Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

Я не знала внутренней планировки дома, служившего резиденцией римского легата в Афинах. Рим всегда заботился о достойном размещении своих представителей, и это здание не стало исключением. Неудивительно, что командиры и чиновники не больно-то стремились вернуться домой: там они едва ли смогли бы жить в таких условиях, как за границей. Я блуждала по широким коридорам, в боковых арочных нишах которых стояли многочисленные статуи – великолепные копии всемирно известных шедевров. Справа на меня благосклонно взирал Аполлон Леохара, слева склонялся Дионис работы Фидия. Боги – покровители Октавиана и Антония, как и они сами, противостояли один другому.

Я остановилась и задержалась перед поразительным по мастерству изваянием Диониса. Афины переживали новое возрождение искусств, связанное с высоким спросом на эллинские творения для украшения богатых римских домов. Предприимчивые афиняне откликнулись на это массовым изготовлением в местных мастерских копий известных шедевров, которые распространялись повсюду: теперь и римский наместник Сирии, и торговец зерном из Эсквилины имели возможность любоваться одинаковыми копиями Афродиты Праксителя. Афины с трудом справлялись с заказами, и убранство этого коридора позволяло понять причину такого успеха.

Несмотря на грандиозный размер здания, там имелся обычный, как в семейном доме, внутренний двор, обнесенный крытой колоннадой. Дорогу туда я нашла, следуя потоку воздуха по коридорам. Воздух! Мне настоятельно требовался свежий воздух.

Осторожно выйдя наружу, под сень портика, я прислонилась разгоряченной щекой к прохладному камню одной из колонн. Дворовый сад был погружен во мрак, луна, уже миновавшая полную фазу, еще не взошла. Ветерок, шевеливший цветы на клумбах, доносил до моего слуха нежный плеск фонтана в центре двора.

Я вздохнула: прохладное темное убежище – как раз то, что мне требовалось для восстановления равновесия. Ну кто бы мог подумать, что развод всколыхнет такую бурю страстей? Но я была не слишком удивлена: Антоний постоянно сталкивался с проблемами, порожденными его стремлением удержаться на двух конях разом. Он хотел бы и остаться истинным римским магистратом, и сохранить за собой все восточные титулы и права.

Но пытаться исполнять две роли одновременно невозможно: кони тянули в противоположных направлениях. Люди, поддерживавшие «римского» Антония – сенаторы и его приверженцы, еще остававшиеся в Риме, – страшились другой его стороны и могли вовсе отказаться выступать под его знаменем. Но их требование отбросить все, связанное с Востоком, было невыполнимо по сугубо военным соображениям, не говоря о прочем. Отречение от Востока означало бы отказ от денег, питавших его военную машину.

Я пыталась думать о себе только как о жизненно необходимом военном союзнике. Будь я мужчиной, вторым Иродом или Архелаем, располагавшим ресурсами Египта, союз со мной был бы решающим фактором его успеха. Антоний не мог расстаться со мной – расстаться с Египтом.

Теперь мои глаза привыкли к темноте, и я смогла различить новые статуи – в большинстве своем, конечно же, копии: они стояли в саду за живыми изгородями, источавшими знакомый густой аромат. Он соперничал с буйным и сочным благоуханием ближних кустов цветущих роз.

Заметив предусмотрительно поставленную возле стены мраморную скамью, я присела, чтобы передохнуть и дать передышку своим скачущим мыслям. Спешить было некуда, и я позволила себе расслабиться, закрыть глаза и уронить голову, прислушиваясь к плеску фонтана. Его серебристое журчание ласкало мой слух.

Здесь, в Афинах, я чувствовала себя как в ловушке, мне не хватало воздуха. С момента нашей высадки одна неприятность следовала за другой с таким постоянством, что даже Рим начинал казаться не столь… недружественным. Я устала от сенаторов и хотела бы куда-нибудь их спровадить. Но, увы, я понимала, что их отъезд нанес бы урон делу Антония. Я скучала по детям: полгода назад мне пришлось спешно покинуть Александрию, расстаться с ними. Уже июнь. Завтра Цезариону исполнится пятнадцать, а меня с ним не будет.

Неужели мы все – и девятнадцать легионов, и четыре сотни сенаторов – на самом деле собрались здесь для защиты прав моего пятнадцатилетнего сына?

О Цезарь, какую задачу поставил ты передо мной! Я старалась, старалась, изо всех сил старалась решить ее! Но по силам ли она мне? Не требуешь ли ты от меня большего, чем доступно смертной, пусть эта смертная и является воплощением богини?

Ответа на мои вопросы, разумеется, не последовало. Слышался лишь плеск фонтана, да издалека – едва-едва – доносились соловьиные трели. Меня стало клонить в сон, ну тут я встрепенулась, неожиданно услышав голоса.

С противоположной стороны в сад вошли люди. Гравий заскрипел под их ногами, и я инстинктивно прислушалась. Встреча уже закончилась или они, как и я, ушли раньше?

Больше никого не было, и я решила, что люди ускользнули вместе. Возможно, они жили где-то поблизости, в лабиринте комнат. Они прошли мимо фонтана, и я увидела их – точнее сказать, разглядела двигавшиеся в сумраке светлые пятна туник.

– Это невозможно, – пробормотал один.

– Нужно определиться нынче ночью. Мы должны сделать выбор.

– Я собираюсь. Хочется, чтобы хоть единожды мой выбор оказался правильным.

– Ну, если ты ошибешься с выбором, это можно исправить.

– Я? А как насчет тебя?

– Насчет себя я уже давно понял, что у меня какой-то несчастный дар – всегда выбирать сторону, обреченную на поражение. Но, в конце-то концов, я же к ней не пришит.

– Ага. Не больше, чем к Сексту.

Прозвучал смех. Знакомый смех.

– Который раз ты меняешь пристрастия, а? – Голос звучал наполовину насмешливо, наполовину восхищенно. – Сначала Цезарь, потом Цицерон, теперь вот Антоний. Всех любил и всех бросил – таков мой дядя.

Последовал хлопок по плечу.

Планк и Титий!

– Цезаря я не бросал. Это он оставил меня.

– Ты имеешь в виду, отправившись на небеса? Да, так необдуманно с его стороны.

Снова смех.

– Так или иначе, нас можно поздравить с редким качеством: мы оба с постоянством, достойным лучшего применения, поначалу выбираем не тех, кто побеждает.

– Поначалу – да, – согласился Планк. – Но лучше сделать правильный выбор поздно, чем никогда.

– Итак, ты думаешь, что он проиграет?

– Я не знаю. Меня беспокоит не его любовь к царице, а его зависимость от нее. Он несвободен в разработке военных планов, потому что вынужден постоянно учитывать интересы и позицию Египта. Да, он великий тактик, возможно, лучший в мире, но разрабатывать общую стратегию ему приходится с оглядкой на Египет. А ты знаешь, как называют полководцев, которые действуют на войне с оглядкой?

– Неудачники, – ответил Титий.

Они прошли мимо в обнимку, посмеиваясь. Гравий скрипел под подошвами их сандалий.

– Планк покинул нас, – с недоверием в голосе произнес Антоний, прочитав записку, которую доставили ему в наши покои.

По крайней мере, он проявил учтивость и уведомил нас письменно, думала я. Его мать хорошо воспитала сына. «Если захочешь стать предателем, мой мальчик, никогда не забывай о манерах. Иначе могут подумать, будто изменники не умеют себя вести».

– И Титий, несомненно, с ним, – промолвила я.

До сих пор мне не представилось возможности рассказать о том разговоре в саду. Меня опечалило то, что сегодняшняя новость подтвердила мои опасения. До получения записки у меня все же теплилась надежда, что это было лишь брюзжание, вызванное дурным расположением духа.

– Ты знала об этом? – удивился Антоний. – Откуда?

– Случайно услышала обрывок разговора между ними. Они размышляли вслух. Но ведь люди обдумывают разные идеи, и далеко не все из того, что приходит им в головы, воплощается в жизнь.

– Но какова причина? – Антоний снова вчитался в записку. – Здесь лишь сказано, что после долгого размышления он решил вернуться в Рим.

– Мне не очень приятно это говорить, но они шутили… насчет своего опыта по части перебежек.

Антоний испустил глубокий вздох. До сих пор его не предавал никто из сторонников, и для него, считавшего верность одним из главнейших достоинств и придававшего ей огромное значение, это стало тяжким ударом.

– И Титий, значит, с ним вместе?

– Уверена. Можно, конечно, послать за ним, но бьюсь об заклад, что его не окажется дома.

Титий занимал виллу позади резиденции дяди – удобный особняк с прекрасным видом на акрополь, фактически личный дворец, от которого не отказался бы иной царь.

Мы сошли с носилок, и наш слуга громко постучал в дверь. Через некоторое время появился домоправитель, и мы, представившись, заявили, что хотим видеть военачальника Марка Тития.

– Благородного военачальника нет дома, – услышали мы в ответ.

– А когда благородный военачальник вернется? – вкрадчиво спросила я. – Мы подождем.

Бедняга перепугался.

– О нет, ваше величество, – залепетал он, – это невозможно… у нас нет подходящего места…

Махнув рукой, я прошла мимо домоправителя внутрь.

– Ничего особенного мне не требуется. Я давно собиралась побывать на этой вилле – в здешней трапезной есть несколько прекрасных мозаик. Вот я ими и полюбуюсь, пока буду ждать.

– Ваше величество, я должен просить не…

– А я осмотрю оружейную комнату благородного военачальника. Он давно обещал показать мне свою коллекцию щитов, включая копию щита Аякса. Хвастался вовсю! – добавил Антоний.

Я двинулась в одном направлении, Антоний в другом, и бедняга растерялся, не зная, за кем из нас следовать. В конце концов, он предпочел Антония.

Как только они удалились по коридору, я развернулась и пошла за ними. Дом был пуст, вся ценная утварь отсутствовала, везде валялся мусор, свидетельствовавший о спешной упаковке имущества, – стружка, обрезки веревок.

– О Афина! – воскликнул Антоний в притворном удивлении. – Щиты исчезли!

Он высунулся из дверного проема и позвал меня.

– Иди сюда, скорее! Кто-то украл знаменитую коллекцию Тития. Но ты… – Антоний повернулся к домоправителю. – Как ты это допустил? Когда хозяин вернется, он голову с тебя снимет.

Я вошла в пустую комнату, где звуки эхом отдавались от голых стен.

– Ох, бедный Титий!

Мне не очень хотелось участвовать в игре – Антоний дурачился в ситуации, когда другие бы плакали, – но я невольно втянулась.

– Какая жалость! Вот уж горе, горе! А ты спал, вместо того чтобы беречь хозяйское добро?

Из стен торчали колышки, где еще недавно висели щиты. Титий повсюду возил коллекцию с собой, считая, что она приносит ему удачу.

– Я… не… да… – растерянно бормотал несчастный домоправитель.

– Ладно, приятель, хватит притворяться, – промолвил Антоний доверительным тоном. – Тебе нет нужды его защищать. Мы знаем, что он уехал, и знаем куда. Нам нужно лишь выяснить, когда он это сделал. И почему.

– Нынешней ночью. А почему – откуда мне знать? Клянусь, ничего не ведаю.

– Он не оставил писем?

– Нет, господин, ничего такого. Клянусь всеми богами!

«Ох уж это новое поколение. Что за манеры?» – подумала я и чуть не рассмеялась.

А вслух спросила:

– Он все с собой увез?

– Все, что смог упаковать.

Мы покинули комнату, спустились в атриум, и тут я неожиданно заявила:

– Раз уж меня сюда занесло, надо все-таки взглянуть на эти хваленые мозаики.

По пути к трапезной мне попался оставленный хозяином бюст Октавиана.

– Надо же, посмотри! Он забыл своего Октавиана!

Признаюсь, увидев так близко лицо своего врага, я несколько растерялась, но и заинтересовалась. Ведь я видела его в последний раз, когда ему было всего восемнадцать лет. С тех пор он, наверное, возмужал, но главное заключалось не в этом: официальный портрет изображал государственного деятеля таким, каким он желал себя показать, а это немало могло о нем сказать. Я приблизилась и присмотрелась внимательно.

Да, он изменился, но облик остался узнаваемым: он тощий, шея длинная, волосы взлохмачены. (Интересно, почему ему нравится, чтобы его изображали в столь неряшливом виде?) В посадке головы угадывались высокомерие и настойчивость, брови слегка насуплены. В целом портрет казался весьма жизнеподобным, и мне оставалось лишь подивиться смелости и честности художника, а заодно и решимости самого Октавиана, позволившего распространять столь нелицеприятное изображение во множестве копий.

Казалось, сам камень излучал недобрую энергию.

– Почему же Титий не захотел забрать это с собой? – спросила я.

– Побоялся, как бы мрамор не раскололся, – пояснил слуга. – Тут между ушами есть трещина. Взгляни.

И впрямь, под низко посаженными ушами виднелась тонкая, как волосок, трещинка.

– Какой стыд, – сказала я. – Как можно оставить беднягу здесь, в одиночестве? Мы должны усыновить его.

Я повернулась к Антонию.

– Слушай, ты не находишь, что нам недостает бюста Октавиана? Давай возьмем его домой. Конечно, тогда нам придется позаботиться о том, как бы он не треснул, но надеюсь, Аполлон защитит его. На худой конец, он станет трофеем, захваченным у Планка и Тития. Ну как, берем?

– Как тебе угодно, – ответил Антоний. – Только где поставим? Есть ли у нас подходящее место?

Я подумала, что лучшим местом для бюста будет кабинет, где Антоний обдумывает военные планы. При этом полезно иметь перед глазами зримое напоминание о противнике.

Ночью, когда все звуки в доме стихли, а прислуга закончила свои дела и удалилась, у нас состоялся серьезный разговор насчет дезертирства. Антоний осунулся, помрачнел и, пожалуй, впервые выглядел на свои пятьдесят. Он заставлял себя изучать рапорты молодых командиров, поскольку ситуация вынуждала производить новые назначения. Не то чтобы это занятие отвлекало от мрачных мыслей, но деваться было некуда.

Просматривая документы, он помянул неких «многообещающих» Дентата и Муциана, после чего со вздохом признал, что без Планка и Тития придется трудновато. Хотя, как он выразился, «незаменимых командиров нет, не считая Цезаря».

Я указала, что Агриппа – не Цезарь, но для Октавиана он незаменим и может считаться подлинным наследником Цезаря – вторым, конечно, после самого Антония. А потом, поскольку от этого вопроса все равно не уйти, спросила: почему, по его мнению, дезертировали Планк с Титием и чем это обернется для нас?

На лице Антония отразилась внутренняя борьба. Говорить ему явно не хотелось, но я знала, что он ответит честно. Ложь не была свойственна его натуре: как и Цезарь, Антоний не боялся правды.

– Вообще-то, – ответил он после долгого молчания, – Планк всегда и во всем предпочитал мир и компромисс. Он верно, хоть и без особой славы, служил Цезарю в Галлии, потом голосовал в сенате за амнистию убийцам, а позже, разочаровавшись в Цицероне, присоединился ко мне. Думаю, что и в конфликте с Октавианом, оставаясь на нашей стороне, он не проявил бы особого рвения.

– А ты полагаешь, Октавиан потребует от него меньше?

– Возможно, Планку так кажется. Но есть еще одно: я поймал его на сомнительных денежных операциях, а попросту говоря, на воровстве. Я собирался отнять у него право использования моей печати и заключения сделок от моего имени. И он понимал, что к этому идет.

Вот оно что! Планк был пойман за руку и решил отомстить таким образом. Но примет ли его Октавиан, который (к его чести, должна признать) хоть и поощряет вероломство, но самих предателей не любит? Порой он даже казнил их, получив нужную информацию.

– А этот Октавианов бюст – может быть, Планк всегда ему симпатизировал?

– Кто знает? Само это ни о чем не говорит. Октавиан наводнил такими бюстами полмира: их предписано устанавливать вместе с бюстами Цезаря во всех храмах, посвященных Риму, а таких храмов очень много.

– А Титий?

Антоний вздохнул.

– Не могу не признать, он талантлив. Хотя немного приспособленец и льстец…

Я припомнила, как он целовал мою руку, как смотрел мне в глаза. А я тоже хороша – расщедрилась и назвала в его честь целый город. Титиополис, а? Ну ничего, как дала название, так и отменю его. Да еще Планк – голый, намазанный синей краской, выплясывающий на пиру с прицепленным к заду рыбьим хвостом!

«Немного льстец»!

– Антоний, сколько людей поддерживает нас по политическим соображениям, а сколько – в силу личной верности?

Кажется, на тех, кто преследует политические цели, полагаться нельзя. Почему они с нами – по убеждению или из-за того, что не поделили что-то с Октавианом?

– Любовь моя, они руководствуются собственными, скрытыми от нас соображениями. Читать чужие мысли опасно. Будем надеяться, что лучшие стороны их природы возобладают. Он притянул меня к себе. – Недоверие разрушает человеческую душу.

Наверное, в каком-то смысле он был прав, но для меня это звучало чересчур возвышенно.

Примерно через два месяца после того, как Октавия получила официальное уведомление о разводе и (со стенаниями, как говорили) покинула дом Антония, его старший сын Антилл прибыл в Афины. Коварный Октавиан давно побуждал свою сестру считать себя разведенной и оставить супруга, чтобы привлечь всеобщее внимание к тому, что она фактически брошена; но когда развод наконец состоялся, он постарался извлечь из него максимум пользы. Например, переезд Октавии из дома бывшего мужа в усадьбу брата происходил посреди дня, у всех на виду: бывшая жена Антония уходила оттуда в сопровождении целого выводка детей, таким образом изгнанных из отцовского дома.

Все могли увидеть, что эта несправедливо обиженная женщина – прекрасная мать и для своих детей, и для приемных. Вместе с ней в дом Октавиана перебрались Марцелл десяти лет, две Марцеллы – восьми и шестнадцати лет, сын Антония Юлий, тоже десятилетний, и две Антонии, семилетняя и четырехлетняя. Только старший сын Антония Антилл, которому уже исполнилось тринадцать, предпочел отправиться к отцу. Октавиан отпустил его – видимо, мальчик уже слишком вырос, чтобы им манипулировать.

Мне было очень любопытно посмотреть на старшего сына и римского наследника Антония. Мой муж любил его и часто о нем заговаривал. Правда, они не виделись девять лет, и Антонию странно было теперь встречать долговязого, по-юношески нескладного отрока, почти юношу. В отличие от крепко сложенного отца Антилл оказался тощим, худосочным, с длинным узким лицом и слишком крупными зубами. Как могучему Антонию и неистовой Фульвии удалось произвести на свет столь слабосильное существо? Однако мальчик отличался добрым характером (явно унаследованным от отца, а не от матери), а на то, чтобы нарастить мышцы, времени ему еще хватит.

Поначалу он дичился отца, но тот нашел путь к его сердцу. Для самого Антония в напряженной атмосфере приближающейся войны общение с сыном стало настоящей отдушиной: рядом с ним он хотя бы ненадолго забывал о тревогах. Я радовалась за них, хотя, видя их вместе, не могла не тосковать по Цезариону, по Александру с Селеной, по Филадельфу. Дети переносят нас в свой мир, даже если мы трудимся над тем, чтобы передать им наш взрослый мир.

Именно от Антилла мы впервые услышали о неприглядных деяниях Планка и Тития в Риме. Произошло это в ходе невинного разговора. Расспрашивая меня о Египте и пирамидах, мальчик неожиданно спросил, так ли велика моя гробница, как гробницы фараонов.

– Моя гробница?

– Ну да, твоя гробница. Я слышал о ней в Риме, там все про нее толкуют. Что в ней особенного?

Я задумалась.

– Да вроде бы ничего. Она находится на дворцовой территории, рядом с храмом Исиды. Обычный мавзолей, разве что… – А может быть, он это имел в виду! – Разве что специальные двери, которые после закрытия открыть уже нельзя.

– Ну вот, недаром все говорят, что гробница особенная, раз мой отец захотел быть похороненным в ней, а не в Риме.

– Но откуда люди об этом узнали? – спросил Антоний, оторвавшись от просмотра донесений.

– Говорят, так написано в твоем завещании.

Мы переглянулись. Завещание находилось на хранении у весталок.

– Но откуда люди узнали, что написано в завещании? – спросил Антоний. – Ведь это тайна – пока я не умер, конечно.

Антилла больше интересовали оловянные солдатики: он расставлял их на скомканном одеяле, имитирующем гористое поле боя.

– Ну, они похитили его из храма Весты, – спокойно ответил он.

– Что? – Антоний привстал и пристально взглянул на сына. – Ты не шутишь? Не разыгрываешь меня? Завещание похитили из храма?

Антилл оторвался от солдатиков.

– Да. Дядя Октавиан приказал. Римляне, вернувшиеся отсюда, рассказали, что написано в завещании, и он захотел сам увидеть текст.

– Октавиан тебе не дядя, – буркнула я.

– А он хотел, чтобы я всегда называл его так, или сердился.

– Больше не называй его дядей, ваше родство не столь близкое.

– Тише! – Антоний посмотрел на меня хмуро. – Дядя, не дядя – не это сейчас главное. Важно другое: кто похитил завещание из храма.

– Дядя… то есть, я хотел сказать, Октавиан забрал его из храма. Ох и шуму было в Риме! Люди только и толковали, что о твоем желании быть похороненным в Египте. Было еще что-то, но я не запомнил, а вот про гробницу болтали все.

Планк и Титий. Они подписывали завещание как свидетели. Только они могли рассказать Октавиану о его содержании, а он воспользовался полученными сведениями по-своему. И ведь рискнул, не остановился даже перед кощунственным вторжением в храм Весты! Наглый ублюдок. Рискнул – и выиграл.

В ту ночь в нашей спальне, лежа рядом с Антонием, я тихонько сказала:

– Нам необходимо по-новому оценить положение. Планк с Титием изменили его не в нашу пользу. Что сейчас происходит в Риме?

– Похоже, они получили прощение Октавиана в обмен на приватную информацию, которой обладали в силу оказанного им незаслуженно высокого доверия, – ответил Антоний. – Но вряд ли дело ограничилось содержанием завещания: думаю, чтобы заручиться его расположением, они выкладывают ему все, что знают обо мне. А ведь они прослужили со мной десять лет. С одной стороны, это пятнает их в его глазах, с другой – делает источником интересных сведений.

– А насколько их разговорчивость опасна для нас? – поинтересовалась я.

– Да ничуть не опасна, – отмахнулся Антоний. – Я, во всяком случае, не знаю, чем еще они могут нам навредить.

Из-за окон доносились звуки летней погожей ночи: пение, смех, шаги на улице. Люди на улицах Афин наслаждались хорошей погодой, прогуливаясь под куполом безоблачного звездного неба.

Я положила голову Антонию на грудь и прислушалась к медленному равномерному стуку сердца. Как спокойно лежал он, каким невозмутимым казался! Я обняла его, чувствуя под руками крепкие дуги ребер. Он был подобен могучему крепкому дубу, сулящему надежное пристанище. Одно лишь прикосновение к нему утешало меня, разгоняя тревоги. Я нуждалась в этом, потому что дезертирство Планка и Тития породило во мне глубокое беспокойство. Их побег заставлял задуматься о моральном духе тех, кто с нами оставался. Иногда дезертирство превращается в эпидемию.

Новости, поступившие из Рима, изумляли. Антоний не ошибся: желая снискать благоволение Октавиана, Планк и Титий сообщили ему, что завещание Антония содержит шокирующую информацию и Октавиан может использовать ее с выгодой для себя.

Они удивительно кстати объявились в Риме: Октавиан, вернувшийся из Иллирии, формально считался рядовым гражданином, срок триумвирата официально истек, и он не занимал никакой общественной должности. Более того – он не имел законного основания для ведения войны против своего бывшего товарища и зятя. Антоний не предпринял никаких агрессивных действий, за ним не числилось ничего противозаконного, к тому же сам Октавиан в свое время объявил, что с гражданскими войнами покончено. У Антония в Риме оставались верные приверженцы, его поддерживала почти половина сената, а в другой половине были колеблющиеся. В данной ситуации Октавиану требовался серьезный повод для нападок для Антония – достаточно основательный, чтобы склонить переменчивое общественное мнение на его сторону.

И тут состоялся развод – процедура рутинная, в Риме весьма распространенная. Однако сейчас развод провозгласили наглядным свидетельством того, что Антоний порвал свои римские узы, поддавшись чарам египетской Цирцеи. Это добавило масла в тщательно раздувавшийся Октавианом огонь, ибо дало повод объявить Антония неримлянином. Обнародование завещания, где говорилось о желании быть погребенным в Египте, позволило говорить об отречении Антония от Рима и о намерении перенести столицу в Александрию.

– Если он намерен лежать в чужой земле, словно забальзамированный фараон, то я, пусть даже мне суждено пасть в бою, я, император Цезарь, желаю покоиться в фамильной усыпальнице, которую я сейчас возвожу за Тибром. Мой прах никогда не оставит и не покинет тебя, мать-родина! – воскликнул Октавиан, обнародовав завещание соперника.

Удар попал в цель. Ответом был взрыв народного гнева и презрения. Само имя Антония стало символом всего низкого и презренного. В дополнение ко всему Планк выступил в сенате, красочно описав овладевшее Антонием любовное безумие. Будто бы Антоний обрывал сенаторов на полуслове, чтобы последовать за моими носилками вместе со свитой из евнухов, прерывал военный совет, чтобы зачитать мои любовные стихи, выложенные на листах золота драгоценными камнями, а также прилюдно растирал мне ноги благовониями и страстно их целовал.

Мне припомнилось, что Титий и вправду как-то заявился с докладом, когда Антоний (я плохо себя чувствовала) массировал мне ноги. Планк раздул этот невинный эпизод, поставив его на службу клевете. Раз за разом он выступал в сенате с новыми «обличениями», представлявшими собой иногда преувеличение или злонамеренно искаженную трактовку событий, а иногда прямую ложь. Так или иначе, гора обвинений против Антония громоздилась выше пирамид.

В конце концов один старый сенатор встал и едко заметил:

– Просто удивительно, как много отвратительных деяний пришлось совершить Антонию, чтобы ты наконец его покинул.

Общественное негодование, конечно, было Октавиану на руку, но для нанесения удара требовалось нечто большее. Поскольку объявить погребальные планы противозаконными не удалось – один сенатор метко заметил, что нельзя наказывать человека при жизни за то, что он планирует для себя после смерти, – Октавиан решил зайти с другой стороны. Он задумал потребовать от римлян клятвы на верность лично ему, а не какой-либо государственной должности. В этом случае Октавиан становился для всего Рима патроном, а все римляне – его клиентами.

Был срочно составлен текст присяги, и людей начали всячески побуждать и принуждать к ее принятию.

Получив образец, я зачитала ее Антонию. Тот едва смог заставить себя это выслушать.

Настоящим провозглашаю, что отныне друзья императора Цезаря Divi Filius будут моими друзьями, враги его – моими врагами, и я буду сражаться душой и телом, на суше и на море против всякого, кто дерзнет угрожать ему, буду сообщать о любом поползновении на измену, о каком станет мне ведомо, и заботиться о безопасности императора Цезаря более, чем о своей собственной или о безопасности моих детей. Если же я нарушу этот священный обет, да покарает меня Юпитер и да буду я, вместе со всем своим домом, изгнан, отвержен и объявлен вне закона.

– Надо же, – сказала я, – и такое повсюду?

Антоний покачал головой.

– В Бононии отказались присягать.

– Да, этот город тебе верен.

Но армия, колонии ветеранов и большая часть видных граждан городов Италии согласились. Кроме того, в самом Риме колеблющаяся часть сената окончательно переметнулась на сторону Октавиана. К этому результату привели завещание и развод – то есть акты, относящиеся к личной жизни Антония, а не к его государственной деятельности. Какая горькая ирония! Теперь Октавиан получил возможность утверждать, что все честные и добропорядочные римские граждане возмущены непотребствами Антония и в едином порыве сплотились вокруг защитника подлинного римского духа, доблести и традиций – императора Divi Filius. Свидетельство тому – принесенная ими клятва.

– Мы все равно сильнее, – сказал Антоний. – Армия и флот у нас больше, казна богаче. Когда дело дойдет до столкновения, мы возьмем верх. Я разбираюсь в этом деле лучше, чем Октавиан и Агриппа, вместе взятые. Помнишь, как мы с тобой беседовали о творчестве? Область приложения моих творческих способностей – война. И мои таланты меня не подведут.

– В твоем завещании содержалось нечто такое, что потрясло Октавиана, хотя кричать об этом на каждом углу он не стал.

Антоний потер лоб, словно пытался стереть морщины, углубившиеся со времени его прибытия в Афины.

– Ты о чем?

– Ты объявляешь Цезариона истинным наследником Цезаря и тем самым не оставляешь Октавиану места ни на Западе, ни на Востоке. Ему некуда отступить. Он это знает и смириться, разумеется, не может.

– Что правда, то правда, – согласился Антоний. – Вот и получается, по словам Аристотеля: «чтобы жить в мире, мы должны воевать».

Золотые летние дни продлились в Афинах до октября, но мы были слишком заняты военными приготовлениями, чтобы замечать кружение листвы или любоваться прощальными танцами бабочками. Скоро всем военным подразделениям предстояло отбыть в предписанные места дислокации в различных областях Греции. Антоний и я провели много часов, совершенствуя свои планы, прежде чем решились их огласить.

Едва ли не впервые столь масштабная кампания строилась в расчете на взаимодействие армии и флота. Обеим армиям предстояло осуществлять операции не на родной земле. К тому же Греция не отличалась изобилием съестных припасов, поэтому особое значение приобретал подвоз провианта морем: для нас – из Египта, для противников – из Италии. Очевидно, что тот, кому удастся перерезать пути снабжения, сможет уморить неприятельские войска голодом. Это делало корабли жизненно важными, и своими судами мы могли гордиться. Мы располагали пятью сотнями боевых кораблей всех типов и размеров, а на веслах там сидели хорошо подготовленные греки и египтяне: ведь от самых лучших судов мало проку при негодных гребцах. Командовали нашими морскими силами опытные флотоводцы Соссий и Агенобарб.

Что касается армии, ядро ее составляли римские легионеры. Тон задавали ветераны, служившие в Парфии и даже при Филиппах. Число легионеров достигало шестидесяти тысяч, легкая пехота и войска подвластных царей составляли еще двадцать пять тысяч. Аминта из Галатии выставил две тысячи лучших в мире всадников.

Таким образом, мы располагали стотысячными сухопутными силами, во главе которых стояли Антоний, его приближенные Канидий и Деллий, а также союзные цари Каппадокии, Пафлагонии, Фракии, Киликии и Коммагены, возглавлявшие собственные отряды.

Я хотела командовать эскадрой египетских кораблей, но Антонию не нравилась мысль о том, что мы разъединимся во время боевых действий: я отправлюсь на море, а он останется на суше. К тому же он знал, что Агенобарб будет категорически против, а такой опытный флотоводец был необходим нам в противовес Агриппе. Я смирилась, полагая, что со временем ситуация изменится. Сидеть сложа руки и наблюдать за поединком, ни во что не вмешиваясь, я не собиралась. Так или иначе, а сражаться я буду.