Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

Подумывала я и о том, чтобы привлечь Цезариона, чей возраст и подготовка это позволяли. Но Антоний собирался отправить Антилла в Александрию и хотел, чтобы Цезарион принял его под свою опеку.

– Поверь, участие в полномасштабной войне – не лучший способ учить мальчишек военному делу и не самое походящее занятие для наследника. Ставки слишком высоки, вероятность несчастного случая слишком велика.

Он твердо стоял на своем, и мне пришлось уступить.

– По-моему, ты просто не хочешь, чтобы они были рядом с тобой, – сказала я.

– Конечно, – признал Антоний. – Пойми, у меня и так забот полно, а тут еще мальчишки, которые болтаются под ногами. А вдруг они попадут в плен? Можешь себе представить, сколько стоят такие заложники!

Все это я понимала, но понимала и другое: юноши почувствуют себя обманутыми. Каково сыну Цезаря сидеть дома, когда во имя его интересов идет война?

Наконец, после уточнения всех деталей, мы собрали военный совет под сенью огромной колоннады Аттала, рядом с агорой. Нам требовалось пространство, чтобы разместить командный состав и развернуть карты, позволявшие наглядно, с привязкой к местности, пояснить наши замыслы. То был последний раз, когда все мы собрались вместе под одной крышей.

Подчеркивая, что он является римским полководцем, Антоний явился в римском военном облачении: с множеством военных наград на груди, в тяжелом посеребренном бронзовом панцире, в ниспадающем с плеч пурпурном плаще и крепких сандалиях, подбитых гвоздями.

Мне хватило благоразумия обойтись без лишней помпы и явиться в простом платье, хотя я и позволила себе надеть египетские награды – золотые броши в виде стилизованных мух. Я заслужила их, подняв войска в Ашкелоне против моего брата и послав флот против убийц. Пусть солдаты знают, что и мне война знакома не понаслышке.

Позади нас на стене вывесили огромную карту. Антоний стоял возле нее с копьем в руке. Напротив собрались все главные командиры и десять царей, позади них сенаторы, а за ними, тесной толпой, – легаты, трибуны и центурионы.

– Поздравляю вас, друзья мои! – начал Антоний. – Настало время испытаний. Пусть боги воззрятся на нас с благосклонностью и даруют нам победу!

Он указал копьем на изображенную на карте слева Италию.

– Чтобы добраться оттуда, Октавиан должен пересечь море, – промолвил Антоний и усмехнулся. – В зависимости от того, куда именно направит он войска, его маршрут будет длинным или коротким. Если он отплывет отсюда, – копье нацелилось на Брундизий, – то до Греции придется преодолеть всего около семидесяти миль. Если предпочтет Тарент, – Антоний указал названное место на карте, – и направится на юг, это удлинит маршрут почти до двухсот миль. Мы должны быть готовы перехватить его на любом из направлений. Поэтому я намерен разместить корабли у защищенных островов вдоль всего побережья Греции, от Корсики на севере до Крита на юге.

Послышался приглушенный гул голосов. Люди одобряли эту речь, услышанное произвело на них впечатление.

– Высадиться на побережье Греции выше Корсики слишком трудно, нам не стоит ждать этого от Октавиана. Итак, прежде всего мы будем оборонять Корсику. Далее. Наша главная морская база – на юге, в заливе Амбрация. Он имеет десять миль в глубину и обеспечивает надежную защиту от зимних штормов. Основные силы флота будут зимовать там.

Антоний выдержал паузу, огляделся и, поскольку вопросов не последовало, продолжил:

– Неподалеку от залива Амбрация лежит остров Левкас, где мы устроим третью морскую базу. Далее на юг, примерно в середине нашей линии, находится Патра, что у Коринфского залива. Там перезимуют основные сухопутные силы и там же мы устроим мой штаб. Подступы с моря будут охранять еще две флотские базы на Кефаллении и на Итаке, родине Одиссея. Чуть дальше на юг лежит остров Закинф, откуда Соссий может командовать своим флотом. Он прослужил в тех краях семь лет, тамошние воды ему прекрасно знакомы.

Соссий встал и кивнул.

– Главная база под началом Богуда Мавританского разместится в Мефоне, в южной Греции, а последняя в этой цепи, самая южная в материковой Греции – на мысе Тенар. Она предназначена для охраны путей продовольственного снабжения наших сил из Египта. Ниже находится остров Крит, местоположение девятой базы. Таким образом, как вы видите, мы формируем морской щит, прикрывающий все западное побережье Греции.

– А как насчет Игнациевой дороги, что на севере Греции? – задал вопрос Деллий. – Мы оставляем ее без прикрытия? Мне это не нравится.

– Нам нет в ней надобности, – ответил Антоний. – Мы все равно не можем получать припасы этим путем.

– Мы не можем, зато враг может.

– Ну, врагу от нее тоже мало толку, раз мы так далеко на юге. Он связывает Восток с Западом и никак не поможет им переправлять провиант через горы в нашем направлении. Это прекрасная дорога, но в данной ситуации она не имеет для нас никакого значения, – заявил Антоний с уверенным видом.

– Почему армия будет базироваться близ Коринфского залива? – осведомился Агенобарб.

– Если враг нагрянет морем с запада, мы будем наготове и легко развернемся в сторону побережья. Если же он предпочтет марш через Иллирию и вторгнется с севера, мы преградим ему путь. Такая дислокация обеспечивает нам возможность встретить противника вне зависимости от избранного им направления. Однако, – добавил он, – сухопутный вариант представляется мне маловероятным. Хотя бы потому, что это бросок почти в тысячу миль.

– Лучше тысяча миль по твердой земле, чем семьдесят – над зыбкой бездной! – шутливо воскликнул Деллий.

– Сухопутная крыса! – буркнул Агенобарб.

– Имейте в виду, – продолжил Антоний, – для Октавиана это очень трудное предприятие. Время, деньги, припасы – преимущество на нашей стороне. От нас требуется лишь оставаться в Греции и ждать. А Октавиану нужно переправлять войска, платить солдатам, обеспечивать их провизией. Мы же полностью обеспечены и способны быстро послать все необходимое, куда и когда потребуется. Это огромное преимущество.

– А где будет она? – неожиданно спросил Агенобарб.

За себя мне надлежало отвечать самой.

– Поскольку я командую египетским флотом, я буду со своими кораблями.

– Ты владеешь кораблями, а не командуешь ими, – поправил меня Агенобарб. – Тебе нужен флотоводец.

– Этот вопрос можно решить позднее, – торопливо вмешался Антоний. – Зиму царица проведет в Патре, вместе со мной.

Я понимала, что нам предстоит серьезный спор, но лучше не выносить разногласия на публику. Антоний прав – этот вопрос можно решить позднее.

– Лучше бы царице вернуться в Египет, – не унимался Агенобарб.

Опять за свое. Почему он никак не успокоится?

Прежде чем я успела подать голос, Агенобарб обосновал свое предложение.

– Если бы царица сыну позволила занять ее место, войска не пребывали бы в таком смущении. Он, в конце концов, сын Цезаря и царь. Его присутствие, с одной стороны, лишило бы всякого основания часть распускаемых противником слухов, а с другой – воодушевило бы солдат.

Подумав, я вынуждена была признать, что в его словах есть резон.

Агенобарба мой ответ удивил. Антония – еще больше.

– С этим тоже разберемся позднее, – заявил он. – Сейчас нужно сосредоточить усилия на подготовке баз флота к зиме. Когда погода изменится, у нас все должно быть в полном порядке. И не забывайте – на следующий год выпадает мое консульство, на пару с Октавианом. Первого января я намерен вступить в должность. На сей раз я не собираюсь от нее отказываться.

Но Октавиан переиграл нас. У него имелась в запасе пара ловких фокусов, и в ноябре он пустил в ход оба. Во-первых, он объявил консульское место Антония свободным под тем предлогом, что Антоний лишился рассудка и более не может занимать государственные и общественные должности. В официальной прокламации говорилось, что Антоний ведет себя как человек, потерявший разум или попавший под влияние чар, что он порабощен чужестранкой и готов ради ее интересов развязать войну против своего отечества. Поэтому его следует считать не римлянином, а египтянином и именовать отныне не Антонием, а, например, Сераписом. Соответственно, он не консул и не император, а разве что гимнасиарх, ибо позабыл обычаи и славу предков, отрекся от римского наследия под звон кимвал Канопа.

«Предающийся неге и роскоши, изнеженный, как женщина, он не вправе ни исполнять подобающую мужу должность, ни носить римское мужское имя».

Однако была ли объявлена Антонию война? Нет. Для такого Октавиан оказался слишком умен. Ведь в Риме у Антония, несмотря ни на что, еще оставались сторонники, и открытое объявление войны могло обернуться неприятностями. Вместо этого Октавиан направился на Марсово поле к храму Беллоны, где разыграл древнюю церемонию.

Во главе торжественной процессии, как жрец, сопровождаемый людьми в военных плащах, он явился к дверям храма богини войны, распахнул их, омочил копье в свежей крови и стряхнул капли в направлении Египта.

– Чужеземная царица, дерзновенно обратившая свои взоры на Рим, возжелавшая властвовать над нами, творя суд и возглашая свою волю с Капитолийского холма, – сим мы торжественно провозглашаем тебя врагом. Царица Египта, Клеопатра из дома Птолемеев, превратившая нашего полководца в раба и поправшая честь Рима; египтянка, почитающая за богов гадов и зверей, прославленная коварством, но лишенная отваги – да будет она низвергнута! – возгласил он и потряс копьем, прежде чем метнул его. – Мы объявляем справедливую войну – justum bellum – этой чужестранной царице, угрожающей нашему государству. И да не будет никогда позволено женщине делать себя равной мужчине!

Эти слова, подписанные и засвидетельствованные, были доставлены и вручены нам в Патре. Читая, я слышала пронзительный голос Октавиана, выкрикивающий их толпе и небесам.

Здесь заканчивается седьмой свиток

Восьмой свиток

– Да сопутствует тебе в новом году благословение богов! – провозгласила я, поднимая кубок и обращаясь к Антонию. За столом вместе с нами были только самые близкие доверенные друзья. – Янус двуликий, смотрящий в обе стороны, открывает этот год и проливает на нас свои благословения.

Приняв поздравления, Антоний объявил, что желает сделать присутствующим небольшие подарки. Всем раздали шкатулки, каждая из которых содержала по тридцать золотых монет превосходной чеканки – по одной в честь каждого из легионов, а также преторианской гвардии и отряда разведчиков. На аверсе красовался орел и легионный штандарт, на реверсе – изображение боевого корабля. Монеты стоили очень дорого, и наши друзья были ошеломлены. Казалось, щедрость Антония превосходила всякое воображение.

– Да здравствует консул! – возгласил один из гостей.

Наш сенат (законный сенат!) отменил акт Октавиана по передаче консульства Антония Мессалле Корвину. Но все это оставалось пустой игрой. Законность любых действий Октавиана – так же, как и наших – при сложившихся обстоятельствах подтверждалась либо опровергалась лишь одним способом: силой оружия.

Зимние шторма терзали моря, а мы спокойно пережидали непогоду в Патре, под надежной защитой Коринфского залива. Это интереснейшая часть Греции, с которой, при лучшей погоде и в иных обстоятельствах, хотелось бы познакомиться поближе. Мы находились рядом с Олимпией, где проводились игры и где пребывала прославленная на весь мир статуя Зевса. Но, увы, настало не лучшее время для осмотра достопримечательностей. Неподалеку лежали развалины старого Коринфа и новая колония, основанная Цезарем. Сам город располагался у побережья, сразу за плодородной полосой садов и виноградников.

Антилл отправился в Александрию, где ему предстояло жить со сводными братьями и сестрой. Я надеялась, что дети хорошо примут мальчика, ведь ему не так-то легко оторваться от единственного дома, который он знал, и попасть в новое незнакомое место, причем без отца или матери, которые могли бы облегчить привыкание. В письмах я просила близнецов и Цезариона отнестись к нему как можно более дружелюбно.

Перед отъездом из Афин подвластные цари поклялись в верности Антонию – в пику той торжественной присяге, что в Италии принесли Октавиану. Однако Антоний дополнил ритуал: он тоже поклялся перед своими союзниками, что будет сражаться до победного конца, не соглашаясь на примирение. Во время пребывания в Афинах Ирод тайком внушал Антонию то, что сам, видимо, считал великой хитростью: советовал убить меня и аннексировать Египет. Он считал это лучшим выходом из всех затруднений, позволяющим заткнуть рот недоброжелателям и примирить соперничающие партии внутри нашего лагеря.

Ясно, что при таком подходе Ирода нельзя было допускать к прямому участию в нашей кампании, однако применение ему мы все же нашли. Мне удалось ввязать его в войну с царем Набатеи, разразившуюся из-за битумных податей.

Располагая значительными денежными средствами, да еще и возможностью чеканки монеты (в ведении Антония находились даже некоторые монетные дворы в Италии), мы подкупали влиятельных людей в Риме, в то время как Октавиан был вынужден, напротив, изыскивать средства и обирать всех, кого возможно. Это делало нас популярными; во всяком случае, пока.

В целом все, кажется, складывалось благоприятно. Создавалось впечатление, что с наступлением первого месяца нового года, января, названного так в честь Януса, двуликий бог обратил свой благосклонный взор на наше ничем не омраченное будущее. Мы имели горы денег, огромную армию и внушительный флот, беспрерывное снабжение из обладавшего неограниченными продовольственными запасами Египта, и нас возглавлял лучший военачальник мира.

Значит ли это, что я пребывала на вершине счастья? Когда мы более счастливы: когда уже обладаем всем, что нам дорого, или когда протягиваем руки к желаемому с надеждой и верой, что оно станет нашим? Мне кажется, для меня счастье было полнее, когда предмет мечтаний находился рядом, поблизости, в пределах видения. А ожидание – не более чем пикантная приправа к предвкушению счастья.

Когда я думаю о той зиме, мне прежде всего вспоминается сопровождавший нас днем и ночью красный цвет. И наша трапезная, и наша спальня были выдержаны в глубоких, тревожных красных тонах, а пол зала аудиенций выложен пурпурно-красным порфиром. Из-за ненастья в жаровнях постоянно тлели красные уголья, горели багровые факелы. У меня было несколько теплых шерстяных платьев разных оттенков ярко-алого цвета. Я выбирала одно из них и чувствовала, что мне становилось теплее. Антоний тоже носил туники и теплые накидки красноватого цвета, но не яркого, а тускло-ржавого. Даже солнце в те дни – если оно вообще появлялось – посылало сквозь окна косые рубиновые лучи. Мы открыли для себя изысканное местное вино: густое, темное, почти черное, – но все-таки отливавшее красным. Иногда по вечерам мы выпивали его столько, что наши головы шли кругом. Тогда мы осторожно ставили чаши на маленький столик и отправлялись в постель, дабы предаться тем чувствам, которые вино, в разумных количествах, усиливает и обостряет.

О, долгие ночи в Патре, полные поцелуев, объятий, ласк! После Пергама Антоний забросил безудержное обжорство и пьянство. Он снова стал прежним, каким был много лет назад. Упражнения расправились с вялостью и лишним весом, мышцы вновь стали крепкими, живот плоским, руки и плечи налились силой. Вернулся молодой Антоний, тот великолепный солдат, что когда-то восхищал Цезаря. Тот, кого я полюбила в Тарсе, воротился ко мне в великолепии и славе.

Лежа в постели под одеялом, я не раз спрашивала себя, почему он явился в ту давнюю ночь к моей двери. Все эти «а помнишь», «а тогда», «а там» – обычные воспоминания любящих – вошли в обычай и у нас. Я начинала понимать стариков, так склонных воскрешать в памяти былые дни любви. И всякий раз истомленный ласками Антоний полусонно отвечал на мой вопрос:

– Потому что я не мог не прийти.

Вопрос и ответ всегда звучали одинаково:

– Почему?

– Потому что я не мог не прийти.

Я снова склонялась к нему и припадала к губам, держа его лицо в ладонях, чувствуя твердость скул, обводя пальцами глазницы, целуя закрытые глаза. Он что-то бормотал, тянулся ко мне, клал руку мне на затылок и сначала ласково поглаживал волосы, а потом, когда сон, изгнанный силой вновь пробудившегося неистового желания, отлетал от него, с силой притягивал меня к себе. Мы снова забывали обо всем, желая и ища друг друга, пытаясь познать друг друга по-новому. Правда, ничего нового мы не могли придумать – может быть, оно и к лучшему, потому что свершившееся стало бы прошлым, а желаемое обращено в будущее.

Я никогда не уставала от него, от его плоти. Наша близость была не только телесной, однако она не отделялась от телесных ощущений. Плоть – это мы, через нее мы воспринимали и понимали друг друга. Возможно, боги выше этого, но в своем милосердии они одарили нас способностью к земным радостям, и мы предавались им в полной и высшей мере. Я любила Антония в его земном воплощении – о Исида, как я его любила!

– Интересно, – спросила я Антония как-то в полночь, когда мы лежали друг у друга в объятиях, – что бы мы делали друг без друга?

Моя голова покоилась у него на груди, и я впитывала его тепло, прислушиваясь к едва слышному биению сердца.

– Ты была бы великой вдовствующей царицей Египта, а я – соратником Октавиана, порой сожалеющим об уходе Цезаря, но осознающим, что прошлое ушло безвозвратно. Никому не дано повторить себя, прожить жизнь дважды. То была бы совсем другая жизнь, хотя, безусловно, достойная.

– Но чего-то лишенная.

Он поцеловал меня в макушку.

– О, да. Очень многого лишенная. Даже странно, как столь достойной жизни может так остро чего-то недоставать.

– Но мы вместе, и сейчас… мы пытаемся создать новый мир. Как ты думаешь, Цезарь одобрил бы нас?

Антоний задумался, да так надолго, что я почти решила, что он уснул. Однако он ответил:

– Цезарь привязан к своему времени, а теперь настало другое. Время ушло вперед, оставив его позади.

Как ранили эти слова. Как больно слышать, что Цезарь не вечен, что он пленник прошлого.

– Думаю, – продолжил Антоний, – он сказал бы нам так: «Добивайтесь исполнения своей мечты, но будьте внимательны к деталям: без них мечта никогда не воплотится в жизнь». Точно так же, как я, – он прижал меня к себе, – не смог бы заниматься с тобой любовью без тела, а солдаты не могут маршировать без сапог. Необходимо помнить о сапогах, о мелочах, о деталях.

– Да, сапоги…

Он навалился на меня всем телом, и я поняла, что ему уже не до сна. Мне, впрочем, тоже.

– Не могу отделаться от чувства вины, – сказала я. – Слишком хорошо я провожу время. Мне бы мучиться и терзаться ожиданием, а я вовсю наслаждаюсь. Мне подарили время, способность мыслить, возможность быть с тобой.

Я пробежала рукой по его волосам, густым, упругим и шелковистым.

Он распахнул мое ночное одеяние и стал целовать мою шею, плечи, верхнюю часть груди.

– Тогда хватит разговоров – будем наслаждаться этими дарами.

Да, боги даровали нам передышку, островок блаженства, вырванный из времени. Прошел январь, за ним половина февраля. Несмотря на штормовой сезон, новости из Рима, хоть и с задержкой, до нас добирались. Октавиан продолжал собирать силы, не прекращая упорной борьбы за умы и сердца римлян.

Как уже упоминалось, в Риме у нас оставались сторонники: древний аристократический род Антония и его заслуги на поприще служения отечеству не были забыты. Кроме того, мои деньги помогали напомнить гражданам о существовании другой власти, помимо власти Октавиана и его приспешников. Однако для Октавиана это тоже не было тайной, и он понимал, что, перед тем как покидать столицу, необходимо проделать огромную работу.

В один ветреный февральский день Авл Косс прибыл к нам на корабле со списками последних речей Октавиана. Протокол требовал, чтобы мы приняли его с должной учтивостью, что и было сделано, хотя само его прибытие разрушило чары нашего уединения, явилось напоминанием о существовании злобного враждебного мира.

Его встретили с искренним радушием. Мы не хотели, чтобы этот человек чувствовал себя неуютно, ибо он являлся старым другом матери Антония, а от шумной борьбы политических партий в Риме держался в стороне.

– Я слишком стар, чтобы кто-то втягивал меня в свои игры, и для меня это благословение, – признался долговязый старик. – К тому же я до сих пор оплакиваю твою мать.

– Я тоже, – отозвался Антоний.

Его мать умерла, когда он находился в Парфии, и хотя бы избежала печальной необходимости узнать (ибо от нее Антоний ничего не стал бы скрывать) горькую правду о результатах похода.

Сейчас из семьи Антония в живых не осталось никого. Его отец, двое братьев и мать умерли. Так же обстояло дело и со мной. У нас не было никого, кроме друг друга.

– Должен сообщить тебе, – сказал Косс, – что речи и действия Октавиана хорошо приняты. Вот, смотри.

Он протянул свиток с текстом речи, произнесенной Октавианом на ступенях сената.

Антоний принял его, медленно прочитал, и его улыбка истаяла. Не произнеся ни слова, он передал свиток мне, а сам встал, положил руку на плечо Косса и увлек его в сторону крытого портика, где мы показывали гостям произведения искусства.

Я прочитала речь. Да, Октавиан отворил все шлюзы. Кажется, не осталось ни одного оскорбления, которое он бы не использовал. После обзора римской военной мощи он обрушивался на меня.

Немыслимо и недопустимо, чтобы нас, римлян, властителей величайшей и лучшей части мира, попирала пята египетской блудницы: это посрамление чести наших отцов, равно как и нас самих. Можем ли мы и впредь смиренно сносить поношения со стороны ее гнусных приспешников, каковые (александрийцы или египтяне – кто знает, каково истинное имя тех, кто лишен чести?) являются рабами женщины? Они даже не мужчины. Кто не вознегодует при виде того, что доблестные солдаты Рима вынуждены служить телохранителями чужеземной царицы? Кто не разразится стенаниями, услышав, что воители и сенаторы Рима лебезят перед ней как евнухи? Кто не зальется слезами, услышав, а тем более увидев воочию, что сам Антоний, великий муж, дважды консул, многократный император, даже сей некогда благородный муж, презрев образ жизни славных предков, опустился до слепого следования иноземным варварским обычаям, чуждым нашим традициям, враждебным богам наших отцов? Не горько ли слышать, что он поклоняется этой колдунье и шлюхе, как будто она является Исидой или Селеной? Он дошел до того, что не только назвал ее детей Гелиосом и Селеной, но и сам, обезумев, присвоил себе титулы Осириса и Диониса, после чего принялся самовольно раздавать острова и части континентов, как будто он является безраздельным владыкой моря и суши.

На мгновение я прикрыла глаза и постаралась взглянуть на это с точки зрения римлян. Только Антоний может опровергнуть эти измышления, представ перед ними лично.

Но кампания злобной клеветы, затеянная Октавианом, делала такое появление невозможным, на что он и рассчитывал. Ибо ничто этот человек не совершал импульсивно: самые яростные нападки очень хорошо продуманы, чтобы служить его вредоносным планам.

Я заставила себя читать дальше. Мне следовало знать все.

Ведь я сам доверял Антонию настолько, что позволил ему разделить со мной власть, дал ему в жены свою сестру и поручил командование легионами.

Надо же – оказывается, все это дары Октавиана. Он «позволил» и «поручил»!

Моя любовь и приверженность к этому человеку были таковы, что я терпеливо сносил его незаслуженные оскорбления. Я не поднял против него оружия, когда он пренебрег моей сестрой, когда он забросил рожденных от него детей, когда он предпочел ей египтянку и стал раздавать прижитым в сожительстве с этой египтянкой детям царские титулы и земли, принадлежащие римскому народу. Я полагал, что неверно относиться к Антонию также, как к Клеопатре. Ее я обвиняю, исходя из ее иностранного происхождения и всего враждебного образа действий; однако его, римского гражданина, надлежит оправдать, считая не преступником, а жертвой, подлежащей не наказанию, но вразумлению.

От негодования меня бросило в краску: выходит, меня можно считать виновной только потому, что я иностранка! Антоний же, будучи римлянином, даже не подлежит обвинению.

Увы. До сих пор все мои братские увещевания отвергались им с горделивым презрением. Не встречая доброжелательности с его стороны, я тем не менее склонен отнестись к нему с состраданием, как к заблудшему брату.

И пусть никто из вас не страшится, если он развяжет войну, ибо его не следовало опасаться и прежде. Вы, разгромившие его при Мутине, знаете это слишком хорошо.

Это Антония-то не следовало опасаться – подобная наглость заставила меня содрогнуться! Неужели этому могут поверить? Неужели никто в Риме больше не помнит про Галлию, про Фарсалу, про Филиппы? Впрочем, память человеческая легковесна, и из нее выветриваются даже великие деяния.

И даже если ему довелось совершить нечто полезное, ведя боевые действия совместно с нами…

Совместно с тобой? Это когда ты, сказавшись больным, валялся в шатре?

Вы можете быть уверены в том, что ныне он растерял имевшиеся у него скромные способности, предаваясь излишествам и восточному разврату, каковые неминуемо сказываются на физических и умственных возможностях, не щадя даже более стойких мужей. Свидетельством упадка служит то, что за долгое время своего пребывания на Востоке он совершил лишь один поход, закончившийся бесславным отступлением от Фарсалы, в ходе которого римская армия понесла огромные, неоправданные потери.

Отсюда видно, что всякий из нас, предающийся смехотворным восточным пляскам и сладострастной похоти, сам приговаривает себя к лишению чести. Ибо теперь, когда пришло время взяться за оружие, что может устрашить в муже, погрязшем в чужеземных пороках? Физическая мощь? Он растратил ее, уподобившись женщине! Сила ума? Но он потерял ее, предаваясь противоестественной похоти! Скажем правду: если возле него и остаются люди, пользующиеся его нечистыми богатствами, не подвергая себя риску, то станут ли они сражаться против нас, своих соотечественников, за то, что вовсе им не принадлежит?

Какая мерзость! Я была так возмущена, что с трудом заставила себя читать дальше.

С чего бы нам его страшиться? Из-за количества толпящихся вокруг него людей? Но доблесть армии не в числе! Из-за того, что под его знаменами собрались представители разных народов? Да, и большинство из них годятся разве что в носильщики, ибо привыкли к тяжести ярма, а не оружия. Из-за его флота? Но его моряки умеют лишь грести и не имеют никакого опыта морской войны. Я, со своей стороны, испытываю стыд из-за необходимости вступить в соперничество с подобными созданиями: победа над ними не способна принести славы. Тогда как поражение, понесенное от них, покрыло бы нас неслыханным несмываемым позором. Против кого нам в действительности предстоит сражаться? Я вам отвечу! Кто они, военачальники Антония? Это Мардиан, евнух, это Ирас, что причесывает Клеопатру, и Хармиона, ведающая гардеробом царицы. Вот они – ваши истинные противники! Вот как низко пал некогда благородный Антоний!

Можно подумать, будто Мардиан – худший полководец, чем ты! Ты, вечно больной и хилый, беспомощный, как перевернутая на спину черепаха, шагу не способный ступить без своего Агриппы, – куда тебе равняться с Мардианом?

Однако многие из тех, к кому Октавиан обращает свои речи, не знают правды. Подрастало поколение, не помнившее битвы при Филиппах, а многие из свидетелей трагических мартовских ид, когда был убит Цезарь, уже ушли из жизни. Не следует рассчитывать на то, что правда позаботится о себе сама, что она не будет намеренно искажена или предана забвению. Нет, в конечном счете все переменчиво, а дела прошлого воспринимаются с позиций сегодняшнего дня. Со временем лживые выпады Октавиана станут историей, и пыль веков придаст им видимость правдивости. Если, конечно, они уцелеют. Что говорить о лжи, если сохранение истины во многом зависит от случайности: останется клочок, зернышко – и вот потомки по обрывкам пытаются составить общую картину.

Антоний вернулся один, без Коса, и забрал у меня речь. Он свернул ее и беспечно обронил:

– А ведь я по наивности считал мастером клеветы Цицерона.

– Цицерон заложил фундамент, на котором Октавиан возводит здание своей клеветы, – ответила я. – Много лет назад покойный оратор чернил тебя за то, что ты пьешь и водишься с недостойной компанией, даже упрекал в трусости, потому что ты не был с Цезарем в Испании. Вспомни его клятву: «Я наложу на него истинное клеймо бесчестья и навсегда сотру его имя из людской памяти!» Она исполняется. Он засеял то поле, с которого Октавиан ныне собирает урожай.

– Да, Цицерон… – уныло повторил Антоний. – Похоже, Октавиан делает все, чтобы обезопасить свою спину, и не без успеха. Еще несколько подобных выступлений, и у нас не останется сторонников в Риме. Точнее, не останется никого, кто решился бы открыто признать себя нашим сторонником. Они затаятся и будут ждать исхода, не поднимая головы.

– Значит, мы должны обеспечить нужный исход, – заявила я.

Все к тому и шло.

В дополнение к таким речам агенты Октавиана начали на каждом углу смущать легковерных слухами относительно «знамений». Например, говорилось, будто по всему Средиземноморью в статуи Антония ударяют молнии или что они начинают волшебным образом сочиться кровью. Причем не только статуи самого Антония, но изваяния Геракла и Диониса, его богов.

Потом прошел слух, будто мальчишки в Риме во время игры в войну разделились на сторонников Антония и Октавиана и последние, разумеется, победили. Вот уж знамение!

Однако самым правдивым индикатором настроений в Риме послужил, на мой взгляд, рассказ о человеке, выучившем воронов говорить. Одна птица каркала: «П-р-ривет, импер-р-ратор Антоний!» – а другая: «Пр-ри-вет, импер-р-ратор Цезар-рь!»

Хозяин воронов не сомневался, что за одного из них он точно выручит хорошие деньги.

Я смотрела в будущее без страха, ибо чувствовала: мы не потерпим поражения, если только не совершим какую-нибудь роковую непоправимую ошибку. Такая ошибка казалась немыслимой. Разве мы не предусмотрели любую возможность? Мы были готовы встретить врага где угодно по всей Греции, на суше и на море. У нас есть разнообразнейшие суда, от самых быстроходных «троек» до могучих «десяток» – настоящих плавучих крепостей с обитыми железом бортами и боевыми башнями, где размещались катапульты. Что же до армии, то ее сердцевину составляли римские легионы, подкрепленные кавалерией и армиями союзников. С какими бы силами ни нагрянул враг, мы способны ему противостоять. И врасплох он нас не застанет.