Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

Часть I
СПАРТА

I

«Елена»…

Я услышала это слово, еще не умея говорить, и догадалась, что Елена – это я. Мать всегда шептала мое имя очень тихо – не от нежности, а словно скрывая роковую тайну. Иногда она выдыхала его мне в самое ухо, и от ее горячего дыхания становилось щекотно. Ни в полный голос, ни даже вполголоса мать его не произносила. Вполголоса обращаются к человеку, когда разговаривают с ним с глазу на глаз, в полный голос – когда зовут. Но мать не желала пользоваться этим именем ни в том ни в другом случае.

Она придумала для меня ласковое прозвище – Лебедушка и, называя меня так, каждый раз улыбалась, будто от счастливого воспоминания. Это был наш с ней маленький секрет – при посторонних она меня Лебедушкой не называла.

Подобно тому, как постепенно проступают очертания холмов и лесов из дымки, которая понемногу рассеивается, так и наша жизнь понемногу проступает из пелены ранних воспоминаний. Из клубка спутанных впечатлений раннего детства могу выделить наше пребывание во дворце родителей матери, где она провела детство и юность. Дедушка с бабушкой тогда были живы, но их лица стерлись из памяти. Мы бежали к ним из Спарты, спасаясь от гибели. Отец лишился трона и вел жизнь царя в изгнании, поселившись в семье жены.

Сейчас-то я знаю, что родовой дворец матери находился в Этолии – она была дочерью царя Этолии Фестия. Но тогда я, конечно, понятия не имела ни о географии, ни о городах и названиях. Я понимала одно: наш дворец в Спарте, на вершине горы, открыт для солнца и ветра, в нем много воздуха и света, а в этом – темно и душно, как в сундуке. Он мне совсем не нравился, я очень хотела вернуться в Спарту и спросила маму, когда же наконец мы поедем домой.

– Домой? – переспросила она. – А разве мы не дома?

Ее слова меня обескуражили, и я отрицательно затрясла головой.

– Я здесь родилась, – пояснила мать. – Мой дом здесь, а не в Спарте.

– Зато мой в Спарте! – ответила я.

При мысли о том, что, может, никогда не вернусь в Спарту, я еле сдержала слезы. Мне удалось их остановить в уголках глаз, но дрожащие губы выдали меня.

– Не плачь, девочка! – сказала мать и взяла меня за руку. – Царевна ни перед кем не должна плакать, даже перед собственной матерью!

Наклонившись, она приблизила ко мне свое лицо. Я не любила, когда она так делала: брови сходились над переносицей, узкий овал становился еще длиннее, и в облике появлялось что-то звериное.

– Скоро узнаем, сколько времени суждено нам провести тут. Дельфийский оракул откроет все.

– Что такое «оракул»? – спросила я: так я впервые услышала это слово, которое будет сопровождать меня всю жизнь.

Матушка объяснила, что оракулом называется место, где совершаются предсказания, а также само предсказание. Существуют святилища-оракулы и деревья-оракулы. Самый древний оракул в Греции – Додонский дуб. Его жрицы прислушиваются к шелесту листвы, в котором читают волю Зевса. У Зевса есть еще одно знаменитое святилище – в Олимпии. Там его жрецы отвечают на вопросы, предварительно изучив сожженные внутренности жертвенного животного. Аполлону принадлежит много святилищ-оракулов, но самый главный – в Дельфах. Аполлон убил змея Пифона, сына Земли, который обитал в расщелине на горе. На том месте, возле расщелины, из которой идет дурманящий пар, возвели святилище, куда мы и отправимся. Это первый греческий храм, первый дом, построенный для бога. Священные пчелы Аполлона принесли неведомо откуда восковой образец чертога, окруженного колоннами. По этому образцу выстроили деревянный храм, потом на его месте – каменный. В середине храма лежит большой белый камень – омфала, который отмечает центр земли, или «пуп земли». Вокруг храма выросли разные строения с сокровищами-приношениями, театр, стадион. Но ни стен, ни войска у священного города нет – все соседние государства заключили договор защищать Дельфы.

Наша повозка тряслась и подпрыгивала, с обеих сторон подступал дремучий лес. Как не похоже это все на окрестности Спарты – ту ласково обнимает зеленая долина. Крутые холмы, поросшие кустарником и тощими деревьями, не делали путешествие более приятным. Возле горы, на которой находится Дельфийское святилище, нам пришлось выйти из повозки и карабкаться по неровной тропе, круто уходившей вверх. По обеим сторонам росли высокие тонкие деревья. Своими стволами, словно иглами, они стремились проколоть небо, но тени не отбрасывали. Восхождение было трудным, путь то и дело преграждали валуны.

– Чем труднее дорога, тем радостнее результат! – сказал один из моих братьев, Кастор.

Он был на пять лет старше меня, темноволосый в мать, но в отличие от нее нрава открытого и легкого. Веселый и добрый, он был мне ближе другого брата и старшей сестры. Он и развлекал меня, и всегда был готов защитить как самую младшую в семье.

– Понимаешь, – пояснил он, – если бы награда давалась легко, мы бы ее не ценили.

– Какая еще награда?

Рядом с нами, тяжело дыша, шагал Полидевк: они с Кастором были близнецы, только Кастор яркий брюнет, а Полидевк столь же яркий блондин. Его всегда одолевали сомнения и опасения, которые отражались в глазах.

– Не вижу никакой награды, один только пыльный и тяжкий подъем на гору. И чего ради? Чтобы послушать прорицание о том, как нам быть. Все знают – если матушке совет не понравится, она его не расслышит. Да и к чему тащиться в такую даль? Разве не может она вызвать предсказателя к себе во дворец и провести ритуал гадания там?

– Слова оракула должен услышать отец, – ответил Кастор. – Он примет их к сведению, даже если матушке они придутся не по вкусу. В конце концов, решается судьба его трона.

– Трона его лишил собственный брат. Давай мы с тобой, брат, поклянемся никогда не враждовать.

– Мы будем править совместно. Что может нам помешать? – рассмеялся Кастор.

– Если отец не вернет себе трон, нам нечего будет наследовать, – ответил Полидевк.

– Хорошо, тогда мы посвятим жизнь олимпийским играм, состязаниям по борьбе, завоюем все призы, какие есть на свете, и всех женщин, и несметные стада…

– Вы всегда будете добиваться своего, я уверена. Это дар богов. – Неожиданно подле нас оказалась старшая сестра, Клитемнестра. – Ты устала? – повернулась она ко мне.

Конечно, я устала, но не хотела признаться.

– Ни капельки, – сказала я и в подтверждение своих слов ускорила шаг.

Мы прибыли в Дельфы на закате дня. После длительного подъема вышли к роднику, возле которого путники освежались, омывали лицо и наполняли водой кожаные мехи. Из этого родника питался колодец, над ним тенистым шатром раскинулось дерево. На поверхности воды играли солнечные блики. Все тут дышало тишиной и покоем, я погрузила ладони в неожиданно холодную воду и почувствовала, как силы возвращаются ко мне.

К оракулу идти было поздно, и мы приготовились к ночлегу на площади среди построек священного города. Рядом с нами на открытом воздухе расположилось много людей. Звезды светили ярко и холодно. Я смотрела на них и думала – надо попросить братьев, чтобы рассказали историю про звезды. Но усталость взяла верх, и скоро все мы спали крепким сном под открытым небом.

Солнце коснулось моих ресниц, разбудив очень рано. Ему не пришлось переваливать через гору, как в Спарте. Едва взойдя, оно в тот же миг залило все кругом. Люди зашевелились, заерзали, начали сбрасывать одеяла и потягиваться, предвкушая встречу с оракулом.

Отец был сам не свой. Он приветствовал других паломников, разговаривал с ними, но словно не слышал их и отвечал невпопад.

– Нам следует поспешить, мы должны прийти к оракулу первыми. – Он оценивающим взглядом окинул окружающих. – У всех обычные вопросы, а у нас решается судьба трона.

Он поторапливал нас, чтобы собирались быстрее.

Оракул. Судьба. Предзнаменование. Прорицание. До сих пор я была свободна. Я была обычным ребенком – по крайней мере, мне так казалось. Отныне моей жизнью распоряжались они – оракулы и боги с их предначертаниями. Они сотворили меня.

Отец спешил. Он быстро шагал, наклонив голову, словно бодаясь с ветром. Вдруг дорогу нам преградил огромный камень, раздался резкий крик. На верхушке камня взгромоздилась старуха в черном балахоне с капюшоном, которая походила скорее на грифа или ворона, чем на человека.

– Ты! Ты! – скрипучим голосом прокаркала она.

Отец остановился. Мы тоже. Он подошел к ней и приподнялся на цыпочки, чтобы лучше слышать, а она свесилась с камня и что-то говорила ему. Он нахмурился, покачал головой. Он возражал ей – я поняла по его жестам. Затем он вернулся за мной и потянул меня за руку к старухе.

Я упиралась. Зачем он заставляет меня? Я вывернулась и хотела отбежать подальше.

– Девочка, девочка! – прокричала старуха своим отвратительным скрипучим голосом.

Тогда отец подхватил меня на руки, быстро подошел к старухе и, как я ни извивалась и ни пыталась вырваться, протянул меня ей. Она наклонилась, вцепилась мне в голову, и ее голос изменился. Она стала издавать странные, загадочные всхлипы. Ее пальцы, как когти, впились мне в голову, и я испугалась, что она оторвет ее.

– Девочка должна жить в Спарте, в Спарте. – Теперь старухин голос звучал как плеск воды в колодце у входа в Дельфы: глухо, словно из глубины. – Она посеет вражду между Азией и Европой, из-за нее начнется великая война, и множество греческих мужей погибнет!

– Пустите меня, пустите! – кричала я.

Но отец держал крепко. Старуха громко дышала, ужасный звук, исходивший из ее груди, напоминал полухрип-полурычание. Мать стояла поодаль недвижно, окаменев. Больше всего пугала меня беспомощность родителей перед этой старухой. Как будто она обладала загадочной силой, которая парализовала их.

– Троя, – бормотала она, – Троя…

Внезапно чары рассеялись. Старуха затихла, перестала хрипеть и отпустила мою голову. Кожа под волосами горела. Я обмякла на руках у отца.

Мы продолжили свой путь в гору, к знаменитой пифии, которая сидит в потаенном зале и вдыхает пары земли – так она разговаривает с Аполлоном и передает его слова людям[277]277
  Прорицания передавались через жрицу, пифию, которая находилась в состоянии медиумного экстаза, и трактовались жрецами, которые не отличались неподкупностью. Прорицания были заведомо двусмысленными. – (Здесь и далее примечания переводчика, кроме особо оговоренных случаев.)


[Закрыть]. Отец вошел к ней. Не знаю, что она сказала ему. Я никак не могла оправиться от потрясения после встречи со старухой.

– Эта старуха – сивилла. Так называют женщин-пророчиц, которые пришли с Востока, – пояснила мне Клитемнестра. – Она бродит по свету и предсказывает будущее. Сивиллы древнее оракула и важнее его.

Уж Клитемнестра-то разбиралась в таких вещах. Во-первых, она на шесть лет старше меня, а во-вторых, много времени уделяла изучению гаданий и предсказаний оракулов.

– Все, что говорит сивилла, сбывается. Всегда. Оракул – другое дело. Тут бывает по-разному, иногда он только сбивает с толку. И на самом деле все происходит не так, как подумали люди.

– Почему сивилла схватила Елену? – спросил Полидевк.

– Сам знаешь почему.

Клитемнестра посмотрела ему в глаза.

– Но я, я-то не знаю! – встрепенулась я. – Пожалуйста, объясните мне!

– Не мне объяснять тебе, – ответила сестра. – Спроси матушку.

И она засмеялась странным смехом, напугав меня не меньше сивиллы.

У меня создалось впечатление, что мы крайне поспешно вернулись во дворец дедушки и бабушки. Отец с матерью часто уединялись, вели долгие разговоры со старыми царем и царицей, родителями матери, поэтому я была предоставлена себе и целыми днями бродила по пустым залам дворца. О, как мне там все не нравилось, и голова болела после железной хватки Сивиллы. Прикасаясь к волосам, я чувствовала под ними корочки струпьев.

«Великая война… Много греческих мужей погибнет… Троя…» Я не понимала смысла этих слов, видела только, как напугали они отца и мать – и даже Клитемнестру, которая никогда не ведала страха, готова была вскочить в колесницу с необъезженными лошадьми, нарушить любые запреты и правила.

Я нашла зеркало и попыталась исследовать ранки на голове. Я крутила зеркало так и этак, но безуспешно. Клитемнестра, войдя, выхватила зеркало у меня из рук.

– Нет! Ни за что! – крикнула она.

В ее голосе был неподдельный ужас.

– Не могла бы ты осмотреть мне макушку? – попросила я. – Мне не видно, что там.

Клитемнестра раздвинула мои волосы одной рукой.

– У тебя тут царапины, но не очень глубокие.

Другой рукой она крепко сжимала зеркало, отведя его подальше от меня.

II

Так я узнала, что мне запрещено смотреться в зеркало. Простая с виду вещица: отполированная бронзовая поверхность дает мутное, неотчетливое отражение. Мне почти ничего не удалось разглядеть. Лицо, которое мельком глянуло на меня, мало соответствовало моим представлениям о собственном облике.

Можем ли мы мысленно представить собственное лицо? Думаю, нет. Мне кажется, мы воображаем себя невидимками, вовсе не имеющими лица, способными сливаться со всем, что нас окружает.

Матушка довольно часто разглядывала себя в зеркале. Теперь мне кажется, будто всякий раз, войдя к ней, я заставала ее за этим занятием: она сидит перед зеркалом и то приподнимет брови, то повернет голову, чтобы увидеть профиль, то облизнет губы. Иногда она улыбалась своему отражению, но чаще хмурилась и вздыхала. Завидев меня, она всегда клала зеркало полированной поверхностью вниз, а однажды и вовсе села на него – чтобы я не взяла.

Была ли мать хороша собой? Очаровательна? Соблазнительна? Красива? В языке существует много слов для обозначения приятного впечатления, которое внешность человека производит на наши чувства. Я должна сказать – да, мать обладала всеми перечисленными качествами. Лицо у нее было, как я уже упоминала, узкое и длинное, что странно: в нашем роду преобладали круглые или овальные лица. Тонкий нос идеальной формы, как лезвие, рассекал ее лицо. Раскосые глаза широко поставлены. Они-то прежде всего и притягивали внимание: большие глаза играли главную роль в ее лице, но никогда не смотрели прямо в ваши глаза. Ее внешность поражала еще одной особенностью: удивительной яркостью красок. Кожа ослепительной белизны, волосы черные как смоль, а румянец на щеках, казалось, пылал огнем. Шея была длинная, тонкая, очень изящная. Мне казалось, такой шеей нельзя не гордиться, но когда однажды служанка сказала матери, что у нее лебединая шея, та приказала ей выйти вон.

Мать звали Леда – по-моему, очень красивое имя. Оно значит «женщина», и мать действительно отличалась удивительной женственностью. Выбрав такое имя, бабушка с дедушкой помогли, наверное, развиться этому качеству.

О своем имени – «Елена» – я затрудняюсь сказать что-либо определенное. Однажды я спросила мать – когда в очередной раз застала ее за изучением собственного отражения в зеркале, которое она тут же торопливо спрятала, – почему меня так назвали и что означает мое имя.

– Я знаю, что «Клитемнестра» означает «успешное сватовство». Она твой первый ребенок. Наверное, ее назвали так потому, что ты ответила согласием на сватовство батюшки и вышла за него замуж.

Мать откинула голову и рассмеялась низким, загадочным смехом.

– Твой отец – политик, и сватовство его было сугубо политическим.

Заметив удивление на моем лице, она добавила:

– Я имею в виду, что он тогда – и тогда тоже – находился в изгнании[278]278
  Тиндарей унаследовал от отца спартанский трон, но был изгнан из Спарты захватчиком Гиппокоонтом. Некоторые говорят, что Гиппокоонту помогал Икарий, брат Тиндарея.


[Закрыть] и нашел прибежище у моих родителей. У них была дочь на выданье, а он хотел жениться. Так хотел, что посулил родителям богатые дары, если они дадут согласие на наш брак, и они дали.

– А что ты о нем подумала, когда впервые увидела?

Мать пожала плечами.

– Что в нем нет ничего отталкивающего и я могла бы выйти за него замуж.

– Неужели это все? Все, что требуется женщине? – не поверила я и удивилась.

– Конечно. – Мать посмотрела на меня и добавила: – Впрочем, в твоем случае можно рассчитывать на большее. Можно заключить более выгодную сделку. Что касается имен, то «Кастор» означает «бобер» – он и вправду вырос очень трудолюбивым, а «Полидевк» значит «много сладкого вина». Твой брат может выпить много вина, это поднимает его дух.

– А мое имя, оно что значит?

Детей больше всего интересует собственная персона. Мне не терпелось услышать свою историю с самого рождения, узнать тайну, ключом от которой владели только отец с матерью.

– Елена… – Мать глубоко вздохнула. – Нам нелегко было выбрать тебе имя. Ведь оно должно означать… указывать на…

Мать нервно теребила локон – я хорошо знала эту привычку, которая выдавала крайнюю степень тревоги или волнения.

– Короче, твое имя имеет много значений. «Луна» – потому что ты связана с этой богиней, «светильник» – потому что ты принесла огонь.

– Я же была младенцем! Как я могла принести огонь?

– Твои волосы горели, словно солнце.

– Луна – и солнце? Не могу же я сразу быть и солнцем, и луной! Тут какая-то путаница!

– Почему не можешь? Пусть лунный свет и солнечный свет различны, но и то и другое – свет, поэтому ты можешь иметь качества и солнца, и луны.

– А еще ты зовешь меня Лебедушкой. Это почему?

Я жаждала полной ясности и хотела разобраться со всеми именами.

– Лебедушка – маленький лебедь, лебеденок, который только что вылупился из яйца.

– Да чем же, чем я похожа на лебедя? Ты и лебедей-то терпеть не можешь!

Однажды мы гуляли по парку, а через него пролетала стая лебедей. Мать отвернулась и быстро пошла прочь, а отец стал кидать в них камнями. Он покраснел и кричал: «Кыш, кыш! Прочь отсюда, мерзкие твари!»

– О, когда-то я очень любила лебедей, – ответила мать. – В детстве я любила их больше всех птиц. Часто приходила на берег нашего озера покормить. Я подолгу любовалась ими: прекрасные шеи, белоснежное оперение.

– Почему же твое отношение к ним изменилось?

– Я лучше узнала их, когда выросла. И восхищение прошло.

Неожиданно она наклонилась и обхватила мое лицо своими длинными тонкими пальцами.

– Никогда не следует приближаться, что бы это ни было, слишком близко. Тем более никогда не подходи вплотную к предмету восхищения, иначе не сможешь больше восхищаться им. В этом и состоит различие между взрослыми и детьми. – Она погладила меня по щеке. – В детстве доверяют всему новому, неизвестному. С возрастом теряют эту способность. – И она улыбнулась мне своей ослепительной улыбкой. – Раньше я любила лебедей, которых видела на свободе. Но теперь я люблю лебедя в тебе.

– Я каждый день буду ходить смотреть на лебедей, – твердо пообещала я. – Пока еще они мне нравятся, и я не понимаю, отчего ты переменила к ним отношение.

– Тогда поспеши. Скоро мы уезжаем. Твой отец вернул себе трон и власть, поэтому мы возвращаемся в Спарту. А там лебеди встречаются редко. Они там не селятся, разве что бывают пролетом.

О, какое это было счастье – возвратиться в Спарту! Возвратиться в свой светлый дворец, расположенный высоко на горе над рекой Еврот, откуда видна вся долина вместе с городом! Я так соскучилась. Я любила свою комнату с белыми стенами, расписанную изображениями птиц и цветов, старое грушевое дерево под окном. Все игрушки ждали меня в целости и сохранности, там, где я оставила их перед отъездом.

Конечно, кто же позарится на детские игрушки! Отец проверил свои кладовые и обнаружил, что многое разграблено, пока его брат правил Спартой и жил во дворце. Отец лично вынес сокровища и спрятал их, закопав у подножия окрестных гор.

– Но к каждому камню не приставишь охрану! – сказал он. – Я сосчитал каждый разбитый изразец, каждый украденный плащ! Как он посмел осквернить мой дворец!

Лицо у отца покраснело. Мать пыталась успокоить его:

– Тиндарей, это мелочи. Главное – ты снова на троне. Ты вернул его и вернулся.

– Мой брат – мерзавец! Я его ненавижу!

До меня доносились обрывки подобных разговоров, и я недоумевала: какое оскорбление должен брат нанести брату, чтобы вызвать такую лютую ненависть? О, мне еще предстояло узнать, на какие подлости способны члены одной семьи по отношению друг к другу! А тогда я пребывала в счастливом неведении, потому что любила братьев, любила сестру, и они любили меня, я и думать не могла, как может быть иначе.

Моя жизнь в ту пору была наполнена светом, воздухом, вольным ветром, радостным смехом. Я свободно бегала по дворцу, мне дозволялось все, чего я ни пожелай. Я пела, резвилась и брала первые уроки у доброго старого учителя, которого пригласили для меня. Я имела все, что хотела, а хотела я то, что имела. Я вспоминаю это время как самое невинное и самое счастливое в жизни – если под счастьем понимать отсутствие желаний и страданий, когда бездумно плывешь по течению.

Но, как и следовало ожидать, немного повзрослев и поумнев, я посмотрела дальше и выше своего носа – и обнаружила высокие стены, которые окружали дворец, закрывая от меня мир. Я стала проситься за дворцовую стену, чтобы побывать в долине, на горе, в городе. Ответом на мои просьбы стал самый суровый отказ.

– Тебе нельзя выходить за дворцовые стены, – сказал отец голосом, не допускавшим возражений.

Конечно, я не удержалась и задала любимый вопрос всех детей: «почему?» – но отец не удостоил меня объяснением.

– Потому что я так сказал, – вот и все, что я услышала в ответ.

Я обратилась за объяснением к братьям, но они отвечали крайне невразумительно, и это было на них не похоже. Кастор, всегда такой смелый и находчивый, сказал, что желание отца – закон, а Полидевк туманно намекнул, мол, у отца есть свои причины.

Как вознегодовала я тогда на то, что родилась самой младшей в семье! Все могут идти, куда хотят, возвращаться, когда захотят, а Елена должна сидеть во дворце, как пленница! Неужели срок моего заточения никогда не закончится и меня не выпустят на свободу?

Я подогревала в себе решимость пойти и потребовать свободы. В конце концов, должна же я уметь охотиться, а разве можно этому научиться, если не бегать с луком по горным склонам? Просто возмутительно – мне уже семь лет, а я еще ни разу не держала в руках лука! Я направилась в покои отца, не обращая внимания на охранников, которые стояли по обе стороны мегарона. Сердце ёкало: они были в три раза выше меня. Но никто не посмел тронуть царевну.

Мегарон – большой зал с открытым очагом и полированными колоннами – был в тот день пуст и темен. Наш дворец, как любое греческое жилище, состоял из двух частей: мужской и женской, меньшего размера. На мужской половине главной палатой являлся большой зал с плоской крышей, разделенный двумя рядами колонн на три части, из которых средняя была самой большой. В ней был устроен очаг. За главной палатой находились помещения поменьше. Широкая дверь вела из главной палаты в женскую половину. Она включала просторную рабочую комнату, где до пятидесяти служанок могли заниматься своей работой, комнаты детей, спальню главы дома и его жены. Над мужской и женской половинами был надстроен верхний этаж, разделенный на небольшие покои. Под нижним этажом тянулись просторные кладовые, где хранились различные запасы и семейные драгоценности: дорогие одежды, серебряная и золотая утварь.

По мере приближения к внутренним покоям число охранников увеличивалось, но я решительно шла вперед.

До меня донесся голос отца. Он у себя! Значит, мне удастся поговорить с ним! Я расскажу ему, как мне хочется выйти за пределы дворца. И тут я разобрала свое имя. Я остановилась и прислушалась.

– Елена… Можем ли мы решиться на это? – спрашивал отец. – Это будет равносильно признанию.

О чем он? Мое сердце замерло, потом заколотилось как бешеное.

– А сам ты как думаешь? – послышался голос матери. – Она получит гораздо больше, если…

– Знаю, знаю! – прервал отец. – Я отдаю себе отчет.

В его голосе послышалась горечь.

– Но можем ли мы, можешь ли ты дать исчерпывающие доказательства? Потребуются доказательства…

– Достаточно взглянуть на нее! – с гордостью ответила мать.

– Конечно, красота… Но это еще не доказательство. Ведь и ты, любовь моя, тоже необыкновенная красавица!

– А волосы? Цвет ее волос!

При чем здесь волосы? Я ничего не понимала.

– Этого недостаточно. Других доказательств у тебя нет?

Вместо ответа последовало молчание: видимо, других доказательств не было.

– Как же глупо ты поступила! – с досадой проговорил отец. – Надо было попросить что-нибудь вещественное!

– Если бы ты пережил такое, ты бы понял, что рассуждаешь как глупец!

– О да, конечно! Я глупец, глупец!

Дальше разговор пошел по обычной колее, накатанной во время их частых перепалок, и я поняла, что больше ничего интересного не услышу. Я решительно вошла в комнату и с порога заявила, что хочу выходить из дворца, гулять, видеть, что творится в мире. Мать с отцом нахмурились и сказали, что это невозможно. Отец добавил, что я мала для таких прогулок, мать – что все есть во дворце, а чего нет, того мне и не надобно.

Я росла. Мне исполнилось восемь лет, потом девять. Из дворца я по-прежнему не выходила, но к затворничеству приспособилась: подтащив бревно, прислоняла его к стене, забиралась на ее край и подолгу любовалась долиной Еврота.

Со временем мне удалось одержать небольшую победу. Я упросила родителей, и они стали отпускать меня на охоту вместе с братьями. Мы охотились в царских охотничьих угодьях на склонах горы Тайгет неподалеку от дворца, куда посторонние не могли проникнуть.

– Начнем твое обучение с зайцев, – сказал Кастор. – Опасности они не представляют, ибо не могут напасть, но бегают быстро, и, чтобы поразить зайца из лука, требуется большая ловкость.

Лесные опушки и горные склоны стали для меня вторым домом. В охоте больше всего меня увлекала погоня. Мне нравилось мчаться по лесу, я была легка на ногу, и мои братья даже прозвали меня Аталантой – в честь девушки, которая бегала быстрее всех на свете. Ни один человек не мог ее перегнать, хотя многие, в том числе женихи, пытались. По легенде, одному из женихов удалось победить Аталанту только благодаря помощи Афродиты. Аталанта была дочерью Иаса, который мечтал о наследнике. Рождение дочери так раздосадовало его, что он отнес ее на Парфенийский холм. Над Аталантой сжалилась Артемида и послала медведицу, чтобы та вскормила ее. Аталанта выросла среди охотников, не расставалась с луком и стрелами. Она не желала вступать в брак – из-за предупреждения Дельфийского оракула. Поэтому она поставила условие: жених должен либо победить ее в беге, либо погибнуть. Многие царские сыновья лишились жизни, потому что Аталанта бегала быстрее всех смертных. Но одному из женихов, Меланиону, удалось заручиться поддержкой Афродиты. Она дала ему три золотых яблока и сказала: «Задержи Аталанту, уронив во время бега три яблока одно за другим». Аталанта нагибалась, чтобы поднять яблоки, и закончила бег не раньше Меланиона.

Кастор часто поддразнивал меня моей быстроногостью.

– Да, в твоем случае тоже не обошлось без участия Афродиты.

– Пожалуй, дорогая сестрица, устроить соревнования по бегу среди женихов – совсем неплохая идея, – добавил Полидевк. – Ты наверняка выиграешь не один забег, и это отсрочит неизбежную свадьбу.

Я вздохнула, прижавшись к дубу так, что кора врезалась мне в кожу. Отец в последнее время заводил разговоры о замужестве Клитемнестры, говорил, что скоро состоится свадьба. Состязаться за ее руку имеют право все достигшие брачного возраста знатные юноши из окрестных земель – от Крита до Родоса.

– А правда, что в старые времена проигравших женихов ждала смерть?

– Это все легенды, – ответил Полидевк. – На самом деле люди не так безрассудны.

– Значит, если бы я поставила своим женихам такое условие, это охладило бы их пыл? – спросила я в шутку.

И тут в моих ушах прозвучали слова сивиллы: «И множество греческих мужей погибнет».

– Нет-нет, я пошутила, – спохватилась я.

Когда я приобрела достаточную сноровку, братья стали отпускать меня одну: они уже не следовали за мной по пятам. Часто, преследуя добычу, я позволяла ей уйти, а сама много времени проводила на лесистых склонах у подножия величественных Тайгетских гор. Деревья тут образовывали таинственные зеленые шатры, солнце едва пробивалось сквозь их листву, а земля под ними была устлана коврами из мха. Мне очень нравилось сидеть там, в полном уединении, которое даже солнце не нарушало.

Тут я забывала о резких голосах родителей во время ссор, о спорах, за которыми все чаще и чаще заставала их, если входила неожиданно. В лесу звери не обижали меня, деревья давали полную свободу. В конце концов, в лесу ты всегда знаешь, какого зверя нужно опасаться, – тут нет тайных врагов.

III

Прошло девять зим со дня моего появления на свет. Ростом я почти догнала матушку. В последнее время, позвав меня в свою комнату, она часто требовала, чтобы мы померились ростом: она хотела знать, насколько я выросла. Мы становились спиной к спине, служанка клала палочку на наши макушки, и матушка спрашивала:

– Ведь я выше?

Служанка с готовностью кивала головой.

Я боялась: что же случится в тот день, когда я окажусь выше и палочка приподнимется с моей стороны? Лучше б этот день никогда не наступал: я догадывалась, что мать тогда очень огорчится, хотя не понимала почему.

Она вызывала меня в свои покои, как правило, под предлогом узнать, что мы с учителем проходим на уроках. Если я отвечала, что мы учили родословную богов и богинь, она задавала вопросы для проверки моих знаний. Начинала с самых простых вопросов. «Перечисли богов-олимпийцев, – просила она. – Назови только двенадцать, тех, которые живут на Олимпе, только их». И я перечисляла имена. Потом вопросы становились труднее. Однажды она попросила назвать всех детей Зевса.

– Только бессмертных? Или всех? – уточнила я.

Она странно улыбнулась:

– Начнем с бессмертных.

Я стала перечислять: Афина и Персефона, Аполлон и Артемида, Арес и Гермес. Я уточнила, что Гера была сестрой Зевса, что Афродита была рождена не Зевсом, а его дедом Ураном.

– Строго говоря, Афродита вообще не была рождена, – сказала мать с легкой усмешкой. – Но Зевс может не сомневаться, что гора Олимп населена его детьми. Поскольку ни умирать, ни покидать свой трон он не собирается, ему нечего беспокоиться из-за наследников. Они могут ссориться и браниться сколько душе угодно. Никому из них не угрожает ни смерть, ни изгнание.

Она помолчала, удобнее расположилась на кушетке, вытянув длинные ноги под тонкой туникой. Коснувшись теплой плоти, белая ткань приобрела розоватый оттенок.

Мать погладила ткань на коленях и посмотрела на меня.

– Это самое лучшее полотно, оно из Египта, – сказала она. – Я предпочитаю голубое, но в Спарту караван приходит почти пустой. Он идет через Трою на Крит, потом бог знает куда еще и, наконец, останавливается в Микенах.

Похоже, мать опять будет сетовать на удаленность Спарты от всего мира, подумала я.

– Ну что ты! – сказала я. – Белое полотно такое красивое.

– Итак, теперь перейдем к смертным детям Зевса. – Мать резко вернулась к теме разговора. – Перечисли их.

– Ты имеешь в виду детей, которых родили от Зевса смертные женщины? Но, мама, разве можно назвать всех? – рассмеялась я.

Мой учитель сказал, что самые великие из смертнорожденных детей Зевса – Персей и Минос, ну и, конечно, Геракл. Но есть и совсем неизвестные, о которых мы не знаем ничего, даже имени.