Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

– Розы, розы для всех! – Энтони Бабингтон окунул руку в серебряную вазу и достал дюжину роз, которые начал раздавать своим спутникам, собравшимся за столом. Себе он взял темно-алый цветок и сунул его за ухо, так что роза запуталась в темных кудрях. – Это из моего собственного сада, собраны сегодня вечером. Что может пьянить лучше, чем июньские розы?

Он действительно был слегка пьян и ощущал приятное возбуждение; вероятно, причиной тому стал легкий, напоенный ароматами воздух, струившийся вокруг него, когда он шагал в таверну с корзиной роз под мышкой. А может быть, это были знакомые, милые сердцу звуки, которые он слышал повсюду на лондонских улицах, когда тайные желания устремлялись на свободу после долгой зимы. А возможно, это было обещание больших приключений и верной службы – или просто наступил июнь, ему исполнилось двадцать пять лет, и он был богат.

– У этих – самый нежный аромат, – сказал Чарльз Тилни. Он закрыл глаза и понюхал цветок.

– Такой же нежный, как у надушенных перчаток королевы? – спросил Бабингтон. Тилни состоял при дворе как один из одаренных молодых джентльменов, получавших личную пенсию от Елизаветы.

– Какой королевы? – спросил Тилни. – Нашей подлинной королевы или узурпаторши?

– Тише! – со смехом сказал Бабингтон. – Нас могут подслушать. Давайте называть ее «УК» ради безопасности.

Он сделал глоток вина из бокала. Вино, только что доставленное из Франции, было красно-розовым, пахло солнцем и теплым дождем.

– Пейте сколько угодно, я плачу за все, – объявил он и передал бутылку по кругу.

– Перчатки УК очень тонко надушены, поскольку она не выносит сильных запахов, – сообщил Тилни. – Что касается нашей королевы, то я не знаю.

– Зато я знаю, – сказал Бабингтон. – Могу вам сказать, что другого такого существа нет в целом свете. Ее собственный аромат похож на благоухание из сна. – Вспоминая, он прикрыл глаза.

Вокруг за столом собрались его лучшие друзья в Лондоне. Его единомышленники, готовые к великому приключению – спасению пленной королевы. Более того, они собирались возвести ее на трон, которого она заслуживала. Бабингтон тихо рассмеялся и добавил:

– Я хочу кое-что показать вам. Портрет готов.

Он достал картину из кожаной сумки и выставил на всеобщее обозрение. На ней все присутствующие, с Бабингтоном в центре, были изображены в их лучших нарядах. Над ними жирными готическими буквами было начертано: Hi mihi sunt comires quos ipsa pericula dicunt – «Они присоединились ко мне в опасном деле».

– Разве не похоже? – спросил он.

– В общем-то, да, но… – Чидиок Тичборн оглянулся через плечо в переполненной таверне. – Разумно ли показывать это на людях?

– Какой вред это может причинить? Никто не поймет, что здесь написано.

– Давайте споем «Песню сапожника», – предложил Тилни. – Я начну: «У сапожников жизнь веселая, дон-дон-дон!»

– «Нет ни зависти, ни вражды, дон-дидл-дон!» – пропел его сосед Джером Беллами.

– «Наш труд невелик, да отдых хорош, дон-дон-дон!» – продолжил Роберт Гейдж.

– «Мы в таверне с любовью тратим каждый грош, дон-дидл-дон!» – подхватил Джон Трэверс.

– Расскажи подробнее, – прошептал Тичборн под прикрытием дружного хора.

– По пути домой, – ответил Бабингтон. – О, моя очередь? «Пью за друзей я и за наше веселье, дон-дон-дон!»

Позднее, когда таверна почти опустела, Бабингтон и его товарищи пустили по кругу последнюю бутылку и дружно высыпали на улицу в теплых приветливых сумерках. Они разошлись группами по три-четыре человека, и Чидиок, живший неподалеку от Бабингтона, пошел вместе с ним. Улицы совсем не пустовали; Лондон никогда не спал. В такой теплый вечер людей тянуло на свежий воздух, как мотыльков тянет к пламени свечи. Двое молодых людей, целенаправленно шагая вперед, не реагировали на любые замечания обывателей, когда они проходили мимо. Кошельки с деньгами они носили на шее, спрятанными под рубашку. Но искушение замедлить шаг и насладиться приятным вечером было очень велико.

Они прошли по Бишопгейт-стрит, миновали двор приходской церкви и госпиталь «для слабоумных», названный в честь святой Марии Вифлеемской.

– Иногда мне кажется, что меня нужно поместить туда, – признался Бабингтон, покосившись на кирпичную стену вокруг госпиталя.

– Что, растерял остатки ума? – спросил Чидиок. – Иногда ты действительно говоришь безумные вещи. С тех пор как мы познакомились, ты ведешь себя все более нервно. Но тебе нельзя отказать в логике!

– Не знаю, – сказал Бабингтон уже совсем невеселым тоном. – Иногда меня одолевают определенные мысли, и я не знаю, откуда они приходят. Тогда я говорю: «Изыди, сатана!»

Он слабо улыбнулся.

– Сатана… Теперь ты говоришь как пуританин. Они постоянно твердят о сатане.

Они миновали кирпичную стену вокруг госпиталя и приблизились к постоялому двору «Дельфин». Большинство гостей разошлись по своим комнатам, но из соседней таверны доносился негромкий шум.

– Я остро чувствую его присутствие, – продолжал Бабингтон. – Говорят, что он может принимать приятный облик. Иногда я слышу его голос… – Он замолчал, когда заметил, как Чидиок смотрит на него. – Разумеется, все это происходит в моем воображении.

Теперь они проходили мимо водовода, и даже в этот поздний час люди толпились вокруг и наполняли кружки. Звук текущей воды был приветливым и манящим. Прохожие наклонялись, черпали воду пригоршнями и плескали себе на лицо и затылок, так что она стекала по волосам и капала за шиворот.

– Думаешь… он замешан в этом предприятии? – спросил Чидиок. – Должен признать, я запутался в собственных чувствах.

Дальше они шли молча мимо других гостиниц и торговых домов и наконец приблизились к красивому дому Бабингтона с ухоженным садом и аллеей для игры в кегли. Внезапно они осознали, что все это время слышали тихие шаги за спиной, которые казались эхом их собственных шагов, останавливавшихся вместе с ними и спешивших следом. Но когда они огляделись, то никого не заметили.

Бабингтон велел открыть ворота дома, и они вошли во двор.

– Давай пойдем в сад, – предложил он. Где-то неподалеку часы пробили два раза.

– Уже очень поздно, – сказал Чидиок.

– Разве ты чувствуешь, что уже поздно? – спросил Бабингтон. Казалось, что этой ночью само время играет шутки с людьми. – Пойдем! Сегодня ночью ты можешь переночевать здесь.

Он засмеялся, побежал к темным силуэтам кипарисов и спустился в сад по широкой мраморной лестнице. В дальнем конце аллеи журчал фонтан, похожий на горный ручей. Бабингтон принялся бегать, раскинув руки и покачивая ими вверх-вниз. Чидиок последовал его примеру, глядя на безмолвные мраморные статуи греческих богов и богинь, выглядывавшие из тисовых альковов и наблюдавшие за проделками юнцов. Лунный свет заливал все вокруг.

Чидиок поймал руку Бабингтона.

– Почему? – вдруг спросил он. – Почему ты хочешь сделать это? Посмотри на то, что ты имеешь! – Он широким жестом обвел длинную аллею и великолепный особняк. – Ты молод, богат, и у тебя очаровательная жена. Почему ты не довольствуешься этим? Зачем вступать в игру, в которой можно потерять все? Я не могу представить, что ты настолько религиозен, иначе ты бы уже давно стал священником. Ты слишком любишь жизнь. Зачем расточать ее впустую?

– Это не расточительство. Ты пишешь слишком много стихов и всегда думаешь о скорби и утратах. Эта твоя поэма о желании умереть молодым…

– Моя «Элегия»? – спросил Чидиок. —

 
Мой пыл угас, но старостью не скован,
Я видел мир, но был невидим сам,
Порвалась нить, хоть и не спрядена была,
Хотя я жив сейчас, но жизнь моя прошла[262]262
  По преданию, Чидиок Тичборн сочинил «Элегию» в ночь перед казнью вместе с первой группой заговорщиков и приложил стихотворение к прощальному письму жене (примеч. пер.).


[Закрыть].
 

– Мрачные стихи, – сказал Бабингтон.

– Ты должен подумать об этом. Зачем ты это делаешь? Ради нее или ради него?

– Конечно, ради нее. Ты знаешь, что я всегда любил ее. – Энтони замолчал и затаил дыхание. Вокруг было совершенно тихо. – Только вчера я получил от нее личное письмо. Она хочет знать, как я поживаю и так далее. В то же время я поговорил со священником Баллардом. Он готов пойти на дело и избавиться от узурпаторши. Он и еще шесть человек. Полагаю, ты захочешь присоединиться к нам? Ты сможешь увидеть королеву Марию своими глазами.

– Присоединиться к вам? – слабым голосом спросил Чидиок.

– Я собираюсь раскрыть ей наш план. Без ее благословения он превратится в ничто, но, если она благословит его, он не сможет потерпеть неудачу!

– Умоляю тебя, только не в письменном виде! – воскликнул Чидиок. – А что до ее благословения… послушай, дружище: все, к чему она прикасается, идет прахом! Иногда мне кажется, будто она и он – одно и то же.

– Ты ищешь оправдание для собственной трусости. Я найду другого вместо тебя.

– Нет, я приду, только… – Он помедлил. – Пожалуйста, будь осторожен.

Оставшись в одиночестве в своем просторном, модно обставленном рабочем кабинете с инкрустированным итальянским столом, стульями с отделкой из черного дерева, золотыми подсвечниками и мраморным бюстом Марка Аврелия, Энтони Бабингтон начал составлять письмо для своей королевы. На столе стояла статуэтка Девы Марии из слоновой кости, с мольбой взиравшая на Марка Аврелия. Дед Энтони очень ценил эту старинную статуэтку; семейное предание гласило, что ее изготовили в знак благодарности за то, что их семья выжила во время эпидемии Черной Смерти[263]263
  Эпидемия чумы, уничтожившая треть населения Англии в середине XIV века (примеч. пер.).


[Закрыть]. «Но теперь по стране бродит другая Черная Смерть, – подумал Бабингтон. – Это ересь, или утрата души».

Он тряхнул головой, чтобы прояснить мысли. Он устал; вино и долгое бодрствование наконец сказались на его состоянии. Но письмо нужно написать сейчас, когда никто не может потревожить его.

Он зажег свечу на столе и некоторое время сидел, глядя на то, как свет оттеняет точеную красоту изящных черт Девы Марии. «В наши дни вся эта красота подвергается осквернению и гибнет под ударами еретиков… безусловно, это должно огорчать Христа и Матерь Божью. Да. Вот почему я делаю это. Вот почему это должно быть сделано».

Он достал лист бумаги лучшего качества и начал составлять письмо для Марии, королевы Шотландии, несправедливо заключенной истинной королевы Англии.

Он изложил план в описании Балларда и Сэвиджа. Должно произойти вторжение из-за границы, осуществленное под руководством короля Испании, с достаточным количеством солдат, чтобы гарантировать успех. К испанской армии присоединятся верные английские католики – еще одно мощное воинство. Елизавета будет схвачена и убита, иначе все остальное теряет смысл.

«О, великая и добродетельная королева!

Приветствую Вас и заверяю в своей абсолютной преданности Вашему делу, как было раньше и всегда. Итак, мы с друзьями преисполнены решимости, пусть даже ценою нашей жизни и состояния, добиться Вашего освобождения из тюрьмы и разделаться с Узурпаторшей. Мы ожидаем Вашего одобрения; когда же мы получим его, то немедленно приступим к действию и достигнем успеха или погибнем. Смиренно прошу Вас наделить нас полномочиями от Вашего королевского имени и направлять наши действия.

Что касается Узурпаторши, от покорности которой мы свободны благодаря ее отлучению от истинной церкви, то шесть благородных джентльменов, моих личных друзей, во имя ревностного служения католической вере и вашему величеству, готовы привести в исполнение трагический приговор над нею. Уповаю на то, что в соответствии с их благими намерениями и щедростью вашего величества их героическая попытка будет достойно вознаграждена, если они останутся живы, или же награду получат их потомки. Прошу разрешения вашего величества заверить их в этом обещании».

Да, он надеялся, что она согласится. Это действительно было трудное и рискованное мероприятие.

«Я сам, во главе десяти джентльменов, освобожу Вас из темницы. Мы будем частью большого отряда, минимум в сотню людей, которые опрокинут стражу, которая Вас охраняет, и выведут Вас на свободу.

О, моя любимая госпожа и королева, мне будет трудно пережить дни, которые пройдут до той минуты, когда я встречусь с Вами лицом к лицу и подарю Вам свободу».

Он вздохнул. Это была правда. Каждое мгновение между «сейчас» и «тогда» теперь казалось пустым и бессмысленным.

Небо снаружи немного посветлело. Июньские ночи были короткими. Бабингтон уже слышал звуки, отличавшие раннее утро от глубокой ночи: шорохи, шелесты, тихий щебет.

В трех домах от него стоял особняк посла, представлявшего интересы Фредерика II, короля Дании. Воспоминание об этом несколько омрачило его радость. Босуэлл. Все, к чему она прикасается, идет прахом. Или умирает.

«Но все мы смертны, – подумал он. – Умереть за благородное дело – это высокая честь. Кровь мучеников – животворное семя церкви.

Тем не менее, пожалуй, стоит предпринять меры предосторожности и получить паспорт, чтобы при необходимости покинуть Англию. Если заговор потерпит крах, то, конечно, будет благороднее бежать в безопасное место и строить новые планы, чем угодить в чужую ловушку. Когда заговор раскрыт, нет смысла умирать ради него».

Уолсингем медленно шел в свою официальную контору, куда каждый мог заглянуть прямо с улицы и оставить запрос о выдаче паспорта, лицензии на импорт или любой из тысячи и одной законных надобностей верных подданных Елизаветы. В этой конторе, находившейся рядом с его домом, неустанно трудились трое помощников. Целая комната предназначалась для архивных материалов; как и все, к чему прикасался Уолсингем, там царил совершенный порядок. Он гордился этим. Только представить, даже в английском парламенте не было постоянного места для хранения архивных записей! Он пренебрежительно наблюдал за парламентскими клерками, спешившими по своим делам с толстыми папками в руках и не находившими места для их надежного хранения.

Сейчас, проходя по лондонским улицам в середине лета, он мог лишь надеяться на то, чтобы не случилось очередной эпидемии, как часто бывало в это время года. Начатое дело не может прерваться, когда они так близки к успеху. Разрозненные ингредиенты собирались воедино, как для выпечки доброго пудинга. Еще немного…

Повсюду вокруг него в воздухе витал запах вони из канализационных стоков. Жаркое июльское солнце усиливало запахи гниения и распада; неудивительно, что летом королевский двор уезжал из Лондона. Мертвые крысы и выброшенные внутренности валялись осклизлыми кучами, окруженные роями мух. Уолсингем отвернулся и зашагал быстрее, обогнув повозку, разбрызгивавшую грязную жижу из-под колес.

Он был рад добраться до своей конторы, островка чистоты и порядка. Трое его клерков уже сидели за столами и почтительно посмотрели на него. Он кивнул им и удалился в свой кабинет.

Уолсингем просматривал недавнее соглашение с поставщиками из Бордо, устанавливавшее максимальный размер портовых сборов, когда кто-то постучал в дверь и немного приоткрыл ее.

– Войдите, – сказал он, раздосадованный неожиданной помехой. Но его досада бесследно исчезла, когда он увидел посетителя. Его лицо сразу же приобрело бесстрастное выражение.

– Доброе утро, сэр. Меня зовут Энтони Бабингтон. – Гладкое, хорошо вылепленное лицо, обрамленное темными локонами и модной шляпой, простодушно улыбалось ему.

– Очень приятно, – ответил Уолсингем. – Чем могу быть вам полезен?

– Сэр, в скором времени я собираюсь совершить зарубежную поездку, поэтому хочу заранее обратиться за паспортом. Ваши помощники сказали, что я должен подать вам личный запрос.

– Эта будущая поездка… с чем она связана? Садитесь, пожалуйста. – Уолсингем указал на самый удобный стул.

– Я часто имею дела во Франции, сэр, особенно в Париже. – Бабингтон спокойно глядел на него.

– Какие дела?

– Мне немного неловко признаваться в этом, сэр. – Бабингтон наклонил голову и посмотрел на него из-под локонов, упавших на лоб. Его глаза были голубыми, как небо над Эгейским морем. – Дело в том, что я часто бываю при дворе, и для меня важно иметь хороший гардероб. Я также сообщаю ее величеству о новых модах и привожу разные безделушки, которые ей нравятся.

– Например?

– Перчатки, духи, книги стихов в кожаных переплетах…

– Значит, вы собираетесь ехать во Францию только для приобретения подобных вещей? Это то, чем занимается образованная английская молодежь? Скажите, почему вы сейчас не в Нидерландах и не сражаетесь вместе с вашими сверстниками? Сэр Филипп Сидни уже там, Кристофер Марло и молодой Эссекс – разве это не благороднее, чем оставаться при дворе, мотаться во Францию и обратно и привозить женские безделушки? – Уолсингем был удивлен собственной вспышкой гнева. – Вы похожи на одну из ручных собачек, которых прячет под юбками королева Шотландии.

Бабингтон пожал плечами:

– Не каждому мужчине дано быть солдатом на поле боя. Мы можем сражаться на других аренах. Несомненно, сэр, вы являете собой лучший пример тому. – Его голубые глаза смотрели прямо на собеседника.

– Настоятельно советую обдумать мои слова, – сказал Уолсингем. «Но, разумеется, в этой дуэли я хочу, чтобы ты пренебрег ими. Что ты и собираешься сделать, надменный юный глупец!»

– Сэр, я все же вынужден обратиться к вам с просьбой о выдаче паспорта.

– На какой срок?

– Э-э-э… – Бабингтон задумался. – На остаток лета и первый месяц осени.

– Ясно. Что ж, в настоящее время я не могу удовлетворить вашу просьбу. Обратитесь к агенту Роберту Поли через две-три недели.

Бабингтон снова пожал плечами.

– Надеюсь, вы измените свое мнение. Возможно, я смогу помочь вам.

– Каким образом?

– Как я говорил, есть и другие поля сражений. Я могу шпионить для вас.

– Как?

– Так, как вы пожелаете. Я католик, и меня принимают в тамошних кругах.

Уолсингем был потрясен и одновременно изумлялся собственному потрясению. Еще никому не удавалось так удивить его за последние десять лет.

– У меня есть контакты с Морганом в Бастилии, с Пейджетом и Битоном в посольстве королевы Шотландии в Париже. И с Мендосой…

– Я уже имею там своих агентов. Что можете сделать вы, чего бы не добились они?

На лице Бабингтона отразилось замешательство.

– Я думал, вас порадует мое предложение.

– Полно, полно! Не все шпионы равны. Неумелые новички хуже других, потому что они выдают свое присутствие. Я рассмотрю ваше предложение, но вы должны составить для меня подробный план ваших обязанностей. «Много званых, но мало избранных». Вы же не думаете, что мои пятьдесят три агента по всему миру получили свои посты и добились моего расположения просто придя с улицы? – Он тихо рассмеялся.

– Хорошо. – Бабингтон встал и хлопнул ладонью по рукояти меча. – Вы увидите!

После его ухода Уолсингем был настолько ошарашен, что не мог сосредоточиться на торговом соглашении. «Нет, мой друг, – подумал он. – Это ты увидишь!»

Наступил полдень, жара усилилась, и движение на городских улицах почти замерло. Уолсингем наконец встал и пожелал своим секретарям доброго дня. Он собирался в другую свою контору. Клерки заперли дверь и отправились в ближайший трактир «Уайтхарт» для полуденной трапезы, а Уолсингему предстояла десятиминутная прогулка. Пока он продвигался вперед, обходя кучи отбросов и прижимая к носу ароматический шарик, чтобы избавиться от ужасной вони, то размышлял о странном визите. Почему Бабингтон пришел к нему? Оттого, что испытывал чувство вины и был готов сознаться? Или он почувствовал, что его заговор находится под угрозой, и решил испытать Уолсингема?

«Был ли я наблюдателем или наблюдали за мной?» – думал он.

А может быть, выдержка изменила ему и он был не прочь выдать имена сообщников? Неужели он настолько не надежен? Тогда нужно работать быстрее, пока заговор не начал разваливаться. Возможно, он хочет получить паспорт, чтобы бежать из страны?

«Эти глаза… такие странные невинные глаза… Обманчивый взгляд».

Уолсингем покачал головой. «Если бы только вера не мешала мне полностью разделить философию Макиавелли, то мне было бы гораздо легче работать, – подумал он. – Я бы сфабриковал улики и избавился от лишних хлопот и тем более не стал гадать о мотивах Бабингтона».

Он со вздохом повернул ключ в замке и вошел в темный и тихий дом. Оказавшись внутри, он изучил тонкий налет мельчайшего александрийского песка, который рассыпал на полу возле двери, чтобы незваные гости могли оставить следы вторжения. Ничего. Он подошел к следующей двери и осмотрел тонкий волос из лошадиной гривы, прикрепленный внизу между дверью и косяком; все осталось в целости и сохранности. Никто не входил сюда.

Наконец он проверил третью, внутреннюю дверь и наклонился в поисках отпечатков пальцев на дверной ручке, покрытой тонким слоем аравийской камеди. Тоже ничего. Он вытер ручку носовым платком и проследовал в свой кабинет.

Здесь не было ни одной вещи, которая бы в определенном смысле не отражала его личность. Здесь он чувствовал себя более уверенно, чем в любом другом месте на свете. В то же время иногда он чувствовал тут себя заключенным, словно все эти ящики с их содержимым были его хозяевами, а не наоборот, и где-то среди них находился самый большой, с его собственным именем, аккуратно выведенным на крышке.

Он рывком распахнул шторы, чтобы впустить в комнату немного света, и устроился за письменным столом.

«Скоро у меня появятся мозоли на ягодицах, – подумал он. – Если бы молодой человек обратился ко мне с вопросом о самой важной физической особенности, необходимой для нашей работы, то я бы назвал большую плоскую задницу, привычную к неподвижности.

Бабингтон… Он нанес этот визит, чтобы нарушить мое спокойствие, вывести меня из равновесия. Я так это понимаю. И я отказываюсь передать нити игры в его руки».

В дверь постучали.

– Войдите, – сказал Уолсингем.

Фелиппес сунул голову в комнату и плотоядно улыбнулся. Он помахал листом бумаги, словно носовым платком, и с манерным видом вошел внутрь. Уолсингем невольно подумал, что он похож на скверного актера, изображающего пожилую кокетку.

– Вот, – произнес Фелиппес и положил лист на стол. – Вот оно.

Уолсингем взял письмо и прочитал его. Пока он читал, его беспокойство рассеялось, и все гнетущие вопросы о ценности его работы бесследно исчезли. Это было послание от Бабингтона королеве Шотландии с изложением плана освобождения Марии и убийства Елизаветы. Бабингтон! Уолсингем втянул воздух сквозь зубы и прикрыл глаза.

– Да, это оно.

– А вот и оригинал. – Фелиппес почтительно протянул письмо Уолсингему. – Я лично отвезу его в Чартли; не хочу доверять другим гонцам. Наш «честный малый» совершит следующую доставку в субботу, девятого июля. В тот же вечер она будет держать это письмо в руках.

– И дай Бог, ответит на него!

– Ответит, можете не сомневаться. Поспешность – одна из главных черт ее характера. Разве она когда-нибудь колебалась перед тем, как ввязаться в опасное предприятие? Ее предыдущее поведение по отношению к Елизавете было дерзким и бесстыдным: она уплыла из Франции без паспорта и бросила открытый вызов ее величеству. Она произнесла заранее подготовленную прочувствованную речь перед тем, как подняться на борт. Вы помните ее слова: «Я исполнена решимости совершить задуманное, чем бы это ни кончилось; я верю, что ветер будет благоприятным и мне не придется причалить к побережью Англии. А если это все-таки случится, то ваша королева получит меня в свое полное распоряжение. Если она так жестока, что пожелает лишить меня жизни, то может поступать, как ей заблагорассудится, и принести меня в жертву. Возможно, такой конец будет лучше для меня, чем бесславная жизнь». Что ж, враждебные ветры в конце концов принесли ее в Англию, и то, о чем она так легкомысленно говорила двадцать пять лет назад, вот-вот свершится. Нам нужно следить за своими словами, потому что они могут настигнуть нас в будущем.

– Она никогда не следила за своими словами, – согласился Уолсингем. – Мы можем рассчитывать на ее постоянство. – Он благоговейно посмотрел на письмо. – Двадцать пять лет она избегала своей участи. Теперь судьба настигает ее. Доставьте письмо, и побыстрее. И еще, Фелиппес… – Он собирался рассказать агенту о визите Бабингтона, но что-то остановило его.

– Что, сэр?

– Ничего. – Он смерил письмо долгим тяжелым взглядом. – Будем надеяться, что она вложит в ответ заветное желание своего сердца.