Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

Вокруг нас толпились люди, ожидая его слов.

– Антоний, тебе надо поговорить с людьми, – сказала я, как уже бывало прежде.

Но теперь самообладание изменило ему. Он покачал головой, снял шлем и пробормотал:

– Нет, я не могу!

И устремился к корабельному носу.

Я извинилась за него. Мне пришлось говорить от его имени, что-то придумав на ходу.

Когда позади на виду появились стремительно преследовавшие нас либурнийские галеры, посланные Агриппой в погоню, Антоний овладел собой. Он приказал своим кораблям – тем, что смогли прорваться, – повернуть и встретить врага. Галеры вел Эвриклей Спартанский, питавший к Антонию личную вражду. Антоний принял бой, и Эвриклей протаранил и захватил один из его кораблей, а также один мой, на котором, к несчастью, находился ценный груз из царских сокровищ. Удовлетворенный Эвриклей повернул назад, и мы поплыли дальше.

Казалось, что Антоний перед лицом угрозы воспрянул духом, но едва битва кончилась, как он снова впал в угрюмое молчание и стоял неподвижно, глядя на заходящее солнце.

Он не шелохнулся, даже когда спустилась тьма.

– Не стоит переживать из-за захваченного груза, – сказала я ему.

Мои слова подхватил ветер.

Антоний повернулся ко мне.

– Думаешь, меня заботит это? – спросил он. – Я думал, что готов к потере кораблей во время бегства, но видеть такое своими глазами – совсем другое дело. Я чувствую себя раненым, хотя и вышел из боя целым.

Он помедлил и добавил:

– Боюсь, я больше не могу вести людей за собой.

Что за бессмыслица? Он знал, что без гибели кораблей не обойдется!

– Но мы уцелели, спасли казну и сохранили треть кораблей. Октавиан, узнав об этом, разразится проклятиями. Подумай, ты ушел у него из-под носа! Был окружен, но сумел ускользнуть с добычей.

– Моя репутация, – произнес Антоний убитым голосом. – Она погублена. Доверие ко мне среди римлян подорвано.

– Абсурд! – воскликнула я. – Ты перехитрил Октавиана, вырвавшись из его сетей…

– Я ожидал, что ты меня поймешь, – проворчал он. – Конечно, это тебе свойственно: всегда, даже перед лицом поражения, видеть победу. Только чего здесь больше, отваги или наивности?

Антоний повернулся и исчез в темноте, оставив меня одну на палубе.

Далеко на севере еще виднелось слабое зарево, обозначавшее место сражения.

Ветер и море несли нас вперед мимо цветущего острова Закинф с его острыми горными пиками, окрашенными зарей в розовый цвет, где недавно базировался флот Соссия.

В моей просторной каюте, почти равной дворцовым покоям – «десятка» очень большой корабль, – Антоний не появлялся. Я не решалась спрашивать, где он проводит ночи. Потом мне доложили, что он, неподвижный, как статуя, сидит на носу корабля. Он оставался там от заката до рассвета, не шевелясь, без еды и питья.

– Тебе нужно пойти к нему, – сказала Хармиона. – Привести его сюда, чтобы он прилег и отдохнул.

Я считала, что переубедить его у меня не получится. Антоний был публичным человеком, очень любящим общество, и раз уж теперь он выбрал одиночество, мне не следовало вмешиваться. Однако я пробралась украдкой к корабельному носу, где он сидел, скрестив ноги, уронив руки на колени и уставившись на море. В своем горьком одиночестве Антоний выглядел окаменевшим. Я могла лишь броситься к нему и просить вернуться в каюту, где я попытаюсь его утешить.

У меня во дворце была служанка, сына которой во время купания утащил крокодил. После этого она до конца дней своих носила траурный плащ, а лицо ее так изменилось, что улыбка всегда казалась вымученной. Сейчас Антоний стал похож на нее.

Но ведь он знал о вероятном исходе сражения еще до того, как мы ввязались в дело. Рассуждал, логически растолковывал, как спастись в почти безвыходном положении. По правде говоря, Актий мы потеряли уже четыре месяца назад, когда Агриппа захватил Мефон.

Это не могло стать пятном на репутации Антония-полководца, ведь сухопутной битвы вообще не было. И какой военачальник, кроме одного Александра, не испытывал поражений? Важнее то, что он делал потом.

«Ты всегда знала его победителем. Но нельзя узнать человека, пока не увидишь его побежденным».

Главное, он не должен думать, будто все потеряно окончательно. Остается Канидий с его армией, остается Египет, остается…

На моих глазах волна швырнула в лицо Антонию фонтан колючих холодных брызг, а он даже не поморщился, словно приветствовал заслуженное наказание. Не в силах удержаться, я бросилась к нему.

– Антоний! Антоний! – взывала я, утирая его мокрое лицо. – Встань, будь мужчиной!

Мои слова прозвучали более резко, чем мне хотелось. Но он должен или встряхнуться, или потерять все, включая себя. В первую очередь – себя.

– Я не вправе больше называться мужчиной, – сказал он. Мое имя обесчещено.

– Ну и кто ты тогда? Мальчик? Евнух? Думаешь, мужчины всегда побеждают? Нет, мужчина – это тот, кто принимает на плечи любое бремя судьбы и несет его до конца.

– Те, кому не ведом вкус поражения, щедры на красивые слова, – бросил он, не желая вставать.

– Это мне не знаком вкус поражения? Как будто меня не свергали с трона и я не была беглянкой! – воскликнула я.

Каждый считает настоящей потерей лишь ту, что выпала на его долю.

– А когда Цезаря убили, мой сын – его законный сын – остался ни с чем, а все его права присвоил себе Октавиан, это не было поражением? Когда ты женился на Октавии, оставив нашим детям клеймо бастардов, – это не было поражением?

Само это слово казалось мне насмешкой.

– Ты никогда не теряла сотни… нет, тысячи людей, погибших впустую! Погибших из-за того, что они верили тебе, шли за тобой, отдали тебе все, а ты бессилен что-либо исправить! – воскликнул он. – Мертвы, все мертвы! Мертвые на дне моря, мертвые гниют в Парфии, мертвые…

– А почему ты валишь их в общую кучу, и именно сейчас? Война в Парфии случилась пять лет назад, это совсем другая война. Люди погибают на любой войне. Если ты считаешь это недопустимым, если ответственность для тебя непереносима, не надо становиться солдатом! – прокричала я прямо ему в ухо.

Но Антоний не повернул ко мне лица.

– Все они мертвы, – повторял он. – Мертвы, мертвы, погибли…

Он закрыл лицо руками и заплакал.

О боги, а вдруг кто-то его увидит? Какой позор!

– Тише, перестань!

Я встряхнула его за плечи. Нельзя так распускаться на палубе: если невмоготу, уйди в каюту. Надо немедленно отсюда убраться.

Но Антоний на мои призывы не реагировал, он рыдал в голос, плечи его содрогались. Рыдал как дитя, не опасаясь, что его увидят матросы.

– Все… пропало… Погибло… навсегда… – Сбивчивые слова перемежались всхлипываниями.

– Ты не потерял ничего такого, что нельзя было бы восстановить, – твердо заявила я.

– Моя репутация… Моя вера… Этого не восстановить. Если репутация еще зависит от других, то веру я должен обрести сам, а я… я не могу.

– Сможешь, – заверила я его. – Со временем…

– Нет, никогда. Все пропало, ушло навсегда. Утонуло в море. Я разоружен. Я больше не военачальник, не вождь, даже не солдат.

Неужели он действительно утратил свое жизнелюбие, бодрость, неукротимость духа? Потерял навсегда?

Но как могло случиться, что один удар судьбы, пусть тяжкий, сокрушил его, тогда как другие он переносил стойко? Может быть, у каждого есть предел тому, что он может выдержать, и для Антония таким пределом явилась Парфия. Мой сон, где Антоний предстал мертвым, оказался вещим, хотя и не сбылся так буквально, как я поняла его тогда. Я не могла предвидеть будущего.

– Нет, – промолвила я, обнимая его. Я впервые в жизни боялась, что сказанное им окажется правдой. – Нет, ты не должен сдаваться. Ты обязан выдержать это, ты достаточно силен. Ведь ты потомок самого Геракла!

Я попыталась взывать к его прежней личности: он очень гордился своим происхождением. В тяжкую минуту мысль о великом предке всегда приходила ему на помощь.

– Геракл отрекся бы от меня, – заявил Антоний. – Позорно иметь такого потомка.

Корабль нырнул, и нас снова окатило брызгами. Я вытерла волосы Антония, но больше не пыталась унять его рыдания.

– Если он и устыдился бы, то не поражения при Актии, а того, как ты ведешь себя сейчас.

Он должен был понимать это!

«Нельзя узнать человека, пока не увидишь его побежденным».

– Я должен был умереть. Должен был пойти на дно вместе с моим кораблем. Тогда мои люди не могли бы сказать, что командир бросил их, – пробормотал он так, что я едва разобрала слова.

– Ты их не бросал! – возмутилась я. – Уцелеть в бою – вовсе не значит бросить своих! Кто-то возвращается с поля боя, кто-то нет. Дезертирство тут ни при чем. Или ты думаешь, что каждый, кто отправился на войну, обязан умереть? Это на руку врагу.

Он откинул голову назад и вскричал:

– А то, что случилось, послужит твоей славе! Будешь рассказывать сыновьям, что была с Антонием при Актии. О, какой позор! Позор!

– Антоний!

Он истязал себя более жестоко, чем любой палач.

– Убирайся! – закричал он и оттолкнул меня так, что я налетела на свернутую бухту троса. – Оставь меня!

Я ушла, но прежде поручила человеку незаметно наблюдать за ним и помешать, если он в отчаянии попытается прыгнуть за борт или ударить себя кинжалом.

Потрясенная, я никак не могла поверить, что он дошел до такого.

За три дня мы обогнули Пелопоннес и достигли мыса Тенар, где имелась небольшая гавань с рейдом. Антоний пребывал в том же состоянии: скорбел, каялся, оплакивал павших солдат и погибшие мечты. Он чувствовал себя раздавленным непомерным грузом потерь, он был разбит и как военачальник, и как человек. Но когда мы вошли в гавань, он покинул свой скорбный пост, спустился вниз и привел себя в порядок. Горестное безумие унялось, пришло время похорон. Ему следовало присутствовать на погребении и держать себя в руках.

Бросив якорь, мы стали дожидаться прибытия остальных судов, сумевших прорваться, а также тяжелых транспортов и кораблей из наших немногочисленных портов. Корабли приводили в порядок и готовили к долгому плаванию к берегам Египта. В общей сложности спаслось около сотни судов. Все сенаторы уцелели и теперь сошли на берег. У нас осталось около шестидесяти пяти тысяч легионеров. Митридат из Коммагены и Архелай из Каппадокии остались на нашей стороне, так же как и Полемон, царь Понта. Антоний заставил себя тепло приветствовать их и поблагодарить за проявленную стойкость. Мне одной было понятно, какое отчаяние скрывается за его хорошими манерами. Хорошие манеры – то, что покидает нас в последнюю очередь. Они остаются, как пустой звук, когда ничего другого уже нет.

На шестой день в спешно сооруженном на берегу пиршественном павильоне Антоний устроил прощальный обед для своих друзей. Прежде всего мы поднялись на Акрополь и посетили храм Посейдона, воздав ему хвалу за наше чудесное спасение. (Так, во всяком случае, говорилось в официальной благодарственной молитве.) Стоя там и глядя на расстилавшийся внизу водный простор, я почувствовала острое желание очутиться на морском берегу далеко на юге. В Египте. Я вернусь в Египет, и он придаст мне сил. Его пески нашепчут правильное решение. Египет не подведет меня. И я не подведу его.

Здесь, на краю этой узкой полоски греческой земли, вдававшейся в море, словно палец, я вдруг почувствовала, что Европа осталась позади. Пора вернуться домой.

Мы спустились вниз по крутому склону. Пиршественный зал был устроен наспех, но угощения хватало: Посейдон послал нам щедрый улов, а в здешних горах мы разжились мясом горных коз. Антоний оставался таким же далеким от меня, и на пиру я чувствовала себя гостьей, не имея понятия, что у него на уме. После того как собравшиеся утолили голод (сам Антоний ел очень мало), он встал и обратился к присутствующим.

Он поблагодарил своих людей за верность и объявил, что освобождает их от данных ему клятв.

– Мы славно сражались, друзья! – промолвил Антоний, высоко подняв чашу, – но последовать за мной туда, куда я отправляюсь, вы не сможете.

Что он имел в виду? О нет, только не это!.. Однако у римлян такое принято в том числе и у военачальников его ранга, и даже публично.

Эта мысль, должно быть, посетила и остальных, ибо раздались протестующие голоса.

– Нет, славный император! Нет! – кричали люди.

Ужас соратников при мысли о его уходе так тронул Антония, что он едва не прослезился.

– Нет, нет, добрые друзья! – стал разубеждать он. – Я хотел сказать, что удаляюсь в Египет. Вы не будете сопровождать меня туда, в этом нет смысла. У вас есть возможность помириться с Октавианом.

Снова раздались протестующие возгласы.

Антоний поднял руки.

– Слушайте меня. Вам больше нет необходимости следовать за мной. Вы должны принять это как данность и подумать о своей собственной безопасности. Я предлагаю вам надежный эскорт до Коринфа, где вы останетесь под защитой назначенного мной Феофила, пока не договоритесь с Октавианом.

Гул голосов под навесом сделался громче.

– Не бойтесь, Цезарь ввел в моду великодушие, – добавил Антоний с обезоруживающей улыбкой. – Всю свою злобу он приберег для меня и царицы, на вашу долю ничего не останется.

В нынешнем состоянии духа Антоний, пожалуй, был готов приветствовать эту злобу, видя в ней нечто вроде заслуженной кары.

– А сейчас… – Он подал знак двоим слугам, которые вытащили на видное место тяжелый сундук и открыли крышку. – Прощальные подарки. Я опустошил трюм нашего казначейского корабля, чтобы расплатиться с вами золотом и серебром за службу и позаботиться о вашем будущем.

Он забрал деньги из казны? Не спросив меня?

Я воззрилась на него в изумлении.

Многие поначалу качали головами и отказывались, но Антоний настаивал, убеждал, и они сдались. Кто в здравом уме отвергнет золото, которое ему почти навязывают? Некоторые плакали, и я решила, что за это не жалко денег. Для Антония было важно сохранить честь в глазах соратников.

В ту ночь он наконец пришел в мою – нашу! – каюту. Он сложил с себя обязанности командующего, благородно попрощался с союзниками. Теперь он должен сбросить все, что еще оставалось, и приготовиться к лежащему впереди долгому пути.

Антоний перестал притворяться бодрым, что успешно делал в присутствии гостей, и теперь выглядел серьезным и покорившимся судьбе.

– Я изгнанник, – заявил он. – Мне негде приклонить голову, разве что бежать в страну моей жены и просить у нее убежища. – Он опустился на краешек моей кровати, заскрипевшей под его весом. – Я римлянин, выброшенный с римских берегов.

Меня это измучило, у меня не осталось слов утешения.

– Ложись в постель, – только и сказала я.

– Я больше не предводитель римлян. Но человеком Востока, как ты назвала меня, я тоже по-настоящему так и не стал. Отрезанный ломоть для Рима, везде чужой.

Он говорил это, развязывая сандалии, наклонившись так низко, что мне трудно было разбирать слова. Потом он медленно, без посторонней помощи – после поражения он перестал пользоваться услугами Эроса – снял официальное облачение, лег, вытянулся и уставился в потолок.

Меня это возмутило.

– Может быть, ты забыл про Канидия и пятьдесят тысяч солдат?

Нам докладывали, что Канидий начал отводить армию в Азию.

– И про пять легионов в Киренаике, три в Сирии? Если за человеком следует столько римлян, кто он, если не их предводитель?

Ответом на мои слова был долгий тяжкий вздох.

Антоний был очень измотан и заснул почти мгновенно. К моему облегчению, впервые за долгое время он находился под моим присмотром. Я подозревала, что он может последовать примеру Катона, Брута или Кассия. Его выступление перед гостями меня не успокоило, но хотя бы этой ночью можно было не волноваться.

Сон был для него величайшим благом, истерзанный дух Антония отчаянно нуждался в отдыхе. Хотелось верить, что боги ниспошлют ему хотя бы недолгое забвение, однако посреди ночи нас разбудили.

В лагерь прибыл Канидий.

– Зови его сюда.

Я накинула на себя первое, что подвернулось под руку, и помогла одеться Антонию. Было очевидно, что случилось нечто ужасное – ведь мы предполагали, что Канидий находится очень далеко, во главе армии.

Что ж, выслушаем его. Пусть на наши головы обрушатся все невзгоды разом.

Антоний с трудом встал на ноги, держась за опору шатра. Его внезапно вырвали из глубокого сна, и он еще не совсем пришел в себя.

Канидий вошел в палатку с фонарем в руках. Волосы его были всклокочены, лицо покрыто потом и пылью.

– Прости меня, император! – воскликнул он, падая на колени.

– Прощаю, что бы ни случилось, – промолвил Антоний, коснувшись его макушки.

Он подал Канидию руку и помог подняться.

– Армия сдалась Октавиану, – объявил без предисловий Канидий. – Я бежал, спасая жизнь.

– Потери большие? – спросил Антоний, мысленно готовый к тому, что в копилку его вины добавятся новые горы трупов.

Канидий покачал головой.

– Потерь нет.

– Что? – не понял Антоний.

– Никаких потерь. Сражения не было. Мы успели немного продвинуться в направлении Фракии, когда от Октавиана прибыли парламентеры с предложением сдаться. Солдаты, в первую очередь центурионы, прекрасно понимали, что битва Октавиану не нужна, а значит, они могут договориться на выгодных условиях. Торговались они умело, утерли бы нос любому купцу. Под конец центурионы выжали из Октавиана обещание сохранить шесть вошедших в историю легионов, таких как пятый Alaudae[176]176
  Alaudae – жаворонок (лат.), легион «жаворонков»


[Закрыть] и шестой Ferrata.[177]177
  Ferrata – железный (лат.).


[Закрыть]

Услышав эти прославленные названия, Антоний взвыл, как раненый зверь:

– Нет! Нет!

– Остальные будут расформированы, воины войдут в состав других легионов в обычном порядке, – закончил Канидий. – При этом все положенные льготы за ними сохраняются и землю по выслуге они получат в Италии.

Антоний, не слушая его дальше, повернулся ко мне.

– Да, это именно то, что им нужно. Вспомни раненого ветерана – тогда, после Парфии, когда мы совершали обход. Он еще говорил, что хочет получить участок в Италии, а не где-то за границей. Старый служака… О боги, неужели и он пал при Актии? Не взойди он на борт одного из моих кораблей, теперь он получил бы землю, о которой мечтал!

С этими словами Антоний упал на кровать, бия себя в грудь.

Канидий посмотрел на меня, глаза его расширились.

– Он ведет себя так с самой битвы, – сказала я. – Не удивляйся и не тревожься.

Канидий, однако, не мог не встревожиться.

– Госпожа, – сказал он, – это самое печальное зрелище, какое мне выпало видеть за всю войну.

Наконец Антоний сел и утер слезы.

– Прошу прощения, – пробормотал он. – Но старый солдат…

Он покачал головой.

– Я вынужден был бежать, – продолжил Канидий. – Мне не приходилось ждать милости от Октавиана. Но… – Он помедлил. – Ты должен знать правду. Пока я оставался с ними, условия сдачи не были полностью согласованы. Однако окончательная официальная версия гласит, что солдаты доблестно сражались, пока трусливый командир не предал их, бежав с поля боя.

Ох, как некстати эти слова! Но откуда Канидию было знать?..

Антоний глубоко вздохнул, но промолчал.

– На самом деле никакого сражения не было. Солдаты заключили мир, поскольку считали, что ты им не заплатишь. Они были вынуждены.

– Потому что я бросил их, это ты имеешь в виду? – вскричал Антоний. – Удрал, прихватив с собой казну?

– Такого я не говорил. Однако факт есть факт – казначей исчез, Октавиан находился поблизости.

Теперь Антоний свирепо воззрился на меня:

– Что ты там говорила насчет Канидия и его солдат, а? Не хочешь взять свои слова обратно? Все пропало. Все пропало! Собирайтесь, мои последние спутники, завтра нам предстоит отплыть в море.

После того как Канидий ушел, Антоний упал ничком на кровать и лежал, не шевелясь, словно мертвец.

Путь от Тенара до северного побережья Африки занял девять дней. Нам пришлось на большом расстоянии обогнуть Крит, ибо теперь он принадлежал Октавиану и заходить в тамошние порты мы не могли. Канидий плыл с нами, как и несколько самых преданных сторонников Антония. Иные остались с нами вопреки его мнению, среди них – один из бывших командиров, служивший под началом Брута и обязанный Антонию жизнью. Мне хотелось верить, что он не станет напоминать нынешнему своему командиру о том, какой конец избрал предыдущий, и представлять это образцом благородства.

Антоний между тем больше не проявлял бурных эмоций, но его новое состояние беспокоило меня еще больше: полное стоическое равнодушие и безразличие. Он был внимателен, вежлив, заботлив, но за всем этим стояла холодная, мертвящая отрешенность. На полпути он вдруг потребовал зайти в Паретоний, западный аванпост Египта, где находился небольшой гарнизон. Он заявил, что хочет проинспектировать его, хотя там нет ничего, кроме кучки глинобитных хижин и маленькой пристани. Много песка, жары и скорпионов, но и только. Правда, совсем рядом, в Киренаике, у нас оставалось пять легионов. Как я понимала, Антоний желал укрыться от мира, пропасть из виду, чтобы зализать раны. Или нанести себе такую рану, которая покончила бы со всеми остальными.

Что могла я поделать? Запретить ему? Но разве не я твердила, что он, несмотря ни на что, остается военачальником, возглавляющим свои легионы? Ну вот, военачальник изъявил намерение осмотреть укрепленный пункт. Остаться при нем и держать его под присмотром? Такое поведение унизительно для нас обоих, не говоря уже о том, что мне настоятельно требовалось вернуться в Александрию раньше, чем туда дойдут ужасные вести о поражении при мысе Актий.

Мы подошли к берегу на небольшом расстоянии от Паретония. Белые прибрежные скалы и песок дышали жаром. Под палящим солнцем пеклись коричневые домишки: в поселении росло несколько пальм, но сейчас, в полдень, они практически не давали тени. Возле того, что считалось здесь колодцем, сонно кружили линяющие верблюды.

Антоний молча собрался и оделся по-военному, словно направлялся на настоящий парад. В этом облачении он походил на себя прежнего, если не заглядывать ему в глаза. Чему, впрочем, мешал козырек шлема.

Мы смотрели друг на друга.

– Антоний, проверишь посты и сразу возвращайся на борт, – сказала я. – Мы будем ждать.

– Нет, – буркнул он. – Я останусь здесь. Последую за вами потом. Обещаю.

– Когда?

– Не могу сказать.

– Пожалуйста, не задерживайся. Ты нужен в Александрии. Дети…

– Отдай им это. – Он небрежно сорвал с себя серебряные наградные знаки и сунул мне в руку. – Расскажи им, за что они получены. – Он помолчал. – Ну, мне пора идти.

– Ты даже не попрощаешься со мной?

Мне трудно было поверить, что мы расстаемся с ним вот так холодно, словно посторонние.

– Это ненадолго, – загадочно отозвался он, наклонился и поцеловал меня.

Правда, формальный прощальный поцелуй все же превратился в настоящий.

Когда он в сопровождении двоих друзей сошел на берег, я отметила, что меч и кинжал остались при нем. Он не вручил их мне, чтобы передать детям в память об отце – видимо, думал, что они ему еще понадобятся.

До Александрии нам предстояло плыть два дня, и за это время я надеялась понять, что делать дальше. С уходом Антония закончилась и моя неустанная вахта; когда мы отплыли из Паретония, это доставило мне печальное, но весомое облегчение. Я долго смотрела на удалявшийся берег, пока не заболели глаза. Потом его очертания растворились в слепящей белизне. Я знала, что на этом заброшенном передовом посту Антонию предстоит бороться с собственной судьбой – бороться в одиночку, как всегда и бывает. Ибо принимать судьбоносные решения человек должен сам. Другие только помешают.

Еще в ранней юности я открыла в себе способность предвидеть ход событий. Чаще всего это проявлялось в виде смутного ощущения: «это» произойдет вероятнее, нежели «то». Поскольку мои догадки чаще всего оправдывались, легко было вообразить, что боги наградили меня пророческим даром. Теперь же я понимала: эта способность инстинктивно оценивать происходящее и на основании имеющейся информации делать верные догадки – бесценное качество для правителя.

В тот момент, однако, я не могла догадаться, какой путь изберет Антоний. Казалось, что все факторы, склонявшие его в ту или другую сторону, уравновешивались. Разумеется, мне хотелось, чтобы он не выбрал меч в качестве римского способа решения проблем, а решил жить и стоять до конца вместе со мной. Но только если это не разрушит его окончательно как мужчину.

Итак, я передала Антония в руки богов и в сердце своем оплакала его, как если бы он уже избрал римский путь. Он должен умереть для меня, ибо я обязана делать то, к чему призвана. Я знала (не в силу дара предвидения, а исходя из трезвой оценки ситуации), что Октавиан имеет своих сторонников даже в Александрии. Везде и всегда найдутся люди, недовольные действующей властью и желающие перемен. Есть суровые, но правдивые слова: нет человека, чья смерть не стала бы для кого-то облегчением. Для монарха это справедливо втройне. Ну что ж, я нанесу им удар прежде, чем они соберутся нанести удар мне. Они не решатся действовать, пока не узнают о нашем поражении; значит, у меня в запасе есть немного времени.

Я должна приплыть в Александрию одна, оставив пострадавшие суда позади, чтобы их состояние не выдало истинного положения дел. Войти в александрийскую гавань мне следует на великолепно украшенном корабле, как подобает торжествующей победительнице. Да, нельзя выдать ни намека на то, что случилось на самом деле. А из гавани я поспешу во дворец и, не теряя времени, расправлюсь с врагами. За время моего отсутствия они наверняка осмелели и подняли головы.

Самый главный из них – Артавазд, до своего пленения состоявший в союзе с Октавианом. Тот восстановит Артавазда на троне Армении, и тогда наше милосердие обернется насмешкой, брошенной нам в лица.

Ну что ж, предотвратить это я могу. Он никогда не взойдет на свой трон с той самодовольной усмешкой, с какой поднимался по ступеням к нам во время триумфа. Возможно, Антоний остановил бы меня, но его со мной не было.

Здесь заканчивается восьмой свиток