Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

сообщить о нарушении

Текущая страница: 287 (всего у книги 346 страниц)

Флейта зазвучала еще быстрее, мы затанцевали в такт. Возникла потребность скакать и прыгать. Внезапно одна из женщин вырвалась из круга и закружилась, ее плащ метался за спиной. Она кружилась все быстрее, раскинув руки. Остальные тоже бросились врассыпную и закружились, широко раскинув руки, запрокинув головы. Хоровод превратился в россыпь листьев, словно подхваченных ветром. Раздались крики ликования и восторга, которые заглушали даже музыку.

– Кружитесь, кружитесь! – кричала Матушка. – Закройте глаза, обнимите бога!

Какого бога? Какому богу они поклонялись с помощью танца и огня?

Вдруг невесть откуда появились виноградные лозы, они обвивали нас со всех сторон. Мы задевали спелые ягоды, ступали на них, давили. Земля под ногами стала скользкой, воздух наполнился запахом сладкого сока.

– Пейте! Пейте, это дар бога!

На камни полетел большой бурдюк с вином.

– Пейте божественное вино, которое дарует счастье, радость, освобождение!

Мы бросились к мешку, пили вино большими глотками. Каждая старалась выпить вдоволь, прежде чем уступить место соседке. Наши лица и плащи были забрызганы вином, по Матушка сказала:

– Каждая капля этого вина – благословение бога. Никогда не стирайте эту одежду. Сейчас вы можете попросить бога еще об одном благословении – сделать ваши тела плодородными. Он бог животворящей влаги, рождения и роста.

Я так и не догадалась, какого бога она имеет в виду, а она ни разу не назвала его по имени. Я заметила Андромаху, которая рассматривала пятна на своем платье и гладила их рукой.

Когда женщины оторвались от меха с вином, их танцы стали более дикими. Я кружилась вместе со всеми, чувствуя, что голова тоже кружится и освобождается от мыслей. Освобождается… становится легкой… Я плыла в океане движения, ничего иного не ведая.

Время остановилось. Я не знала, как долго мы танцуем. Я впала в транс. Издалека донесся до меня визг, крик: открыли клетку и выпустили из нее кабана. Меня сбила с ног толпа женщин, которые с воплями помчались за ним вдогонку – словно свора собак. Лица были перекошены, зубы оскалены.

Музыка прекратилась. Тишину нарушали только гортанные крики женщин. Они перешли в пронзительный вопль, затем оборвались. Толпа скрылась из виду на другой стороне горы.

Мы с Андромахой и еще несколькими отставшими женщинами принялись догонять толпу. В маленькой роще перед нами открылось зрелище, в которое невозможно было поверить: женщины сбились в круг, они были испачканы кровью до самых локтей. Они рвали тело кабана на куски. Потом одна схватила кусок сырого мяса, ела его и мазала кровью лицо, шею, плечи. Глаза ее сузились, потемнели, стали совсем звериными.

Мы с Андромахой и женщинами, которые подошли вместе с нами, отпрянули. Не захваченные помешательством, которое овладело остальными, мы в ужасе смотрели, как они с наслаждением пожирают сырое мясо, омерзительно чавкают, пьют кровь.

Как они убили этого зверя? Просто разорвали его живьем на куски? Казалось, это невозможно, и тем не менее это было так.

Вот почему нельзя рассказывать о том, что происходит на горе. Кто бы тогда пошел сюда? Нам следовало удалиться, пока не разыгрались дальнейшие события, каковы бы они ни были. Возможно, за этим должно было последовать жертвоприношение одной из нас. Я сжала руку Андромахи и сказала:

– Нужно бежать отсюда! Не надо ждать рассвета. Будем выбираться в темноте. Даже если мы заблудимся, я предпочитаю оказаться среди диких зверей, чем среди этих человекоподобных.

– О Елена, прости, что я привела тебя сюда. Я не знала…

Мы крадучись пошли прочь в надежде, что этого никто не заметил. Я старалась припомнить тропинки, которые привели нас на вершину горы, но понимала, что рано или поздно мы собьемся с пути. Но лучше позже, чем раньше.

Ветер завывал и накидывался на нас, пока мы скользили по голому склону, стараясь не сорваться. Когда мы спустились ниже, вокруг нас снова сомкнулись плотные ряды деревьев. Мы пробирались в темноте сквозь чащу леса. Вой ветра сменился воем волков, криками зверей, которые не спят по ночам. Слова Париса о льве больше не казались шуткой.

Андромаха вцепилась мне в руку и не отпускала ее. Мы спотыкались о корни, поскальзывались на прелых листьях.

– Ида – огромная гора, – прошептала я, удивляясь: одна вершина казалась больше, чем вся Тайгетская гряда у меня дома.

Дома… Дома. Я безумно хотела вернуться целой и невредимой в Трою. Является ли она теперь моим домом? Родная сестра Клитемнестра превратилась в бледное видение, жену моего врага Агамемнона. А Андромаха стала моей подругой, с которой я делила судьбу чужеземки в Трое. Как сложно переплелись нити моих привязанностей и отношений, словно ветви уродливого деревца с несколькими стволами.

Мы изнемогали от усталости, но продолжали путь. Лишь изредка мы присаживались отдохнуть, но совсем ненадолго. Вой зверей быстро поднимал нас на ноги. Наконец темнота на востоке стала понемногу светлеть, и мы поняли, что вырвались из лап ночи.

Рассвет был великолепен. Свет залил небо, и в один миг все преобразилось. Мы уже добрались до самых нижних, плавных отрогов горы, впереди открывались ярко-зеленые поля.

– Спасибо богам, которые помогают нам! – сказала Андромаха. – У меня это Гестия.

– А у меня… Персефона.

Я не посмела сказать «Афродита»: это прозвучало бы слишком странно.

– Богиня смерти? Никогда бы не подумала. Хотя она должна очень пенить тебя – у нее немного поклонников.

– Она не только царица Аида, – ответила я. – Она любит жизнь, как и мы. Вот почему ей так трудно расставаться с землей.

Потребовалась целая ночь блужданий в темноте, чтобы я смогла лучше понять ту радость, которую испытывает богиня, когда возвращается на поверхность земли к солнцу, к свету.

Парис с Гектором ожидали нас на другом конце поля. Они провели здесь всю ночь. При виде нас на их лицах выразилось великое облегчение. Посадив нас в колесницу, они направились в Трою.

– Что там было? – спросил Гектор.

– Мы не вправе рассказывать об этом, – ответила Андромаха. – Но возможно, наше сокровенное желание исполнится. Вот залог.

И она посмотрела на пятна вина, покрывавшие плащ.

XXXVIII

Наш дворец становился выше с каждым днем. Он возвышался над клубами тумана, которые окутывали Трою зимой, словно стремился сам, в одиночку прорваться к солнцу.

Одним холодным днем мы встретились с художниками, которые расписывали стены дворца. Мы должны были выбрать сцены, которые они изобразят на стенах.

– Я хочу чего-то необыкновенного, – сказал Парис. – Мне не нужны какие-нибудь там воины с победой, охотники с добычей. Или опять подвиги Геракла.

Он закутался в толстый плащ, спасаясь от холода, но дрожь не проходила. Ветер выл, пытаясь проникнуть сквозь стены в комнату.

Художник и его подмастерье внимательно слушали, готовые выполнить любое наше желание. Так и не получив никаких определенных указаний от Париса, художник спросил:

– Можно узнать, царевич, что тебе нравится?

– Ты художник, тебе лучше знать, что мне понравится!

– Но, царевич, картину, написанную на стене, нельзя ни смыть, ни стереть. Мы не можем приступить к работе, не зная, что тебе угодно. Можно сначала сделать наброски на керамике. – Художник пожал плечами. – Но нам нужны хоть какие-то указания.

– Парис, – заговорила я, – может, расписать стены рощами и лугами горы Ида? Они так красивы! И если сейчас все в нашей власти и любой наш каприз будет исполнен, давай разрисуем их полевыми цветами! Я знаю, они цветут очень недолго, а на наших стенах они будут цвести всегда! Зимой, закутанные в плащи, окутанные туманом, мы будем любоваться летними цветами и почти вдыхать их аромат!

Парис кивнул.

– Это совсем необычное решение. Такого вообще ни у кого нет. Давай, моя любимая, сделаем, как тебе хочется.

Мы вели разговоры со скульпторами, плиточниками, позолотчиками, печниками, и, казалось, это никогда не закончится. Парис хотел балки с позолотой, пороги из мрамора, стены из кедра. На обсуждение каждого решения уходил день.

А дни становились все темнее и тоскливее, и мы радовались развлечению. Мы с головой уходили в обсуждение цвета балок или толщины внутренних дверей. Лишь бы забыть о разговорах, которые ведутся на улицах Трои, о слухах, которые вьются, как дым, и проникают в наш дворец. Речь идет об одном: греки собирают свой флот в Авлиде, причем зимой – дело небывалое.

Мы замкнулись в своих заботах. Туман на улицах не позволял видеть даже на несколько шагов, когда мы поднимались к храму или спускались к воротам.

Когда поздний зимний рассвет еще толком не перерос в день, Эвадна пришла ко мне настолько потрясенная, что бросилась на колени. Накануне в сумерках на нее напал сон и не отпускал всю ночь.

– Я должна тебе все рассказать, – говорила она. – Мне нужно поделиться своим знанием, а то не вынесу его тяжести.

– Говори. Только сначала съешь что-нибудь, подкрепи свои силы.

У нее был изможденный вид.

– Нет. Меня отравляет это знание.

И она рассказала испуганным шепотом, что ей приснилось. Она видела берег Греции возле Авлиды. Там Агамемнон собирал свой огромный флот, чтобы отплыть в Трою.

– И этот флот воистину велик, моя госпожа. У кораблей корпуса просмолены черным дегтем, и от них бухта почернела, воды не видно.

Я вздрогнула. Она продолжала. Агамемнону удалось собрать войско в полном составе. Ни одному царю не посчастливилось уклониться, даже хитроумному царю Кипра.

Но упорно, день за днем, дул восточный ветер, запирая флот в бухте. Запасы кончились, начались ссоры.

Затем Эвадне явился Калхас, троянский прорицатель, посланный Приамом к Дельфийскому оракулу за советом.

– Он перешел на сторону греков. Он стоял по правую руку от Агамемнона. Но он совершил такое злое дело! Приаму надо радоваться, что Калхас больше ему не служит. Калхас сказал Агамемнону, что Артемида прогневалась на него и потому не посылает попутного ветра. Пока он не принесет искупительную жертву, корабли не смогут отплыть. Он должен убить перед алтарем свою старшую дочь Ифигению.

Сердце мое сжалось.

– Принести человеческую жертву? Но ведь у нас не принято…

– Так Калхас сказал Агамемнону. Тот отказался.

О да, разве могло быть иначе?

– Но положение не изменилось. По-прежнему дул восточный ветер, люди стали требовать от Агамемнона, чтобы он выполнил волю богов, поведанную Калхасом. Угрожали поднять восстание. И Агамемнон… послал за Ифигенией. Тут позор следует за позором. Он сообщил ей, что хочет сыграть прямо в военном лагере ее свадьбу с Ахиллом. Поэтому велел взять с собой свадебное платье, что она и сделала.

– Но Ахилл…

У меня пересохли губы, и я не смогла закончить вопрос.

– Он в сговоре не состоял. Он ничего не знал. Ифигения, конечно, захотела повидать его. Тут-то все и выяснилось.

Я закрыла глаза. Как поступила тогда Ифигения?

– Она умоляла? Протестовала? Боролась?

Мое воображение было бессильно представить, как вела себя Ифигения, оставшись наедине с безысходностью и отчаянием. Она всегда была тихим, послушным ребенком, но это не значит, что не способным на борьбу.

– Она и умоляла, и протестовала, и боролась. Но мольбы не дали результата. Протесты только ожесточили сердце Агамемнона. А ее сопротивление быстро сломили. Потерпев поражение, Ифигения смирилась. Она согласилась принести себя в жертву. Попросила, чтобы ей дали помолиться одной своей богине-покровительнице, сама оделась в свадебный наряд. Печально посмотрела на отца и сказала, что добровольно приносит себя в жертву ради славы своего народа.

Ради славы своего народа! Нет, ради славы Агамемнона.

– Потом за ней пришли, вывели из шатра и проводили к алтарю, где ее, словно жертвенное животное…

Я закричала, не в силах слушать дальше…

Эвадна помолчала, потом произнесла:

– Артемида приняла жертву. Корабли отплыли из Авлиды. Они уже в пути.

Мы долго сидели не шелохнувшись. Наступил день, в комнате посветлело: в окно проникли слабые лучи зимнего солнышка.

– Мне нужно идти, – сказала Эвадна, поднимаясь.

– Сейчас тебя отпустили страшные видения? Ты освободилась от них?

– Да. Но теперь это тяжкое бремя ляжет на плечи других. Скоро об этом узнают троянцы.

Эвадна ушла, а я продолжала сидеть как застывшая. Я даже Парису не могла рассказать эту новость. Чуть позже, не сейчас. Я не могла признаться ему, какие ужасы творятся в моей семье. Проклятие начинает сбываться. Матушка мертва. Ифигения убита собственным отцом. Мне хотелось оплакать Ифигению в одиночестве и тишине. И мысленно дотянуться до несчастной сестры, которая пережила тяжелую утрату, – может, она почувствует, что я скорблю вместе с ней.

Через несколько дней вся Троя только и говорила о том, что греки уже приближаются. Ничего невозможно скрыть от людей: новости распространяются быстрее, чем плывут корабли.

Другой важной темой пересудов явился Калхас. Он передал Приаму послание, в котором сообщил, что теперь служит другому царю. Приам созвал общее совещание, сокрушался из-за этой измены.

– Он же прислал письмо, – заметил Гелен. – Значит, он не сбежал. Он просто поменял…

– Не пытайся найти более красивое название для его поступка, – прервал его Приам. – Суть от этого не изменится. Мы послали его, как истинного троянца, с важной миссией – узнать, что сулит нам будущее. А он предал нас, перешел на сторону греков.

Кассандра упала на колени.

– Возможно, отец, оракул сообщил ему нечто такое, что побудило его совершить предательство.

– Но почему он сначала не предупредил нас? – воскликнул Приам.

– Это и так понятно, – вмешался Гектор, выступая вперед. – Оракул сообщил ему, что он должен ехать к грекам. Почему – мы не знаем.

– Наверное, он узнал, что победа будет за греками! – подал голос Деифоб. – Я не представляю другой причины. Что еще могло заставить его перейти на сторону противника?

Деифоб тоже подошел ближе к Приаму и встал рядом с Гектором.

– Почему вы думаете, будто им двигала трусость? А может, верность? Представьте себе, что оракул предсказал поражение грекам. Может, Калхас получил указание отправиться к ним, чтобы сбивать с толку ложными советами и предсказаниями? – предположил Гелен. – Может, он присоединился к грекам, чтобы вредить им.

Как всегда, в тихом голосе Гелена слышалось коварство.

– Интересные соображения, Гелен. Если они окажутся правдой, тем лучше. Но сейчас чем мрачнее мы будем смотреть на вещи, тем лучше. Нужно исходить из наихудшего. В нашем положении видеть события в розовом свете, закрывая глаза на темные стороны, – преступление против самих себя, – заявил Антенор.

– А где его брат, Пандар? Может, он что-нибудь скажет? – поинтересовался Парис.

Лицо Приама исказилось внутренней борьбой: он неохотно соглашался с предложениями Париса.

– Хорошо, позови его, – наконец кивнул Приам посыльному.

– Может, мы придаем слишком большое значение предзнаменованиям, – предположил Гектор. – Мое мнение таково, что бдительность и сила – лучшие предзнаменования победы. Если бы мы не сходили с ума из-за предсказаний и предзнаменований, Калхас сидел бы в Трое. И нам сейчас не пришлось бы переживать из-за того, что он сказал грекам.

– Не рано ли ты заговорил о победе? – вставил замечание Антенор. – Говорить о победе – значит вызывать призрак поражения. Они близнецы.

– Оракул, поражение, призрак. Вы рассуждаете как перепуганные дети, – фыркнул Гектор.

Возникло замешательство: в зал ввели Пандара, который отталкивал руку сопровождавшего его слуги.

– Пошел прочь!

Пандар отпихнул слугу, потом повернулся к Приаму и улыбнулся.

– Приветствую тебя, глубокочтимый царь! Чему обязан честью быть оторванным от своего печального ужина?

– Ты понятия не имеешь, что такое печаль, – язвительно вставил Гектор.

– Да, я стараюсь избегать ее, – признался Пандар. – Но у каждого в жизни бывают минуты…

Пандар вздохнул и пожал плечами.

– Чем моя скромная голова может быть полезна августейшему обществу? – Он почесал свою лысую голову.

– Только одним. У тебя есть известия от твоего брата, Калхаса?

Пандар искренне удивился.

– Нет, мой господин. С тех пор как он покинул наши края, я ничего о нем не слышал. А ты?

– А я слышал! Он сбежал к грекам и своими прорицаниями помог им выйти в море, чтобы напасть на нас.

– Я… не может быть! Не верю…. Я никогда не сомневался в его верности, – пробормотал Пандар.

От его развязной манеры поведения не осталось и следа.

– Теперь можешь усомниться! – прорычал Приам. – Когда дела расходятся со словами, нужно верить делам. Судите о людях по тому, как они поступают, а не по тому, как должны, по вашему мнению, поступать. Калхас направляется к нам вместе с греками. Они так же точно сойдут на берег Трои, как эти слова сойдут с моего языка.

– Но, мой добрый господин, ведь судоходный сезон еще не начался, – сообразил Пандар и оглянулся, как бы ожидая одобрения.

– Только не для греков! – ответил Гектор. – Скоро они будут здесь, благодаря тому совету, который дал им твой братец.

– Но что же я могу поделать?.. – растерянно говорил Пандар. – Я могу сказать только одно: если он перешел на сторону греков, значит, его к этому принудили. Он никогда бы так не поступил по доброй воле. Он верен тебе, господин. Он верен!

– Пока не возьмем его в плен, ничего не узнаем, – подытожил Деифоб с неприятной усмешкой и спросил: – А что с этим мальчуганом, которого Калхас так хотел взять с собой? Его кто-нибудь видел?

– Я – нет, клянусь! – Пандар поднял руки вверх. – Если бы я его встретил, немедленно привел бы к вам.

– В его просьбе было что-то подозрительное. Я не видел в ней смысла. Меня уже тогда насторожила его настойчивость, – задумчиво произнес Приам.

– Согласен, никакого смысла. Для чего он понадобился, этот мальчик? – воскликнул Пандар. – Но давайте рассмотрим самое очевидное объяснение. Молодежь любит странствовать по свету, плавать за моря в далекие земли. Старость предпочитает оставаться дома и наслаждаться покоем. Юноша мечтал о путешествиях. Я думаю, его желание было вполне невинным, и мой брат решил его исполнить.

– Допустим, – хмыкнул Приам и откашлялся. – Мы должны расставить наблюдательные посты не только рядом с городом, но и по всему берегу.

Действительно, когда мы плыли с Парисом, корабль причалил гораздо южнее Трои. Греки могут высадиться где угодно: побережье длинное.

– Мы также должны предупредить союзников, чтобы они докладывали нам обо всех высадках на берег и перемещениях. Пока мы можем передвигаться свободно, нужно сосредоточить в крепости большие запасы провизии и вещей. Чтобы хватило не меньше чем на год. Дольше осада никогда не продолжается. Когда снова задуют зимние ветры, греки отправятся восвояси.

– Ты говоришь об осаде? – уточнил Гектор. – Почему бы нам не сразиться с ними в прямом бою?

– Все может случиться. Но я забочусь обо всех жителях нашего города, не только о вас, воинах. Среди греков будут только мужчины, только воины, а у нас в городе полно женщин, стариков, детей, ремесленников, рабочих, простых горожан. Из них и состоит великая Троя. Мы защищаем все, что нам дорого: воспоминания детства, меч прадеда, бабушкино ожерелье, колыбель первенца. Греки прибудут налегке, не обремененные ни воспоминаниями, ни реликвиями. Они бросили все. А мы должны защитить все: жизнь, имущество, прошлое и будущее.

– Снова речь идет о войне, – произнес Антенор. – Может, до войны дело не дойдет. Наверняка они сначала пришлют послов, и мы обсудим условия мира.

– Если ты хочешь знать, отдам ли я Елену, мой ответ будет тот же: нет! – крикнул Парис и вскочил. – Она мое сердце, моя душа. Я не могу ее отдать. Если меня убьют и я отправлюсь к теням в Аид, тогда мне будет все равно. Но жить без нее я не могу!

– А мы можем, – ответил Гектор. – Должны ли мы все страдать из-за того, что, оказывается, твое сердце и твоя душа – Елена? По-моему, это несправедливо.

Гектор отважился высказать то, о чем каждый думал про себя.

Парис ответил не сразу. Он направился в центр зала, ступая медленно и словно взвешивая каждый шаг. Тишина хлопала крыльями, как сова Афины. Я потеряла дар речи, словно мне отрезали язык. Я могла только смотреть и слушать.

Парис улыбнулся. У него была чарующая улыбка, и он никогда не скупился на улыбки, даже по отношению к врагам.

– Ты говоришь мудрые речи, Гектор. Мне повезло, что мой брат не только отважен, но умен и честен.

Парис посмотрел каждому из окружавших его людей в глаза, потом продолжил:

– Дорогие друзья, любимая семья! Я склоняю голову перед вашими справедливыми словами. Вам кажется, что причина ваших грядущих испытаний коренится во мне. Вы правы. Разве не я привез Елену Спартанскую в Трою? Не будь этого, вам не угрожала бы армия греков. Но порой мы вынуждены смириться перед волей богов, даже если она кажется нам темной или неправильной. На меня пал выбор богов, для того чтобы привести механизм истории в движение, и я никак не мог уклониться от этой участи. Я никогда не рассказывал об этом – не было необходимости. Это напоминало сон. Зевс приказал мне разрешить спор трех богинь – двух своих дочерей и жены. Я ничем этого не заслужил. Возможно, он выбрал меня по чистой случайности. Я пытался отказаться, но тщетно. Пробовали ли вы когда-либо перечить богам? Это невозможно, говорю вам!

Все молча смотрели на Париса, иногда переглядываясь, как бы спрашивая друг друга: «Он сошел с ума?»

Парис прочистил горло и продолжил рассказ:

– Три богини – жена Зевса Гера, его дочери Афина и Афродита – явились мне на горе Ида и потребовали, чтобы я выбрал одну из них.

Деифоб ухмыльнулся:

– С какой целью?

– Я должен был выбрать прекраснейшую из них.

– О чем тут спорить? Ни Гера, ни Афина не славятся красотой, хотя, конечно, боги все прекрасны, – заметил Антенор.

– Ты повторяешь мою ошибку, – ответил Парис. – Я всегда думал, что бог или человек гордится своими достоинствами и скрывает свои слабости. Разве может быть абсолютное совершенство?

– Сынок, может, перейдешь к делу? – спросил Приам.

– Я думал, это никого не касается, кроме трех богинь и меня. Теперь я вижу, что ошибался. Когда имеешь дело с богами, это касается всех. Кроме того, богини не желали признавать свои слабости. Воинственная Афина, которой нет равных в ведении справедливой войны, хотела, чтобы ее признали красивейшей. Так же и другие богини. Поэтому они решили подкупить меня. Меня, смертного, которого могли смести с лица земли мановением пальца! В результате я выбрал Афродиту. Теперь Гера и Афина прогневались на меня, а вместе со мной за выбор бедного Париса, похоже, должны расплачиваться все троянцы.

– О бедный сын мой! Какая тяжесть обрушилась на тебя! Но все равно я пока не понимаю, каким образом эти события привели к нынешнему затруднительному положению.

– Гера и Афина пребывают в гневе. Они не делают различия между мной и троянцами. Они жаждут мести.

– А что же Афродита? – спросил Антенор.

– Увы, на войне от нее не много проку, – пожал плечами Парис.

Всех охватило волнение. Никто даже не обратил внимания на то, что Парис не объяснил, как именно Афродита соединила нас с ним. Никто не спросил и о том, что сулили ему богини, пытаясь подкупить.

– Мы находимся в этом положении по воле богов. Они всему причиной. Я был только орудием в их руках, – закончил свою речь Парис.

– Тогда мы должны попытаться исправить положение, – заговорил Эсак, который до сих пор молчал.

Я помнила его по более раннему совещанию, на котором обсуждался вопрос отправки Калхаса к оракулу; он походил на зверька с острыми блестящими глазами.

– Я давно заметил, что в отличие от людей богов легко отвлечь и задобрить. Немного лести, хорошая жертва – и готово.

Эсак старался выглядеть одновременно насмешливым и усталым.

– В этом случае не существует способа примирить их, – ответил Парис. – Приговор вынесен.

– Ни один приговор не является окончательным и может быть пересмотрен, пока тягающиеся стороны живы, – возразил Гектор. – Ты должен пойти на то же место и умилостивить их.

– Но их там больше нет.

– Они могут являться где захотят, и они появятся там, как только узнают о повторном суде.

– Но я-то все равно не изменю своего решения!

– Притворись, будто ты передумал. Скажи им что-нибудь приятное. Они это любят, – посоветовал Эсак.

XXXIX

Как только мы остались одни, в безопасности своего алькова, я притянула Париса к себе и шепнула ему – даже тише, чем шепнула, выдохнула:

– Ты должен рассказать мне в подробностях о том дне на горе Ида.

Я боялась, чтобы нас никто не подслушал – ни боги, ни люди.

Он повернулся ко мне, и в золотистом свете лампы я не столько услышала, сколько по губам прочитала его ответ:

– В то время я был еще пастухом и однажды в сумерках задремал на берегу ручья. Коровы разбрелись кто куда, но еще не пришла пора загонять их. Я лежал вот так…

Показывая, он распростерся на кровати и подложил руки под голову.

– Мелькали сны – легкие, быстрые видения. Фиалки пахли под головой. И вдруг… Я сначала подумал, что это сон. Меня окружили три женские фигуры. Я мог видеть сквозь них, но это не показалось мне странным. Я привстал, сел на траве.

Он опять показал, как это было.

– Потом я прошептал: «Чего вы хотите от меня?» Они приказали мне встать на ноги и снять сандалии. Я подчинился. Тогда они велели мне следовать за ними. Я ступал по прохладной траве, которая на ощупь напоминала полированный мрамор. Они привели меня на берег пруда, уединенного и укрытого в сени деревьев.

Парис сел на колени.

– В этот момент я испугался. Стоя на коленях, в которые впивались камни, я словно очнулся. Я понял, что это не сон. Посмотрев на эти… фигуры, я понял, что передо мной не смертные женщины, но богини. Я задрожал всем телом.

На лбу у него выступил пот. Я подумала о своей матушке, о ее судьбе. Встреча с богами – нелегкое испытание для человека.

– Тебе не приходило в голову сбежать?

– Нет, я понимал, что это бессмысленно. Тогда они убьют меня на месте. Я знал, они это сделают. Их глаза… было что-то ужасное, нестерпимое в их глазах, несмотря на все улыбки и ласковые слова.

– Ты видел их лица?

Я всегда думала, что увидеть бога в лицо означает неминуемую мгновенную смерть.

– Более того – я видел их обнаженными!

При воспоминании об этом он засмеялся нервным сдавленным смехом.

– Они заставили меня смотреть на них. Да, они разделись передо мной и потребовали, чтобы я сравнивал их прелести.

– Но… зачем?

Я подумала: может, это все-таки был сон?

– Не знаю зачем. Они сказали только, что я должен выбрать прекраснейшую из них.

– Ты сказал, что они пытались подкупить тебя, – напомнила я.

– Да.

Я ждала, что он продолжит рассказ. Но он молчал, опустив голову. Тогда я спросила прямо:

– Как? Что они предлагали?

– Не помню… забыл, – жалобно ответил он.

– Как ты мог забыть?

– Я же сказал, это было похоже на сон. А разве ты всегда помнишь свои сны? И даже если помнишь, какие-то детали выпадают, смешиваются друг с другом. Чем сильнее пытаешься их удержать, тем быстрее они ускользают.

– Ты сможешь найти это место?

– Думаю, да. Я знаю гору очень хорошо.

– Встань на том же месте, где стоял тогда, и ты все вспомнишь. В этом разница между сном и реальным событием. Ты не можешь вернуться в сон, а на место реального события – можешь.

– Но зачем мне туда возвращаться? Я не хочу!

Я почти не удивилась тому, что он так ответил, совсем как маленький мальчик: «Я не хочу!»

– Ты должен вспомнить, как именно обидел Геру и Афину. Только тогда у нас появится шанс умилостивить их. Эсак прав. Вспомни, какие дары они предлагали тебе, а ты отверг.

– Слишком поздно.

– Нет, неправда. Даже если греки идут войной против нас, мы можем попытаться их остановить.

– Я не хочу возвращаться туда. А что, если… все исчезнет?

– Что исчезнет?

– То, что они подарили мне. Она подарила.

– Я думала, ты не помнишь что.

– Да, не помню, не помню…

Я нежно прижала ладони к его лицу, затем попыталась стереть с него выражение неподдельного страха.

– Парис, Парис! Мы должны вернуться туда вместе, ради спасения Трои. Заодно ты покажешь мне избушку пастуха, в которой вырос. Я хочу познакомиться с твоими приемными родителями. Увидеть, где прошло твое детство. Мы можем совместить приятное с полезным. Ты согласен?

– Хорошо, – пробормотал он.

– Ты обещаешь?

– Да.

Казалось, он вот-вот расплачется.

И снова Ида. В ярком свете холодного солнца она совсем не походила на гору, которую я видела той мрачной дикой ночью. Нам не нужно было подниматься на вершину, где проходил женский ритуал. Домик приемного отца Париса находился на другой вершине хребта, который состоял из множества выступов повыше и пониже. Он был похож на львицу, к которой присосалось множество львят.

Как только мы ступили на гору, Парис изменился.

– Здесь я любил бегать! А здесь построил шалаш! А там – крепость из валунов! Посмотри, в этой долине Агелай с Деионой вырастили меня. Что-то я не вижу дыма над трубой. Наверное, их нет дома. Надо прийти на закате, может, они вернутся. А сейчас я покажу тебе место, где меня оставили младенцем. Я лежал, завернутый в волчью шкуру.

– Нет, не надо.

– О, это священное место! По крайней мере, для меня. Там я перешел из одной жизни в другую.

– Мы пришли сюда, чтобы найти другое место. Там ты тоже перешел из одной жизни в другую и в результате навлек беду на Трою.

– Да-да… – Радость покинула его голос. – Это место…

– Ты сказал, что сможешь его найти.

Он резко повернулся и пошел в противоположном направлении. Ясно было, что он хотел отложить поход туда или вовсе избежать его. Мы то спускались в долины, то поднимались наверх. Тропинка вилась и петляла.

Неожиданно мы оказались на просторной поляне, по краям которой росли высокие темные кипарисы. Через нее протекал прозрачный ручей и терялся в зарослях. Парис остановился.

– Вот это место. Я спал здесь, под деревом у ручья. Вот под этим.

Парис дотронулся до ствола старого дуба, который отбрасывал обширную тень.

– Под голову я подложил вот этот камень.

Парис опустился на колени и погладил его.

– Я лежал вот так…

Он лег.

– Тогда на деревьях было больше листьев, но в целом все как сейчас.

Он закрыл глаза и притворился спящим.

– А потом я услышал и увидел их…

Я не слышала ничего, кроме шума ветра в деревьях.

– Кажется, с ними был еще кто-то… Мужчина. Гермес! Как я мог забыть о нем? Именно он сказал, что я должен выступить судьей и разрешить спор между богинями. Он добавил, что ничем не может мне помочь, я должен принять решение самостоятельно. Еще он сказал, что моя красота и справедливость позволяют мне быть судьей. Затем я поднялся, и они повели меня…

Он покрутил головой и воскликнул:

– Вон туда! В ту рощу.

– Пойдем же скорее туда, – сказала я.

В центре рощи находился глубокий пруд, в него с высоких камней падал ручей, который питали воды во время таяния снегов. Летом пруд, наверное, высыхал. От него не оставалось и следа – как от самих богинь. Но сейчас его темная вода выплескивалась даже на берег, который скрывался в тени, в центре пруда отражалось небо. Он был окутан тишиной. Слышался только плеск воды.