговорками Антония, ссылками на беременность Октавии, ее материнство, на то, что ее можно использовать как оружие против него, на ее тонкие чувства.

Но теперь мое терпение иссякло, и ни один из аргументов больше не действовал. Они утратили новизну, стали восприниматься как пустые отговорки и вдребезги разбивались о мою досаду: каково мне чуть ли не на каждом шагу встречать на улицах города напоминания о сопернице?

Нас разместили в… нет, не во дворце, поскольку у греков нет царей, но в здании, вполне достойном так называться. Я заметила, что там, где нет царей, богатые граждане живут не хуже настоящих монархов и вместо одного дворца стоят целые дюжины.

Антоний с чрезвычайно довольным видом обошел нашу просторную спальню, словно измеряя ее шагами. При этом он был одет в то, что я называла «нарядом восточного владыки»: просторный халат с широкими рукавами, расшитый золотой нитью и жемчугом. Богато изукрашенные туфли шлепали по полу.

Мне пришло в голову, что от этого наряда лучше отказаться – ведь он станет лишним наглядным подтверждением сплетен о «нездоровом пристрастии к восточной роскоши». Но я решила попридержать свое мнение при себе. Не стоило досаждать Антонию мелочами, когда предстоял разговор на куда более серьезную тему.

Из нашего окна открывался вид на Акрополь, увенчанный Парфеноном, и полная луна оживляла его неподвижную белизну. Антоний остановился и устремил взгляд в окно.

Я встала рядом с ним. Наконец-то я вижу легендарный Парфенон… всю свою жизнь я видела из окна белый Александрийский маяк, и теперь еще одно беломраморное чудо предстало перед моими глазами. Но тут перед моим мысленным взором явился образ Антония, скачущего по этим самым склонам в обличье бога Вакха на одном из буйных празднеств, происходивших здесь несколько лет назад. И еще: Антоний при «обручении» с богиней Афиной на ежегодной церемонии в Парфеноне. Этот город был его городом в той степени, в какой он никогда не станет моим. Я здесь всего лишь гостья, причем незваная.

Мне не хотелось портить эстетическое впечатление упоминанием об Октавии, и я молчала, пока Антоний любовался Парфеноном. Но когда он обернулся…

– Антоний, время пришло, – промолвила я.

Я надеялась, что мой голос звучит убедительно, но мягко, без излишней резкости. Но как только у меня вырвались эти слова, я мысленно выругала себя за излишнюю прямоту. Следовало действовать тонко. Но чувства мои были слишком сильны, чтобы их замаскировать.

Он смотрел на меня выжидающе – явно решил, что я придумала какое-то новое развлечение или распорядилась доставить нам лучшие афинские лакомства.

– Да?

Я взяла его за руку, положила голову ему на плечо и прошептала:

– Ты должен развестись с Октавией.

– Что? – Он нахмурился и развернул меня к себе лицом. – Что на тебя нашло? Почему?

«Потому что я не могу терпеть это больше. Я не хочу пребывать в столь двусмысленном положении на глазах у целого мира, не могу делить тебя с Октавией. К тому же впереди война, а накануне войны необходимо прояснить и упорядочить все дела и отдать все долги».

Я застенчиво опустила глаза.

– Потому что ты и так слишком долго откладывал. Это смущает наших друзей и союзников. Это служит помехой нашему делу.

Ну вот, высказалась. Не знаю, убедительно ли это для него.

– Не понимаю, что ты имеешь в виду, – упрямо гнул свое Антоний.

Значит, разговор предстоит трудный. Противно, досадно, но отступать некуда.

– Твой брак был сугубо политическим, предназначенным для того, чтобы объединить тебя и Октавиана. Но эта цель не достигнута. Вы на грани войны. Триумвират приказал долго жить. Браки, заключенные в политических целях, расторгаются в связи с изменением политической ситуации. Так принято в Риме, не правда ли? Сам Октавиан избавлялся от подобных связей. Он роднился с Секстом и с тобой – помнишь брак с Клавдией и обручение маленькой Юлии с твоим Антиллом? Все сломалось за секунду. Только ты (о, дражайшая Исида, не дай этому тону прозвучать в моем голосе) – ты один упрямо держался за свой политический брак. Но теперь, как человек чести, ты просто обязан покончить с ним.

– Он по-прежнему помогает делу, – сказал он.

– Какому делу?

Я отметила, как взвился мой голос.

– Для некоторых римлян он является оправданием поддержки моего дела. Пока мой брак с Октавией не расторгнут, он делает ложью попытки Октавиана выставить меня неримлянином.

– Пока он не расторгнут, он делает ложью твою жизнь со мной! – вырвалось у меня.

Вся осторожность и сдержанность рассеялись, и в первый раз за мою жизнь я повела себя всецело и полностью как женщина, не руководствуясь никакими другими соображениями.

Я схватила его за руку.

– Пять лет я терпела это! Больше не могу! – У меня вырвались судорожные рыдания. – Ты не желал терпеть память о мертвом Цезаре, ты даже не позволял мне носить его фамильный медальон – каково мне, по-твоему, знать, что ты женат на живой женщине? Я ненавижу ее! Я ненавижу ее!

Что я наделала? Эти три слова сорвались с моих уст, и они вечно останутся в памяти Антония. Их уже не вернуть. Я зарыдала еще сильнее – от стыда за то, что не сумела сдержаться.

Антоний опустился на колени, обнимая меня.

– Ну что ты, не плачь! – просто сказал он. – Ладно, я разведусь.

Сказал он это так, словно никаких других соображений и не требовалось.

Неужели все так легко? Я была настолько поражена, что перестала плакать.

– Правда?

– Честное слово, – заверил меня Антоний. – Завтра, если это тебя устроит. – Он протянул руку и коснулся моих волос. – Боюсь, сейчас уже слишком поздно, чтобы послать за писцом.

На лице его появилась улыбка.

Теперь его опасения вдруг перешли ко мне. Я поняла, что это будет воспринято в стане Октавиана как провокация и станет последним шагом на пути к открытым военным действиям. Однако, так или иначе, с изжившим себя ненавистным браком пора покончить.

– Значит, завтра.

Я кивнула. Завтра положим этому конец.

– А сейчас, моя дорогая, уже поздно, – ласково сказал Антоний.

Он повел меня к мягкой и пышной кровати с перинами, грудами богатых простыней и подушками с пахучими травами. Но в ту ночь эта роскошь меня не воодушевляла. Я очень, очень устала, и все вокруг казалось чужим. Мне хотелось спокойно спать рядом с Антонием, пока он не устранит основную причину этого неприятного ощущения. Пусть сегодня будет последний день, когда в нашей жизни присутствует Октавия.

Письмо о разводе было продиктовано на следующее утро и к полудню покинуло «дворец». Вечером назначили обед и совещание, на котором Антоний планировал объявить о своем решении. Такого рода собрания, совмещавшиеся с пирами, мы проводили регулярно, но в тот день было первое совещание в Афинах.

Жизнь в изгнании нелегка, и я начала проникаться сочувствием к сенаторам. Они покинули Рим почти три месяца назад, бежали второпях, а теперь вынуждены жить в качестве загостившихся беженцев – до того дня, когда смогут без риска для жизни вернуться в Рим. Учитывая столь печальное положение, они держались довольно прилично. Конечно, их хорошо кормили и хорошо разместили – за мой счет. Но время шло, они маялись от безделья, не находя себе места, и проявляли беспокойство. Я надеялась, что Афины развлекут этих людей, ибо им предстояло долгое ожидание, поскольку в этом году война явно не начнется. Октавиан не предпринял никаких шагов по сбору своих сил, а ведь ему еще нужно было их переправить.

А вот мы обладали огромным преимуществом: имели все под рукой и могли развернуть войска навстречу противнику в любой момент. Нашу гордость составляли командиры: сухопутные – Канидий, Планк и Титий, морские – Агенобарб и Соссий. Оба смещенных консула заняли места на палубах боевых кораблей.

Когда все поели и разомлели от великолепного угощения и вина, которое продолжали разливать, Антоний поднял чашу.

– Приветствую вас в Афинах, верные друзья! – молвил он. – Надеюсь, о летних днях, проведенных здесь, у вас останутся самые лучшие воспоминания. Но сейчас еще многое следует решить. Например, определить лучшее место для зимнего лагеря, раз нам предстоит ждать.

Чего ждать, он не сказал, да в том и не было нужды.

– А почему мы размещаем основные силы в Центральной Греции? – спросил Планк. – Пусть меня убедят, что позиция дальше на север не окажется выигрышнее. Почему мы отказываемся от контроля за Игнациевой дорогой? Это жизненно важная артерия, связывающая Адриатическое и Эгейское побережья, Далмацию и Македонию. В тех краях нет другой настоящей дороги.

Он и вправду выглядел озадаченным, и его голубые глаза перебегали с моего лица на лицо Антония.

– Хороший вопрос, друг мой, – отозвался Антоний. – Но мы не нуждаемся в дороге. Нам лучше расположиться дальше на юге, неподалеку от береговой линии и островов, которые станут базой нашего флота. Снабжение армии будет осуществляться не по дороге, а морем. Провиант поступит из Египта, и мы должны обеспечить бесперебойную морскую связь с ним, чтобы не испытывать нужды и иметь надежный тыл.

– Чтобы было куда отступить? – буркнул Агенобарб.

– Всегда необходимо иметь возможность для отступления, – решительно заявил Антоний. – Помпей такой возможности себе не оставил, Брут с Кассием тоже – результаты известны. А я ничуть не стыжусь того, что после Мутины и Парфии отошел на подготовленные позиции – да благословят боги Трансальпийскую Галлию и Сирию, ставшие моим прибежищем и позволившие избежать полного разгрома.

– Значит, ты помышляешь об отступлении?

– Нет. Но Египет должен быть защищен. Это, помимо всего прочего, источник нашего благосостояния. И, – он посмотрел на меня, – царство моей жены.

– Куда ей, возможно, стоило бы отбыть, чтобы дождаться исхода сражения.

Ну конечно, Агенобарб опять за свое.

– Нет! – отрезала я. – Почему я должна убираться в тыл, но при этом содержать четверть флота, обеспечивать остальные корабли лучшими египетскими гребцами и снабжать армию?

– Ты богата и финансируешь кампанию, но это вовсе не значит, что ты должна в ней участвовать.

– Тут я с тобой не согласен, – подал голос Канидий. – Царица не просто платит за нас. Она двадцать лет правит богатейшей страной мира, сама возглавляла армию и имеет больший опыт, чем многие из союзных царей, против личного участия которых в походе никто не возражает. Было бы несправедливо сделать исключение именно для нее.

Агенобарб фыркнул и скрестил руки на груди.

– Кроме того, эта война ведется во имя сына. Сына Цезаря, – заметил Планк.

– Выходит, вот во имя чего она ведется? – проворчал один из сенаторов. – Мне это не нравится.

– Да, в Риме это говорит против тебя, – добавил другой. – Чтобы люди последовали за тобой, им нужно другое имя и другая цель.

– Истинная правда, – раздался голос.

Из теней в глубине комнаты выступил незнакомец.

– Я послан твоими друзьями в Риме, чтобы предостеречь тебя, – добавил он, оглядевшись.

– Кто ты, друг? – спросил Антоний.

– Гай Геминий, – последовал ответ. – Сенатор и твой сторонник, не покинувший Рим вместе с другими. Я полагал, что смогу принести тебе больше пользы, оставшись там.

– Ну, и что ты имеешь сказать?

Геминий обвел взглядом чаши с вином.

– Вообще-то я предпочел бы говорить перед трезвыми слушателями. Но одно скажу тебе прямо сейчас, трезвый ты или пьяный. Если ты хочешь, чтобы твое дело победило, царица должна вернуться в Египет.

В гневе я вскочила на ноги.

– Его дело не может победить, пока жив Октавиан! Проклятие Антония – не я, а его и мой непримиримый враг! Хватит повторять его измышления и возлагать на меня вину за Октавианову враждебность. Он ненавидел бы Антония, даже если бы Клеопатры здесь не было! Даже если бы ее не было на свете! Как ты не понимаешь этого?

– Но его сестра замужем за Антонием… – начал Геминий.

– Уже нет! – возразила я. – Антоний отправил уведомление о разводе.

Присутствующие растерянно загомонили. Слышались возгласы:

– Как? Когда?

Все взоры обратились к Антонию.

– Да, это правда, – подтвердил он. – Брак официально расторгнут. На самом деле он перестал существовать много лет назад.

Все уставились на него, и вид у многих был рассерженный и обманутый.

Один сенатор покачал головой:

– Когда об этом узнают в Риме…

– Многие знатные фамилии до сих пор колебались, не зная, кого предпочесть, – подал голос другой. – Октавия пользуется всеобщим уважением, никогда не высказывалась против тебя и собирала вокруг себя твоих друзей. И клиентов – куда им теперь податься? Вместе с ней ты отталкиваешь и их.

– Она отправится прямиком в дом своего брата, куда же еще? А они вслед за ней. О глупость, глупость, глупость!

Сенатор в испуге отшатнулся, вытаращив глаза.

Геминий выглядел так, будто его ударили по лицу.

– Вижу, что я проделал длинный путь напрасно, – с горечью промолвил он, подняв монету. – Все это вместе – портрет царицы на монете, а сейчас еще и развод – лишает тебя права даже говорить о верности Риму.

Антоний был потрясен его словами.

– Это смехотворно! Сколько раз каждому из вас случалось разводиться? Да в Риме каждый разводился! Это был сугубо политический брак и…

– И развод имеет политическое значение. – Геминий помедлил. – Что же до монет, то чеканка на римских монетах профиля иностранного правителя совершенно недопустима. Это оскорбление Рима!

– Египет наш союзник… – начал Антоний.

– С каких это пор Рим изображает на монетах своих союзников? – прервал его Геминий. – Что-то я не видел ни на одной головы Ирода. А как насчет Богуда? Ты сам не понимаешь, как неубедительно звучит твое оправдание?

– Я…

– Если ты лишился рассудка, не думай, будто мы последуем твоему примеру.

– Я не сделал ничего, что оправдывало бы такое суждение, – твердо заявил Антоний. – Управление Востоком осуществлялось должным образом, наши границы нерушимы, земли оправились от разорения, вызванного гражданскими войнами. Я завоевал Армению и преподнес Риму новую провинцию. Все основные задачи, стоявшие передо мной после битвы при Филиппах, решены успешно. Но вы упорно не желаете видеть главного, а сосредоточиваете внимание на мелочах вроде портретов на монетах! Есть ли здесь, в этом зале, хоть один человек, никогда не совершавший мелких ошибок и не допускавший просчетов? Не похоже ли это на попытку взыскать недоимку в десять денариев с человека, заработавшего для казны миллион?

Это звучало логично, только вот собравшиеся здесь люди руководствовались не логикой, а чувствами. Их кидало из одной крайности в другую, как треплет утлый челн неспокойное море.

– Как я понимаю, Октавиан вовсю выколачивает налоги, – сказал Антоний, желая сменить тему. – Это должно вызвать недовольство.

– Недовольство – мягко сказано, – криво усмехнулся Геминий. – Поджоги, бунты, кровопролитие. Но солдаты подавляют неповиновение.

Итак, Октавиан полностью контролировал армию. Я понимала: той армии, что сражались при Филиппах, когда Октавиан и Антоний воевали вместе, больше нет. В Италии просто не осталось солдат, которым довелось служить под началом Антония или Цезаря, ветераны давно вышли в отставку. Новые же легионеры не знали другого командующего, кроме Октавиана.

– Может быть, нам стоило бы вторгнуться в Италию сейчас, когда люди недовольны Октавианом и положение неустойчивое? – неожиданно предложил Деллий. – Наша армия готова, корабли для конвоя здесь, и сейчас только июнь.

– Это возможно лишь в том случае, если царица не примет участия в походе, – тут же отреагировал Планк. – Появление иностранки восстановит против нас всю Италию.

– Хотите обойтись без меня – попробуйте и без моих кораблей, – отрезала я.

Они забыли, кто оплачивает и снабжает войска? Неблагодарные!

– Вторжение в Италию в любом случае трудно осуществить, – примирительно промолвил Агенобарб. – На восточном и южном побережье для высадки пригодны лишь две гавани – Тарент и Брундизий, но они хорошо обороняются.

– Итак, ты настроен воевать? – спросил Геминий. – Да, теперь я вижу, что моя миссия была обречена с самого начала. Не стоило терять время.

– Нет, я вовсе не стремлюсь к войне, – поспешил заверить его Антоний. – В конце концов, уже сколько раз мы с Октавианом были готовы вступить в сражение, но в последний момент останавливались. Пять лет назад в Таренте, восемь лет назад в Брундизии. Да, сейчас между нами ссора, но пока все ограничивается словесной перепалкой, и ни один удар не нанесен.

– Похоже на ссору влюбленных, – подал голос один из сенаторов, и многие издали нервные смешки.

– Только вот любви между ними маловато, – заметил Титий.

Я сказала себе, что больше этого выносить не могу. Голова раскалывалась, а сумбур бесконечных обвинений и оправданий сбивал с толку. Нужно было срочно уйти.