Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

К утру эта весть не только вышла за пределы дворца, но и распространилась по всей Александрии: Марк Антоний снова здесь. Но в качестве кого он прибыл? Римского триумвира, мужа царицы или царя Египта? Как к нему относиться? К счастью, самого Антония это, похоже, не волновало: ему достаточно было быть здесь, а остальные пусть думают о том, как его называть, или о том, каков его официальный статус.

– Как это по-восточному, – сказала ему я, когда он отпустил запинавшегося слугу небрежным взмахом руки и словами: «Называй меня как хочешь, лишь бы не дураком». – Ты знаешь, мы любим недосказанность.

– Поэтому римляне и считают вас увертливыми.

Он подошел к окну и выглянул на манящую гавань, на зелень воды, плавно переходящую в голубизну неба. Там, где они соприкасались, возникало изумительно нежное смешение цветов. Судя по взгляду Антония, это зрелище доставляло ему удовольствие. Он поднял руки над головой и потянулся.

– Когда мне пришлют с корабля мои вещи, я надену их. – Он все оставил на борту. – А пока, пожалуй, поношу платье твоего отца, если оно у тебя сохранилось.

Конечно сохранилось. Как я могла выбросить память об отце? Это была уютная домашняя туника, которую отец носил в своих покоях, в кругу близких. Мне почему-то запомнилось, как он, одетый в эту тунику, играл с нами, детьми, в настольные игры или читал. Хоть и домашняя, она была расшита золотом: Птолемеи не носили одежд без украшений.

Надев ее, Антоний попросил привести детей.

– И ведь одного я еще не видел, – напомнил он мне.

Вбежали близнецы. Александр прыгнул на отца и попытался взобраться вверх, как обезьянка, а Селена обняла его колени и закрыла глаза.

– Ты привез пленных врагов, а? – спросил Александр. – Они в клетках?

– Ну… я не взял их с собой, – признался Антоний.

– Но ведь ты привез их много, правда? – вскликнул Александр. – А что ты с ними сделаешь?

– Я пока не решил, – сказал Антоний. – Порой это самое трудное.

– Может быть, нам их съесть? – Мальчик взвизгнул от смеха. – Сварить похлебку!

– Да ты, я вижу, хоть маленький, а кровожадный, – отозвался Антоний. – И откуда в тебе такое? Нет, вряд ли из них получится хорошая похлебка – слишком уж тощие и жилистые. – Он повернулся к Селене: – Ты ведь не хочешь супа из парфян, а?

Она покачала головой и скорчила рожицу.

– Они гадкие на вкус.

– Ты права. Сам не пробовал, но уверен, что вкус у парфян гадкий.

Антоний поднял глаза на няньку, вынесшую младенца.

У маленького Птолемея Филадельфа были топорщившиеся на макушке волосики и яркие, смышленые темные глазенки. В ту пору он как раз научился улыбаться и дарил улыбки всем и каждому. Его отец, конечно же, вообразил, будто это предназначено исключительно ему.

– Какой чудесный ребенок! – твердил он, рассматривая дитя с нескрываемой гордостью. – Только вот его имя – неужели мы не можем найти что-нибудь более… личное?

Я взяла ребенка: ему уже исполнилось шесть месяцев, он все вокруг примечал и тут же ухватил меня пухлыми ручками за волосы.

– Я пыталась, но бесполезно. Вы, римляне, по части имен начисто лишены воображения. У вас их всего-то около двадцати, а поскольку они служат и фамилиям, в итоге на выбор предлагается пять. Как звали твоих братьев – Люций и Гай? Так просто.

– Ну конечно, а Птолемей Филадельф – невесть как оригинально. Как надпись на монументе.

Я положила малыша и стала смотреть, как он осваивает новое для него искусство ползать по полированному полу.

– Надеюсь, прозвище появится само, – сказала я. – У него такие блестящие глазки… Может быть, что-то вроде этого…

– А если тебе непременно нужен монумент, пусть «Монументом» и прозывается, – ответил Антоний со смехом. – Еще у него волосы как перья – жаль, что мы не можем назвать его Erinaceus, Дикобраз.

– Вижу, твое воображение целиком заполнено Марками и Антониями. Я никогда не допущу, чтобы моего сына называли Дикобразом.

– Может быть, александрийцы дадут ему прозвище, как Цезариону, – предположил он. – Кстати, а где Цезарион?

– Скорее всего, ездит верхом, – ответила я. – Он без ума от своей лошадки. В его возрасте это естественно.

На плоских подступах за восточными городскими стенами находился ипподром – арена для конных состязаний и тренировочные площадки, соединенные с царскими конюшнями. Я правильно предположила, что Цезарион там, и так же не ошиблась, подарив ему замечательного коня. Он назвал ее Киллар в честь коня, укрощенного греческим героем, и с тех пор почти забросил дворец ради конюшен.

Он резво скакал вдоль изгороди, крепко сжимая конские бока длинными ногами и направляя животное коленями, а не уздечкой. Киллар чутко реагировал на подававшиеся таким образом команды и делал повороты, повинуясь легкому нажатию колена. Потом так и не заметивший нашего появления Цезарион подал корпус вперед, что было сигналом к еще большему увеличению скорости. Конь перешел в галоп, Цезарион же припал к его шее. Со стороны могло показаться, будто всадник и скакун срослись в единое целое.

Я заметила одновременно с Антонием: это сам Цезарь, его манера ездить верхом! Так он скакал в последний день, когда мы были вместе…

Воспоминание яркое, но горькое, отозвалось мгновенной болью в груди, однако вознаграждением за боль стала материнская гордость: сын следовал по стопам великого отца.

– Цезарион!

Я помахала рукой, привлекая его внимание. Потом повернулась к Антонию и увидела изумление на его лице.

– Вот уж не думал, что когда-нибудь увижу это снова, – тихо промолвил он, не скрывая потрясения. – Воистину, тени возвращаются к жизни.

Внизу на поле Цезарион, смещая свой вес назад, постепенно замедлил бег Киллара и направил коня в нашу сторону, с любопытством глядя на нас поверх конских ушей. Вблизи его сходство с Цезарем не так бросалось в глаза, ибо пряталось под мальчишеским лицом. Глубоко посаженные глаза не были ни настороженными, ни усталыми, их не окружали морщинки, юная кожа гладкая. Однако контур его губ уже указывал на решительный характер.

– Матушка, – кивнул он мне и плавно соскользнул с коня. – Приветствую тебя, триумвир.

Он узнал Антония, но не понял, как следует к тому обращаться. Он даже сомневался, уместна ли в данном случае улыбка.

– Ты прирожденный кавалерист, – сказал Антоний с искренним восхищением.

Цезарион улыбнулся.

– Ты так думаешь?

Он был польщен, но пытался это скрыть.

– В самом деле. Будь ты на три или четыре года старше, я бы поговорил о тебе с командирами, с Титием или Планком. Сколько тебе лет, четырнадцать?

Он прекрасно знал, что мальчику двенадцать, но хорошо представлял себе, как приятно в двенадцать лет услышать такое.

– Нет, мне… мне будет двенадцать в следующем месяце.

Цезарион подтянулся.

– Ах вот как! – воскликнул Антоний. – Ты давно перерос ту ящерицу. Помнишь ее?

– Еще бы! – отозвался Цезарион совсем по-мальчишески. – Она умерла в прошлом году.

– А мы привезли говорящего ворона, – сообщил Антоний. – Только мне не нравится то, что он говорит.

– Почему?

– Потому что это либо бессмысленно, либо неприлично.

Воцарилось молчание. Оно затягивалось, но тут Антоний улучил момент – так он делал в бою перед тем, как устремиться в атаку, – взял меня за руку и произнес:

– Твоя мать оказала мне честь, выйдя за меня замуж, хотя я обычный человек, не царского рода. Я не богоподобен, как Цезарь, но я очень хорошо знал его. Мои воспоминания о нем восходят к временам, предшествовавшим его прибытию в Египет, и, возможно, я смогу рассказать тебе о нем что-то интересное. Я знаю о нем даже то, чего не знает твоя мать! И я научу тебя военному делу – всему тому, чему учил меня он в лесах Галлии и на поле Фарсалы. Я думаю, Цезарь одобрил бы это. По существу, я и женился на царице именно для того, чтобы вернуться сюда – к тебе и к Александрии.

Он со смехом повернулся ко мне.

– Да, пожалуй, – подтвердила я. – А еще потому, что тебе понадобились египетские корабли.

Цезарион улыбнулся.

– Я рад, что ты вернулся. Я очень скучал по тебе, – тихо проговорил он.

Да, я знала и переживала из-за этого. Мальчик привязался к Антонию и так надолго разлучился с ним.

– И я скучал по тебе, – сказал Антоний. – У меня есть сын примерно твоих лет – о, не такой взрослый, – ему всего десять или около того. Ты «маленький Цезарь», а он «маленький Антоний» – Антилл. Может быть, он как-нибудь заглянет к нам, и вы вдвоем сможете наскочить на меня.

Антилла родила Антонию Фульвия. До сих пор он ни разу не заговаривал со мной о мальчике, из-за чего я упустила из виду тот факт, что в Риме остались люди, по которым он может скучать и вероятность встречи с которыми для него теперь, мягко говоря, невелика. Я была так озабочена соперничеством с Октавианом и Октавией, что позабыла о других связях Антония и о тех, кого он хотел бы повидать.

Допустить этого я не могла.

– А что, нам надо его пригласить, – быстро нашлась я. – Да, пусть приезжает в Александрию!

Мы расположились на ложах в нашей приватной трапезной – как раз девять человек на девять мест, нимало не утруждаясь соблюдением этикета. Трое детей облюбовали одно ложе, где имели возможность возиться друг с другом. Мы с Антонием оказались напротив друг друга, по разные стороны стола: я – с Хармионой и Ирас, он – с Мардианом и Олимпием. Мардиан возлежал между Антонием и Олимпием, основательно разделив их своей тучной фигурой.

Это моя семья – люди, готовые отдать жизнь за меня, а я за них. Со всеми их недостатками, слабостями, проступками они все равно являлись самой надежной моей броней, единственным прибежищем под ударами судьбы.

Олимпий присматривался к тому, как действует рука Антония – легко ли сгибается? Хорошо ли функционирует?

Но пусть помогут ему боги, если он решится прямо спросить!

– Ты прекрасно сделал свою работу, Олимпий, – промолвила я, решив опередить события. – Рука триумвира совсем зажила.

Олимпий сердито глянул на меня. Только в семейном кругу нам позволено смущать друг друга, угадывая мысли – и раскрывая их.

– Я и сам вижу, – сказал он.

– Ты спас мою руку, ты истинный чудотворец! – воскликнул Антоний и помахал кистью, не утрудившись положить хлеб. – Да она запросто могла отвалиться, раз – и все! – заявил он широко раскрывшему глаза Александру. – Но Олимпий приладил к ней волшебную трубку, и весь яд вытек наружу.

– Не может быть, – удивился Цезарион.

– Точно, все так и было, – заверила его я. – Это древнее устройство, им пользовались в незапамятные времена, а потом забыли о нем. Наш Олимпий открыл его заново.

– Занимаясь лечением солдат твоей разбитой армии, я узнал о ранах много нового, – признался Олимпий. – Иной врач за всю жизнь не получает подобной практики. Мне бы хотелось… было бы интересно…

Он осекся, остановился и стал жадно обкусывать хрустящий кусочек ягненка в меду.

– Что? – Я заинтересовалась.

– Поучиться чуть подольше в Риме, – сказал он. – В этом центре лечения боевых ран.

– А ведь ты, Олимпий, утверждал, будто Риму нечему учить Грецию в области медицины, – напомнила я ему.

Мне в свое время пришлось приложить немало усилий, чтобы уговорить его согласиться на поездку.

– Раны – не совсем медицина, – упрямо проговорил он. – Или не совсем та медицина. Разный подход к лечению. Греки изучают болезни, а военные ранения это разновидность травм.

– А почему бы тебе и впрямь не поехать в Рим? – живо отозвался Антоний. – Мы обещаем не болеть в твое отсутствие. И не затевать войн.

Олимпий пожал плечами.

– Да это я так, к слову… Я ведь не армейский хирург. Здесь, в Александрии, требуется врачебное искусство совсем иного рода. Ляпнул, толком не подумав.

– Я думаю, тебе стоит отправиться в Рим, – сказал Цезарион громким звонким голосом. – И взять меня с собой.

Я повернулась и посмотрела на него: в простой тунике, опирающийся на локоть, он выглядел как обычный здешний юноша.

– Что? – переспросила я.

– Я хочу поехать в Рим, – повторил он. – Хочу посмотреть его. Я уже три года изучаю латынь. Мой отец был римлянин, и ты все время говоришь об отцовском наследии, которое украл Октавиан, но я никогда его не видел. Я не могу даже представить себе ни это наследие, ни Рима с римлянами.

– Ну уж кого-кого, а римлян ты видел достаточно, – встрял, воспользовавшись паузой, Олимпий. – Их во всем мире полно, было бы на кого смотреть. – Он поставил свою чашу и строго посмотрел на мальчика. – Нет причины ехать в Рим только для того, чтобы увидеть римлян.

– Я не сказал, что хочу увидеть римлян. Я сказал, что хочу увидеть Рим, – возразил Цезарион с таким же спокойным и упрямым выражением лица, какое бывало у его отца. О Исида, как мальчик похож на него! – Я хочу увидеть Форум, здание сената, Тибр, и еще, да – я хочу увидеть храм божественного Юлия! Храм моего отца! – Его голос возвышался, становясь все более несчастным и детским. – Я хочу! Я хочу! Нечестно, если все могут это видеть, а мне нельзя! – Он повернулся ко мне: – Вот ты твердишь мне про наследие, но как я могу проникнуться твоими словами, если ничего не видел? Твои воспоминания принадлежат тебе, а мне нужны собственные. Не может быть драгоценным то, на что не взглянул собственными глазами!

– А это вопрос сложный, о нем спорят философы, – примирительно сказал Мардиан. – Некоторые из них считают, что невидимое может быть более реальным, чем…

– Это вранье, – холодно заявил Цезарион. – И не меняй тему.

Надо же, как властно окоротил он евнуха. Куда только исчез ребенок?

– Рано или поздно я должен поехать в Рим. Почему не сейчас?

– А почему ты непременно должен поехать? – спросила я.

– Потому что если я, как наполовину римлянин, захочу предъявлять какие-то претензии, мне необходимо перестать быть чужим. Для самого себя – а потом уж и для них.

Поехать в Рим! Я почувствовала себя преданной: он стремится в Рим, в гнездо врагов! Этот город всегда был для меня лишь источником горестей. Но хотя сын казался всецело моим, настоящим, истинным Птолемеем, я знала, что он говорит правду: половина его крови – это их кровь. Мой родной сын, пусть отчасти, был чужеземцем в своей стране.

– Да, это мне ясно, – медленно сказала я. – Но почему сейчас?

– А чего ждать? Я хочу увидеть все сейчас. Кроме того, сейчас удобнее всего: никто не обратит внимания на ребенка, и о моем прибытии никто даже не узнает. Я хочу увидеть их сам, но вовсе не горю желанием, чтобы увидели меня. Пусть Олимпий возьмет меня с собой. Олимпий отправится в качестве частного лица, как врач, а я сойду за его помощника. Мы будем невидимы.

– Ты не можешь ехать без охраны, – возразила я. – Неужели тебе не понятно, насколько важной персоной ты являешься? Если кто-то…

– Мальчик прав, – неожиданно заявил Антоний. – Безопаснее путешествовать инкогнито, без охраны, чем в качестве Цезариона с телохранителями.

Антоний! Антоний встал на их сторону!

– Это слишком опасно, – сказала я. – Я не могу послать его так…

– Приходит время, когда мальчик – молодой человек – должен отойти от своей матери, – говорил Антоний. – Тогда он становится взрослым – в тот день, когда впервые пожелает этого и начнет действовать, исходя из этого. Для одних этот день наступает раньше, чем для других.

Чересчур рано. Я покачала головой. Он просил слишком многого.

– Я буду беречь его пуще собственной жизни, – заверил Олимпий. – И я думаю, что это полезно для нас обоих. Мы оба узнаем много такого, что в дальнейшем нам пригодится.

Ну вот, и он туда же! О боги, лучше бы он вообще не заикался о Риме! Правда, Цезарион нашел бы другую возможность, возможно гораздо худшую.

– Позволь мне поехать! – молил Цезарион. – Мне так хочется…

– Итак, – сказала я Антонию поздно ночью, когда мы остались одни, – ты отсылаешь моего ребенка на свою родину?

Он покачал головой.

– Нет. Мальчик сам хочет там побывать.

– И ты тоже!

– Я этого не отрицаю, – сказал он. – Но есть и политические причины. Рим – мой дом. Я не был там уже…

– Не так долго, как Цезарь, и он вернулся во славе…

Антоний тяжело опустился на мягкую скамью. Ночь становилась все жарче, слуги стояли рядом с опахалами из страусовых перьев, медленно веяли ими вверх и вниз. Казалось, что они не прислушиваются, но я знала, что это не так. А если отослать их, жаркий воздух начинал обволакивать, как теплое одеяло.

Антоний взглянул на меня с особенным выражением: не как муж или любовник, а как доверенный советник.

– Есть мнение – и я не могу полностью его отмести, – что Цезарь был убит, поскольку утратил связь с Римом. Знаешь, как думали об этом римляне? Они считали, что долгое отсутствие сделало его чужим для них. В противном случае он смог бы уловить, как вокруг него закручивается водоворот недовольства…

– Он понимал это! – пылко возразила я, вспомнив, какие муки причиняло ему такое понимание.

– Если бы он действительно это понимал, он бы знал, что народ не принимает его намерение снова бросить их на три года и отправиться в Парфию! Им надоело, что ими управляет из чужих стран недостижимый и невидимый, далекий… царь.

Мне невольно пришлось задуматься. Он говорил разумные слова, но как тут поступить?

– Мне страшно отпускать Цезариона, – призналась я.

Боялась ли я, что он не вернется, увлеченный в круговерть жизни Рима?

– Ему нужно увидеть все собственными глазами, – возразил Антоний. – Только таким образом мы сумеем ослабить власть Рима над его воображением.

Я лежала в ту ночь без сна, глядя на потолок, на отблески мерцающей, почти выгоревшей лампы, и продолжала думать о Риме. Антоний по-прежнему имел там немало сторонников: сенаторов, что поддерживали его, старых республиканцев и аристократов. Римляне помнили и чтили его деда – консула и прославленного оратора, как и отца – первого из римлян, получившего неограниченные полномочия военного командования. Его мать происходила из знатного рода Юлиев. Все это пока позволяло ему сохранять сильные позиции, но надолго ли? То, что не находится перед глазами, выветривается из памяти, а Октавиан вечно на виду и делает все для умаления влияния Антония. Чем дольше так будет продолжаться, тем хуже для Антония конец. И все же он не может сейчас ехать туда, особенно после парфянского унижения и расставания с Октавией. Все, что я говорила против этого, было правдой. Но его власть в Риме действительно ослабевала, что таило в себе серьезную угрозу.

Лепид сошел со сцены… Секст разгромлен… С Октавией покончено… Все, что заставляло Октавиана по той или иной причине мириться с Антонием, устранено. Фактически они уже пребывают в состоянии войны. Когда Антоний поймет это?

Поскольку я трезво смотрела на мир и видела вещи такими, какие они есть, а не такими, какими мне бы хотелось их видеть, я поняла: лучше отпустить Цезариона в Рим с Олимпием. Если тебя победили, то лучше заключить мир и выговорить наиболее благоприятные условия. Цезарион поедет в Рим, тут уж ничего не поделаешь. Но я должна его как следует подготовить.

– Рим расположен не на море, – сказала я.

– Я знаю, – с гордостью отозвался сын. – Я подробно изучил карты.

– Это значит, что там нет морских бризов, и летом очень жарко. Гораздо жарче, чем в Александрии. Кроме того, здания там низкие и построены из кирпича, улицы узкие и петляющие, отчего кажется, что в городе очень темно и тесно.

– Зато есть сады…

– Да, на старой вилле, что была у Цезаря за Тибром, ты там жил ребенком. Теперь сады стали общественными, и у всех римлян появилась возможность подышать свежим воздухом.

Прекрасные сады, навевающие умиротворенность и спокойствие… Неужели теперь их наводнила потная, дурно пахнущая толпа?

– Я побываю везде, где ты гуляла, – сказал Цезарион серьезно.

Он воспринимал это как настоящее паломничество.

– Ты можешь увидеть в Риме и меня, – сказала я ему. – Сходи в храм Венеры Прародительницы, фамильный храм Юлиев. Он находится на новом Форуме. Внутри есть моя статуя. Когда твой отец поставил ее там, это наделало много шума.

Я чуть было не добавила, что он занимался со мной любовью в пустом храме, в тени статуй, но вовремя опомнилась и чуть не покраснела. Как молода я тогда была, как неопытна… Зато Цезарь всегда делал то, что хотел и где хотел. Неужели его сын унаследовал это? Нет, вряд ли.

– Будь осторожен, – сказала я. – Смотри в оба и не упускай ничего. А потом возвращайся.

«Возвращайся домой», – хотела сказать я, но воздержалась.

Кто знает, вдруг его настоящим домом окажется Рим? Кому, в конце концов, должен принадлежать Рим, как не сыну Цезаря?

– Вот, – сказала я, вручая сыну медальон, который берегла для него. – Пора тебе взять его. Он твой – от самого Цезаря.