Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

Разумеется, у нас имелись и слабые места. Например, немалую сложность представляло собой поддержание боевой готовности армии на протяжении зимы. Воинские соединения были расквартированы в разных областях, дабы необходимость содержать их не стала слишком обременительной. Слишком большое войско, задержавшееся на одном месте надолго, превращается в бедствие: оно способно, как саранча, пожрать все вокруг, превратив окрестности в пустыню. Мы, разумеется, завозили провиант, но даже при этом присутствие войск ощущалось населением как соседство человека со слоном. Большая часть наших легионов была дислоцирована неподалеку, близ Патры, и Антоний часто посещал лагеря, чтобы укрепить боевой дух легионеров – и свой. Среди них был третий, «галльский», легион, первый из созданных Цезарем, сражавшийся с ним при Мунде и с Антонием в Парфии. Шестой, «железный», легион побывал с Цезарем в Галлии, при Фарсале, в Александрии и при Мунде, а с Антонием продолжил свой славный боевой путь битвами при Филиппах и парфянским походом. Прославленный пятый легион «жаворонков» состоял из природных галлов, служивших под началом Цезаря в своей родной стране, а потом в Испании, бившихся под его знаменем при Фарсале, Тапсе и Мунде, а потом ходивших с Антонием в Парфию. Эти ветераны делились с Антонием своей силой.

Я несколько раз вместе с ним выезжала в лагеря. Должна признаться, что их взаимная привязанность и забота трогала меня почти до слез. Мне доводилось слышать об особых, почти любовных отношениях между Цезарем и его солдатами, но что это такое, я по-настоящему поняла только сейчас. Я увидела собственными глазами, как смотрят друг на друга Антоний и его бойцы, услышала, как они разговаривают. Такие отношения скрепляли армию, превращали солдат и командира в единое целое. В этом виделось что-то магическое, непредсказуемое, ибо подобная преданность возможна только между особенными людьми с обеих сторон.

Солдаты рвались в бой, выказывая нетерпение, как скакуны перед забегом. Это было очевидно даже для меня.

– Когда, император? – спрашивали они, хватая Антония за плащ.

– Как только увидим врага, – отвечал он. – Ждать уже недолго.

С флотом, надо признать, дело обстояло хуже, чем с армией. Флотоводцы стараются избегать долгого стояния на якорях в гаванях, ибо это ведет и к гниению корпусов, и к разложению экипажей. Да, Агриппа разбивал зимние лагеря, где готовил свои команды, но они создавались на короткий срок, и люди там были заняты обучением. А наши моряки чахли над своими веслами.

– Антоний, – осторожно заговорила я, когда мы остались наедине, – где нам придется воевать, на суше или на море?

Я не могла себе представить, чтобы то и другое происходило одновременно, хотя мы старались поддерживать в готовности и армию, и флот.

– Не знаю, – честно признался он.

Меня это ошеломило.

– Ты не знаешь? – только и смогла растерянно повторить я. – И не собираешься решить этот вопрос? Проявить инициативу?

– Все зависит от того, как обернутся дела. Хорошо бы, конечно, перехватить их в открытом море и начать морской бой, не позволив произвести высадку. Но это маловероятно. Управлять флотилиями труднее, чем сухопутными войсками. Мореплавание слишком зависит от погоды. Мобильность флота – большая проблема. Корабли приводятся в движение веслами или парусами, а это не то, что ступать ногами по твердой почве.

– Иначе говоря, ты предпочитаешь сухопутное сражение, – сказала я, по-своему истолковывая слова «ступать ногами по твердой почве», произнесенные с таким чувством.

– Спорить не буду. Хотя бы потому, что в этой области я имею гораздо больший опыт. Случалось мне, правда, добиваться успеха и на море, но все же в качестве флотоводца я, можно сказать, новичок.

Он подпер руками подбородок, глядя вниз, на маленькую карту Коринфского залива.

– Да уж, у римлян в жилах не течет соленая вода. Не то что у греков или финикийцев. А ты, как известно, происходишь из очень древней римской фамилии. Однако… – Я выдержала паузу. – Секст тоже был римлянином и неплохо воевал в море. Как и Агриппа.

– Твоя правда. Это еще один довод, чтобы предпочесть сушу. Агриппа – он ведь как тюлень, ловок в воде, да неуклюж на суше.

– Тогда, может быть, нам вообще не стоит мешать их высадке?

– И не использовать флот вовсе? Нет, для нас предпочтительнее задействовать корабли хотя бы в качестве заграждения. Чем меньше солдат им удастся переправить, тем лучше для нас.

Он помолчал и добавил:

– А если нам удастся завлечь их к мысу Актий, где стоят наши основные силы, мы сокрушим Октавиана просто за счет численного превосходства.

Другим нашим слабым место была чрезмерная – от северной Греции до Африки – растянутость оборонительных рубежей. Однако тут ничего не поделаешь: это аксиома войны. Обороняющаяся сторона старается прикрыть как можно большее пространство, тогда как атакующая сосредоточивается на определенном узком участке, где пытается прорвать оборону.

Другой проблемой стала практически полная зависимость армии от продовольственных поставок из Египта, осуществлявшихся морем, по маршруту длиной в восемьсот миль.

Но и тут ничего нельзя было изменить. Театр военных действий покрывал гигантское пространство – большую часть известного географам мира. Власть Антония распространялась на земли от Евфрата и Армении до Ионического моря и Иллирии, да еще на Северную Африку от Кирены до Нубии. Октавиан господствовал на территориях к западу от Иллирии: над Галлией, Италией и Испанией вплоть до Геркулесовых Столбов. Целый мир втянулся в эту войну. Но то, что получит победитель, превосходило все мыслимые награды и поражало воображение.

Так пусть же поскорее начнется битва! Я больше не могла выносить ожидание, оно расхолаживало и плохо сказывалось на готовности войск и боевом духе. Однако первый шаг предстояло сделать Октавиану. Поэтому мы, пленники долгой зимы, безвылазно сидели в Патре, с нетерпением глядя на серое штормовое море.

В начале марта моря оставались бурными. Зима не желала ослаблять свою хватку, словно всеми силами старалась удержать нас от активных действий. Тогда я думала, что это жестоко, а теперь гадаю: не было ли в том проявления милости небес? Может быть, боги ветров разрешили нам пожить еще немного с верой в будущее, в неведении об уже предначертанном уделе. Кто знает? Или погода не имеет никакого отношения к человеческим делам, а боги интересуются ими лишь в нашем воображении.

В середине марта – в те самые мартовские иды, само проклятое название которых преследовало меня сквозь годы, – судьба словно подгадала к роковой дате и нанесла удар. Регулярная навигация еще не открылась, а Агриппа уже поднял свой флот и рискованным южным маршрутом повел к нашей морской базе в Мефоне.

Произведя стремительную высадку, он атаковал Богуда, и в этом сражении Богуд погиб. В результате порт был захвачен, и мы лишились одного из важных промежуточных пунктов на пути нашего продовольственного снабжения.

Донесения о случившемся мы получили довольно быстро, поскольку находились менее чем в ста милях к северу. Гонцы, доставившие скверную новость, боялись, что мы обрушим свой гнев на их головы. Когда они зачитывали послания, их руки дрожали.

Это случилось в один из тех пасмурных дремотных дней, когда руки опускаются и ни за что не хочется браться по-настоящему. Мы лениво водили пальцами по картам, где я выучила уже каждую загогулину – эта бухточка, эта гора, этот остров…

Появление гонцов мигом заставило нас встрепенуться. Антоний вскочил на ноги и, переменившись в лице, вырвал у курьера донесение. Мы догадались, что случилось нечто скверное, но насколько скверное, можно было только гадать.

– Ты ведь прямо оттуда, – сказал Антоний одному из курьеров. – Долго ли пришлось добираться?

– Я скакал два дня и ночь, – ответил воин. – Когда отбывал, в гавани еще продолжалась битва, но исход ее был уже предрешен. Богуд погиб, его флагманский корабль захватили и подожгли, городскую крепость взяли штурмом.

Я все поняла, не читая донесения, и воззрилась на Антония. Что нам теперь делать?

– Тенар и Закинф держатся? – спросил он.

– Насколько я знаю, да, – ответил посланец. – Морские операции такого масштаба не происходят одновременно. Агриппа сосредоточил все свои усилия на Мефоне.

– Так далеко на юге, – задумчиво пробормотал Антоний, снова опускаясь в кресло.

Он, как никогда, даже не предложил гонцам отдохнуть и подкрепиться.

– Их надо накормить. – Я постаралась переключиться с уже случившейся неприятности на обычные дела. – Люди двое суток не ели. Ступайте, слуги вас отведут.

Когда гонцы ушли, я повернулась к Антонию.

– Что это значит? Как мы могли потерять один из самых надежных и важных опорных пунктов, гавань и крепость?

– Так далеко на юге… – повторил Антоний. – Кто мог ждать, что он совершит столь дальний бросок по диагонали и обрушится на южный фланг? Мы приготовились отразить нападение на севере, где могли бы перехватить его. Теперь… Не там ли теперь высадится и главная армия? Хорошо, что мы расположили наши войска посередине и они способна развернуться в любом направлении.

Да, он говорил верно. Но такое расположение было невыгодно с другой стороны: мы не могли помешать высадке врага ни на севере, ни на юге. К тому же очень непросто поддерживать в постоянной готовности оборонительные позиции, пытаясь предугадать движения противника.

– Что это значит? – повторил Антоний мой вопрос. – Сказать сейчас точно я затрудняюсь. Нашим провиантским судам придется теперь следовать более долгим маршрутом, держась подальше от берега, но снабжение от этого не прервется. И никакой армии Октавиана пока не видно. Подождем и посмотрим, какое место он выберет.

Однако ответ на вопрос «что это значит?» был получен очень скоро. Агриппа оставил в Мефоне сильную эскадру, которая стала совершать нападения на другие наши гавани, перехватывать корабли в открытом море и всячески вредить нам, препятствуя снабжению и ослабляя нашу оборону. Октавиан вместе с другой половиной флота теперь плыл в северном направлении и даже попытался захватить самый северный из наших опорных пунктов – на Корсике. Видимо, он намеревался использовать его для нападения на нашу главную базу у мыса Актий. К счастью, шторм помешал ему захватить остров.

Но его герой Агриппа продолжал свои вылазки, и вскоре корабли с Корсики вынуждены были уйти в море для защиты других портов. Активные боевые действия разворачивались исключительно на юге, и морские силы постепенно перемещались туда, оставляя север незащищенным. Под прикрытием этих действий, когда все наше внимание было приковано к Тенару, Закинфу, Итаке и Кефаллении, Октавиан внезапно переправил армию и высадился у Панорма, близ того места, где некогда сошел на берег преследовавший Помпея Цезарь. Примерно в сотне миль к северу от Актия и в паре сотен миль от нашего штаба в Патре.

Противник стремительно продвигался на юг в надежде захватить Актий внезапным ударом, пока наш флот отвлечен на борьбу с кораблями Октавиана, а армия далеко. Скорость их продвижения удивляла: всего через четыре дня после высадки они достигли гавани в устье реки Ахерон, последней гавани на подступах к Актию. Именно тогда мы узнали о его прибытии, и впечатление было ошеломляющим. Он как с небес свалился. Ну что ж, время пришло: после стольких месяцев ожидания мы должны совершить стремительный бросок в том направлении. Октавиан, надо признать, перехватил инициативу. Сумеем ли мы превратить нашу оборонительную позицию в наступательную?

– Он не захватит Актий, – заявил Антоний с неоправданной, на мой взгляд, уверенностью. Сложно ли для армии овладеть территорией, где почти нет войск противника? – Горловина залива имеет ширину всего в полмили, а на деле и меньше, потому что у выхода к морю там большие отмели. По обе стороны пролива высятся сторожевые башни, способные обрушить на корабли и воинов неприятеля град камней и зажигательных снарядов.

– А как быстро мы сможем привести туда армию? – спросила я.

– Мы выступаем немедленно, – ответил Антоний. – Основные сухопутные силы находятся здесь, в Патре, так что места назначения они достигнут за два-три дня. Необходимо спасать флот: если не обезопасить подступы к Актию с суши, войска Октавиана займут побережье и прервут снабжение находящихся в гавани кораблей.

– А как насчет остальной армии?

– Она последует за нами. Нам могут потребоваться новые силы, ведь сведений о численности высадившихся войск Октавиана у меня пока нет.

– Их достаточно для выполнения поставленной задачи, сомневаться не приходится, – проворчала я, угрюмо подумав, что Агриппа об этом наверняка позаботился.

Как и предсказывал Антоний, атака Октавиана была отбита. Он попытался выманить наш флот из гавани в открытое море и навязать сражение, полагая (вполне справедливо), что при отсутствии на борту солдат корабли не смогут выстоять в прямом столкновении. Однако наш командующий проявил смекалку: он приказал матросам и гребцам выстроиться на палубах с оружием в руках, изображая легионеров. При этом весла были подняты, словно в ожидании сигнала атаки, а корабли выстроены в боевой порядок. Блеф удался: Октавиан отступил, и его флот встал на якорь на ближайшем доступном рейде в Гомарском заливе, недалеко от створа гавани. Там мы и обнаружили его по прибытии к Актию.

Мы скакали к Актию сломя голову, а пехота следовала за нами форсированным маршем. Путь наш пролегал по бесплодной гористой местности, наводившей на неприятную мысль: случись неладное, провианта здесь не раздобудешь.

«Случись неладное»? То есть окажись мы в ловушке? Эту пугающую мысль я упорно гнала от себя.

Антоний вряд ли верил, что я выдержу скачку наравне с ним. Приняв решение, он неудержимо мчался во весь опор, не думая ни о своем коне, ни обо мне – а лишь о цели. Скакал на север, почти не делая остановок. Однако волнение придавало мне сил, и я не отставала.

В сером свете раннего утра с прилегающих холмов нам впервые открылся вид на длинный, плоский залив, где укрывался наш флот. Залив свободно вмещал около трех сотен боевых кораблей, и при виде этой грозной армады сердце мое преисполнилось гордости. Однако по мере приближения к заливу местность радовала меня все меньше и меньше. Узкая полоса земли между горами и морем была безлесной и болотистой, что затрудняло подступ к воде. Я заметила змей в высокой траве, а уж о тучах жужжавших над топями комаров и мух и говорить нечего.

Над лагерем, разбитым на южном полуострове, поднимался дымок. Этот выступ суши и назывался мысом Актий, и именно он дал название кампании. Когда люди говорят «при Актии», они имеют в виду всю совокупность разворачивавшихся здесь боевых действий, хотя в полном смысле так зовется лишь небольшой прибрежный выступ.

В полном соответствии с римским уставом лагерь был огражден рвом и валом с частоколом по верху, имел укрепленные ворота. Да бывало ли когда, чтобы римляне небрежно обустроили свой лагерь?

Антоний подъехал к воротам, и часовой потребовал назвать пароль.

– Во имя Геракла! – вскричал мой муж. – Я Марк Антоний, какой еще тебе нужен пароль?

Обескураженный часовой, однако, кликнул напарника. Только после того как второй солдат, знавший Антония в лицо, подтвердил, что перед ними и вправду сам император, ворота открылись и мы въехали на территорию укрепления. Вид гарнизона – унылые, неулыбчивые воины с землистыми лицами – тоже не воодушевлял. Похоже, проведенная в столь нездоровом месте зима сказалась на них не лучшим образом.

– О счастливые солдаты! – воскликнул Антоний, едва оказавшись на территории лагеря. – Вы первыми увидели врага – это большая честь!

Пурпурный плащ Антония запачкался, ноги были в грязи, но даже после столь стремительного броска он выглядел свежим и бодрым по сравнению с осоловелыми, растерянно таращившимися на него бойцами. Лишь через некоторое время послышались хлопки и приветственные восклицания.

– Сюда движется вся армия, – сообщил Антоний. – Канидий Красс ведет из Патры одиннадцать легионов, включая старый «железный». Помните «железный»?

Гарнизонные сидельцы слушали его с ничего не выражавшими лицами.

– Остальные легионы, как и кавалерия, подтягиваются отовсюду.

Командир гарнизона Марк Граттий пригласил нас в штаб-квартиру, и мы наконец спешились. Ноги у меня дрожали, словно отвыкли ходить по земле.

Едва дверь позади нас закрылась, как Антоний, хлопнув командира по плечу, накинулся на него с расспросами:

– Как это было? Сколько их? Много?

Граттию стоило подумать о том, что мы с дороги, устали и, вероятно, голодны. Однако он не успел даже предложить нам умыться, как Антоний стал вытягивать из него сведения.

– Армия немалая, – осторожно начал он, – но ты сам понимаешь, император, наблюдать за высадкой меня не пригласили, так что данные приблизительные. По моим оценкам, их около восьмидесяти тысяч. Выяснить, сколько легионов и какие именно, у меня возможности не было. Одно скажу точно – все они римляне, никаких союзных или вспомогательных формирований.

Он повернулся к денщику, явившемуся с кувшинами чистой воды и полотенцами.

– Ага, вот. Освежитесь с дороги.

Антоний вытянул руки над тазиком, и денщик полил на них из кувшина.

– И где они расположились? – спросил он сквозь плеск воды.

– Разбили лагерь на северном мысу, на возвышенности.

На возвышенности? Умно.

– Место хорошее во всех отношениях, кроме снабжения водой. За ней им приходится спускаться к реке Лоурос или в низину, к источникам.

Ага, здесь они уязвимы. Приятно это слышать.

– Их трудно окружить с севера и нелегко атаковать с юга, с холмов. Плоская равнина внизу – подходящее поле для битвы.

– Или для нашего лагеря, – быстро сообразил Антоний. – Мы остановимся здесь и отсюда будем командовать силами по обеим сторонам залива.

Он вытер руки, и денщик подошел ко мне. Смыть грязь с ладоней было очень приятно.

– Итак, им придется кое о чем позаботиться, – сказала я. – А насколько защищен Левкас?

Левкас, гористый остров, лежавший в море напротив Актия, занимали наши войска. Это был жизненно важный пункт: пока корабли имели возможность причаливать там, продовольствие из Египта поступало бесперебойно.

– Вполне надежно, – ответил Граттий.

Островом Левкас являлся лишь по названию, ибо от суши его отделял мелкий пролив, заросший тиной, пройти по которому не смог бы ни один корабль. Но и форсировать вброд эту преграду – нечто среднее между водой и сушей – решился бы только сумасшедший.

– Это успокаивает, – сказал Антоний.

Его слова убедили бы кого угодно, только не меня. Я-то знала, что успокоится он лишь после того, как удостоверится во всем лично, на месте.

Только теперь, когда общая обстановка стала понятна и оставалось прояснить детали, он позволил себе снять шлем. Неопределенная угроза приобретала конкретные очертания – значит, ее можно отразить.

Принесли еду. Моя голова кружилась от голода, но я почти потеряла аппетит, однако вежливо улыбнулась.

Нам подали мясо водоплавающих птиц – журавля, утки, цапли.

– Как видишь, у нас тут изобилие водяной дичи, – сказал Граттий.

– Да. Надо полагать, птицы гнездятся в болотах, – отозвался Антоний.

«Ага, – подумала я, – вместе с комарами, слепнями и мухами».

– Рыбалка здесь прекрасная, а главное местное лакомство – огромные креветки. То, что в других места почитается за деликатесы, у нас повседневный рацион, – похвастался командир гарнизона, с гордостью предлагая нам густой суп с креветками. – Правда, – добавил он извиняющимся тоном, – с вином похуже. Армейский паек, этим все сказано.

– Не важно, – махнул рукой Антоний, – сойдет любое, лишь бы утоляло жажду. – Он осушил чашу. – Прости, я забыл поблагодарить тебя за выдумку с вооруженными гребцами. Умно, ничего не скажешь. Получишь поощрение.

– Счастлив стараться, император! – отозвался Граттий, радуясь тому, что заслужил похвалу командующего.

Мы остановились в палатке центуриона. Граттий предлагал нам свою, но мы отказались. Как только подтянется армия, здесь разобьют новый лагерь, гораздо больший. Там будет и штаб-квартира с шатром командующего – praetorium – и штабной пристройкой, именуемой principia.

Вечером, когда мы собирались отправиться спать, Антоний сказал:

– Помнишь, как ты в свое время предпочла лагерную палатку дворцу Артавазда? Теперь выбирать не приходится, так что подумай, нужна ли тебе полевая жизнь, которая затянется неизвестно на сколько?

Мне случалось жить в палатках и раньше, во время изгнания из Египта, поэтому его слова заставили меня вспомнить про окрестности Ашкелона и тамошнюю песчаную бурю.

– Я буду там, где ты. В палатке так в палатке, сколько потребуется, – заверила я Антония.

Я понимала, что многие из его окружения мне не обрадуются. Но я не собиралась покидать лагерь. Пусть они хоть глотки себе сорвут, пусть кричат: «Возвращайся в Египет!» Пока Антоний желает, чтобы я была рядом, их недовольство меня не волнует. Я с места не сдвинусь.

– Кроме того, без меня подвластные цари лишатся отваги. Они не станут сражаться за интересы Рима, да и с чего бы? Они полагают, что и так уже отдали Риму более чем достаточно.

– О чем ты? – не понял Антоний.

О боги, оказывается, я уже размышляю вслух. До чего я устала!

– Так, мысли блуждают, – торопливо сказала я. – Не обращай внимания. Все сводится к тому, что я готова жить в палатке, пока ты готов терпеть меня рядом.

– Раньше я никогда не думал, что буду возить с собой женщину на войне.

Раньше ты никогда не был женат на царице.

– Надеюсь, ты хотя бы останешься в лагере, а не… – Антоний вздохнул.

Он тоже слишком устал, а сейчас не время спорить о моей роли и степени участия в войне.

– Сегодня я засну беспробудным сном, – примирительно сказала я.

Это полностью соответствовало моим желаниям. Я лишь надеялась, что переутомление после столь долгой скачки не выльется, как это бывает, в бессонницу.

Он улыбнулся, радуясь возможности хоть ненадолго отложить дела: непрерывная гонка закончилась, надо отдохнуть, а завтра оценить обстановку на свежую голову.

В палатке центуриона, в дополнение к обычной походной койке, поставили еще одну: обе раскладные, с деревянными рамами и кожаными ремнями, удерживавшими тонкие тюфяки, и очень узкие.

– Вижу, походная жизнь началась, – заметила я, присматриваясь к койкам. – Они, надо думать, жесткие. Спать на них как на камнях.

– А как же! Солдат должен быть закаленным.

Антоний откинул одеяло и растянулся на койке; рама жалобно заскрипела под его весом. Он поерзал, устраиваясь поудобнее, и прикрыл глаза ладонью, чего обычно не делал: видимо, привычка защищать глаза от света проявлялась только в полевой жизни.

– Интересно, как в подобных условиях солдаты заработали репутацию распутников? – спросила я.

На походной койке я чувствовала себя как на голой земле. С той лишь разницей, что здесь не так сыро.

– Они развлекаются, выйдя из палаток, – пробормотал в ответ Антоний. – Как ты думаешь, откуда пошли слова «лагерные шлюхи»?

– Сомневаюсь, чтобы возле такого лагеря шлялось много шлюх, – откликнулась я.

Актий казался далеко не лучшим местом для представительниц древнейшей профессии.

– Ага. Кроме тебя, нет ни одной, – через силу произнес Антоний и, как я поняла по дыханию, провалился в сон. Я же некоторое время лежала, прислушиваясь к свисту ветра, пытавшегося проникнуть сквозь швы кожаного верха палатки.

Итак, пришло время принять решающий бой. Наш рубеж пролегает здесь – вдали и от Рима, и от Египта.

Проснулась я до рассвета, дрожа от холода. Одеяло не согревало, хотя я натянула его с головой, да еще… еще и поверх одежды? Я похлопала себя ладонями по рукам и нащупала рукава платья. Да, надо было так вымотаться, чтобы забыть перед сном раздеться!

Я высунулась из-под одеяла и в тусклом свете различила коричневую полосу туники на плече Антония.

Актий. Ну конечно, мы на мысе Актий. В известном смысле я очень долго шла к этому утру, только вот представляла его себе несколько иным.

Подушка была холодной, но, возможно, стоило радоваться тому, что у меня вообще есть подушка. Я зарылась в нее головой и стала ждать, когда проснется Антоний, мысленно читая одну молитву за другой: за нашу армию, за нашу удачу, за наших союзников, за наших детей в Александрии. Чтобы мы оставили им в наследство славу, а не позор. Чтобы мы не принесли им горя. Чтобы в своем стремлении подарить им великое будущее мы не лишили их всего.

– Мой господин! Мой господин! – говорил Эрос. – Они прибыли. Они ждут тебя.

Вода для мытья оказалась такой холодной, что мое лицо застыло, как маска. Когда мы вышли из палатки и зашагали по грязной лагерной улице, холодный утренний воздух и не подумал его согреть. По пути за линию укреплений, куда мы направлялись приветствовать войска, к нам присоединился Граттий. Теперь его лагерь оказался маленьким пятнышком посреди раскинувшегося во всех направлениях людского моря. Одиннадцать легионов – около сорока тысяч человек – представляли собой внушительное зрелище. Правда, не сказал ли вчера сам Граттий, что там, за волнами пролива, собрались вдвое большие силы?

Так или иначе, эти солдаты добавились к здешнему гарнизону и огромной армии гребцов, которые уже провели здесь зиму. Как обеспечить нормальное существование такого количества людей в столь нездоровой местности? Ведь огромный лагерь одних отбросов будет производить ежедневно целую гору. Но отводом нечистот и тому подобными проблемами предстало заниматься военным механикам и саперам: в их ведение входят не только задачи вроде сооружения метательных машин и осадных башен.

– Император! – Канидий выступил вперед и отсалютовал командующему. Его длинное морщинистое лицо стало еще длиннее и морщинистее. – Мы поступаем в твое распоряжение и готовы устроить лагерь, где ты укажешь.

Перед нами, рядом с уже готовым лагерем, простиралось обширное пустое пространство, достаточно удаленное от кромки воды. Антоний объехал его, кивая, словно в подтверждение своим мыслям, а по возращении сказал:

– Думаю, нам нужно держаться вместе. Когда подтянутся остальные, мы разместим их и по ту сторону воды. Впрочем, последнее слово, конечно, за инженерами.

В полном соответствии с римским воинским уставом новоприбывшие весь день трудились, размечая площадку под устройство нового лагеря. К приходу темноты уже высились и шатры, и дощатое сооружение, призванное служить штаб-квартирой. Пока солдаты работали, мы для оценки ситуации созвали совет с участием Канидия, Агенобарба и Деллия. Я, разумеется, присутствовала на нем, хотя прекрасно видела, какое раздражение вызывает это у командиров, особенно у Агенобарба.

Мы расселись вдоль длинного стола, установленного на козлах в гарнизонном штабе. Граттий развернул на столе огромный свиток – карту прилегающей местности. Он указал нам местоположение вражеского лагеря и значимые элементы ландшафта: вот топи, вот источники чистой воды, вот идущий на подъем склон.

Канидий сосредоточенно изучал карту и почти не высказывался. Агенобарб задал несколько вопросов о состоянии флота.

– Мы лишились некоторого количества гребцов, – признал Граттий. – Среди них распространилась болезнь.

Лишились гребцов! Я снабдила флот лучшими гребцами, египтянами и греками. Кем они собираются их заменить?

– «Некоторое количество» – это сколько? – спросила я.

Агенобарб бросил на меня раздраженный взгляд. Как будто я не вправе задать простой вопрос!

– Я бы сказал, уже тысяч десять, – ответил Граттий.

Десять тысяч! И что, хотелось бы знать, означает это «уже»?

– Летом из-за жары и насекомых заболеваемость возрастает, – пояснил он.

– Ну, – буркнул Агенобарб, – надеюсь, до лета мы тут не проторчим.

– Само собой, – согласился Антоний. – Как только подойдут остальные легионы и цари, мы дадим сражение.

– Сухопутное? – заинтересованно осведомился Канидий.

– Это зависит от состояния флота, – встрял Агенобарб. – В настоящий момент в гавани находятся только пять эскадр – около трехсот судов. Остальные то здесь, то там, вдоль побережья.

– Многих мы уже лишились в Мефоне, – напомнила я.

– Да, правда, но у нас осталось еще семь полноценных эскадр. По прибытии они смогут атаковать флот Октавиана с запада, дав возможность укрывшимся внутри выйти из гавани и присоединиться к сражению.

– Очевидно, что Октавиан сам желает вступить в битву, – сообщил Граттий. – Сначала он попытался атаковать наш флот…

– И был введен в заблуждение твоей стратагемой, – одобрительно промолвил Антоний.

Граттий кивнул.

– А сейчас мы наблюдаем на высотах активную деятельность. Вчера они обстреливали наш лагерь камнями и зажигательными снарядами. Явно хотели вызвать на бой.

– При двойном численном превосходстве, – заметил Канидий, – ничего удивительного!

– Мы должны продержаться, пока не соберем все силы, – сказал Антоний. – И тогда…

Он сжал кулак.

– Сейчас вражеский флот не располагает достаточно надежной гаванью, и навязать нам немедленное морское сражение тоже в их интересах, – указал Граттий.

– Но они, по крайней мере, вольны стоять на якорях или плыть, куда им вздумается, – заметил Агенобарб. – А мы, напротив, заперты здесь и можем выйти, лишь проложив себе дорогу силой. Иными словами, мы не в состоянии сами выбрать место сражения ни на суше, ни на море: враг буквально пришпилил нас к этой точке.

Его глубокий звучный голос приковывал к себе внимание.

– Как только вся наша армия подтянется, они уже не смогут диктовать условия, – промолвил Антоний. – И флот им придется увести.

– У меня другая идея, – неожиданно заявил Агенобарб. – Разве война объявлена не против Клеопатры? Так почему бы нам не сорвать с Октавиана маску и не разоблачить его бесчестие? Ты, – он обратился ко мне без титула, – могла бы немедленно отбыть со своим флотом в Египет. Октавиану с его флотом пришлось бы, хочет он того или нет, последовать за тобой: ведь он провозглашает на каждом углу, что именно ты являешься его врагом. А мы с Антонием тем временем получили бы возможность беспрепятственно вторгнуться в Италию.

– Да, если царица согласится стать приманкой…

Антоний кивнул, Канидий тоже.

Да как они смеют? Агенобарб – понятно, он вовсе не так наивен и просто хочет от меня отделаться.

– Если это не сработает, – возразила я, – наши силы окажутся разделенными. Разве вы, мудрые полководцы, не слышали о правиле «разделяй и властвуй»? Нет, это негодная идея.

Я взглянула Агенобарбу прямо в глаза, и он нахмурился.

– Надо попробовать заслать в их лагерь лазутчиков, – предложил Деллий, чтобы сменить тему, пока не вспыхнула ссора.

– Я уже пробовал, ничего не вышло, – признался Граттий. – Но можно попытаться снова.

Солдаты прибывали и прибывали, и я чувствовала себя все более странно – единственная женщина среди тысяч мужчин. Единственная! В обществе Антония и других командиров это было не так заметно, но стоило мне выйти одной, и меня буквально поедали глазами. Эти взгляды ощущались физически. Вообще-то здесь должны были присутствовать и другие женщины – пробравшиеся тайком девки, или поварихи и прачки, или кто угодно. Но ни одна не попалась мне на глаза. Только я – и волнующееся море мужчин.