Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

Олимпий покачал головой.

– Не очень-то похоже на Антония. Но что поделать, он нынче не в себе. Ладно, со следами порки я справлюсь. Думаю, для молодой кожи, как у него, подойдет смесь натра, уксуса, меда и желчи.

Когда он ушел, я занялась составлением, в общем-то, бессмысленной записки, которую собиралась запечатать царской печатью, чтобы Тирс передал ее Октавиану.

«Благороднейший Октавиан…»

Нет, это имя не годится.

«Молодой Цезарь, я желаю сложить свои сокровища к твоим ногам в обмен на торжественное обещание утвердить моего сына на престоле Египта…»

Ничего нового, просто слова.

Держа в руках горшочек с драгоценным бальзамом и укрываясь под просторным плащом с капюшоном, я незаметно проскользнула в казармы, где находился Тирс.

Он сидел на скамье, уронив на колени голову со всклокоченными, слипшимися от пота волосами. В свете факела я видела рубцы на его спине, красные кровавые полосы, по обе стороны которых болталась порванная кожа. Он дрожал, стонал и уже вовсе не выглядел горделивым молодым послом. Когда я вошла, его взгляд упал на мои сандалии – явно не солдатские, – потом поднялся к моему лицу, и глаза бедняги расширились от удивления. Но он не встал – видимо, счел, что после случившегося все правила и приличия выброшены за борт.

– Мне не под силу убрать полосы с твоей спины, – сказала я, – но могу дать тебе это снадобье, чтобы облегчить боль и ускорить заживление.

Если бы у меня была возможность начисто вывести все рубцы, чтобы Октавиан ничего не увидел! Но, увы, такое не под силу даже Олимпию.

Прежде чем он ответил, я склонилась над ним и начала втирать мазь в раны, стараясь прикасаться к нему как можно более нежно. Но он все равно вздрагивал, ибо рубцы были свежими и глубокими.

Я насчитала восемь рубцов – а сколько могло бы быть, не останови я расправу?..

– Царица просит прощения у вольноотпущенника? – заговорил он наконец, закипая от ярости.

– Если с вольноотпущенником обошлись несправедливо, то почему бы нет? Такого не должно было случиться. Если можешь, постарайся забыть это, хотя я не вправе ожидать от тебя подобного великодушия. И мы его не заслуживаем.

Я продолжала втирать мазь в его спину. С ним действительно обошлись слишком жестоко.

От моих последних слов Тирс, похоже, растаял, повернул голову и сказал:

– Он не заслуживает, но тебе я готов простить что угодно. – Неожиданно он издал слабый смешок. – Мне говорили, что знаться с тобой опасно. Но это стоит риска. – Он моргнул от очередного прикосновения к больному месту. – Теперь я понимаю, что имелось в виду…

– Кто так говорит?

Я должна была узнать.

– Да почти все в нашем лагере. Начиная… с самого Октавиана.

– Передай ему, что я постараюсь опровергнуть первую часть утверждения и подтвердить справедливость второй. Если… Впрочем, пусть прочтет мое послание, тут все сказано.

О Исида! Я действительно так действовала – втирала бальзам в раны вольноотпущенника и делала кокетливые намеки относительно моего злейшего врага? Но я обещала, я клялась пойти на все ради Египта!

– Что там внутри? – спросил он.

– Это предназначено для глаз одного только Окт… императора. – Я помедлила и добавила: – Тут плащ взамен твоего старого, порванного на спине. Возьми его и постарайся выбросить из памяти все, что произошло, кроме того, что делала я.

Я вытащила плащ из сумы, расправила и набросила ему на плечи. Это было одеяние из нежнейшей, тончайшей милетской шерсти. Окровавленная спина Тирса тут же запятнала ткань, но все равно – перед отбытием ему нужно чем-то прикрыться от солнца и дорожной пыли. К тому же я надеялась, что плащ послужит зримым напоминанием о моем тайном посещении. Менее очевидным, чем стали бы драгоценности.

Пришло самое время достать и перечитать их – письма Цезаря. После того как они были прочитаны моим сыном, мы с Цезарионом разделили их. Половину он взял с собой, куда бы ни занесла его судьба, в память об отце и в качестве талисмана. Вторая половина осталась у меня, чтобы я могла черпать в них поддержку и, что не исключено, попытаться воздействовать с их помощью на Октавиана: умерить его мстительность зримыми свидетельствами того, с каким уважением относился ко мне его «отец».

Я осталась одна, удостоверилась, что меня никто не потревожит, и взялась за свитки не без трепета. Слова, написанные мертвыми, обретают иное значение. Они нашептывают нам тайные послания, увещевания или предостережения о том, что нам, живущим, неведомо. Я знала, что в нынешних обстоятельствах многие слова Цезаря покажутся мне зловещим предсказанием.

Я выбрала самую мягкую и удобную кушетку, устроилась на ней, поставила рядом маленький ларец и открыла крышку. Письма – к сожалению, немногочисленные – лежали внутри. Цезарь вел столь обширную переписку по военным и политическим вопросам, что для личной корреспонденции у него почти не оставалось времени. Кроме того, он был слишком предусмотрителен, чтобы писать слишком откровенно. Я помнила, с каким нетерпением ждала его писем после его первого отъезда из Египта, какой заброшенной и одинокой себя чувствовала. А когда дождалась, то первое же письмо – сейчас я медленно его развернула – оказалось таким обезличенным!

Теперь папирус стал ломким, и, когда я разворачивала свиток, с него опадали шелушащиеся чешуйки. Чернила выцвели ведь с момента написания минуло почти двадцать лет. Казалось, от свитка исходит запах времени.

Ее восхитительному величеству царице Египта Клеопатре привет.

Я рад получить известие о рождении твоего сына. Да сопутствуют ему здоровье, процветание и благодетельное правление, да будет его имя великим в анналах вашей истории.

Здесь, в Риме, я столкнулся с множеством серьезных и неотложных дел, на которые, однако, могу потратить лишь несколько дней, ибо мне предстоит отплыть в Карфаген, дабы завершить разгром собравшихся в Северной Африке мятежных сторонников Помпея. Я должен с ними покончить.

Когда все будет сделано, я пошлю за тобой и надеюсь, что ты сможешь отвлечься ненадолго от своих обязанностей по управлению Египтом и посетить Рим.

Твой Гай Юлий Цезарь.

И это все. Но теперь слова обретали несколько иное значение. Для того чтобы имя моего сына стало «великим в анналах истории», ему необходимо выжить, чего я всеми возможными способами и пытаюсь добиться. Что касается проблем, с которым сталкивался Цезарь в Риме, то они были разрешены – что и повлекло за собой его смерть. Он оказался жертвой этого кризиса, как и я сейчас. Даже величайшие из великих бывают повержены, невзирая на свою мудрость и силу. Доблесть вовсе не гарантирует триумфальный конец. Как я могу надеяться преуспеть там, где потерпел неудачу Цезарь? Да и приглашение в Рим сейчас звучит по-другому: скоро я получу такое же от Октавиана, только не приму его.

Я отложила это письмо и открыла другое.

Божественной и могущественной Клеопатре, царице Египта, привет.

Война закончилась, и я одержал победу. Кампания выдалась трудная, и на сей раз я не вправе отчитаться словами «veni, vidi, vici» – пришел, увидел, победил. Правда звучала бы так: пришел, увидел, выжидал, планировал, маневрировал, отступал, наступал. Но главное – это конечный результат: vici.

Да, значение этих строк теперь тоже выходит за пределы того, что он имел в виду, когда писал. Конечный результат – вот главное! Ныне, в час подведения итогов, Цезарь напоминает мне об этом.

Даже если ты выигрываешь поединок, окончательная победа не всегда остается за тобой. Цезарь не проиграл в жизни ни одного сражения, но пал от руки соотечественников. Правда, после его кончины соотечественники провозгласили его богом.

Череда побед, поражение, новая победа. Величайшая победа… Великое колесо судьбы продолжает вращение, и не каждому удается увидеть пресловутый «конечный результат» при жизни.

«Цезарь, ты ушел раньше меня, – беззвучно сказала я ему. – Я постараюсь последовать за тобой достойно, насколько смогу, до конца оставшись непобежденной. Ибо, как показал ты, человек способен восторжествовать даже над смертью. Более того: сама его смерть может стать основой будущей жизни».

Только вот идти на это порой приходится, не зная «конечного результата».

Я вернула письма в ларец, положив поверх тех немногих, что оставались внутри. Может быть, я позже доберусь и до них. Я задержала на них руку, стараясь почерпнуть силу из самой их способности сохраняться, но тут меня отвлек осторожный стук в дверь.

– Госпожа, – послышался голос Хармионы.

Я вообще-то приказала не тревожить меня, но поскольку с письмами уже закончила, то откликнулась.

– Да?

– Госпожа, пришел Эпафродит. Впустить?

– Пусть войдет.

Пора вернуться к неотложным делам.

Эпафродит ввалился в комнату с двумя сумками под мышками.

– Госпожа, – заговорил он с порога, поклонившись, – вот списки, которые ты велела мне сделать, вместе с описанием сокровищ.

Он поднял одну из сумок.

Я хотела точно знать, чем мы располагаем и что можно спасти от Октавиана.

– Спасибо.

Я потянулась за сумкой, но она была набита битком и оказалась слишком тяжелой.

– Подведи итог, – распорядилась я и, спустив ноги с кушетки, перебралась к письменному столу, куда жестом позвала и его.

Он положил сумку на стол, извлек ее содержимое и развернул первый свиток.

– Вот окончательные подсчеты. – Эпафродит ткнул пальцем в колонку цифр. – К сожалению, должен сообщить, что Египет процветает. Мы собрали лучший урожай за многие годы, а нынешний разлив Нила предвещает повторение прибылей. Полностью возмещены потери при Актии и даже утрата флота, направленного в Красное море.

– Я тоже сожалею. Лучше бы Октавиану достались пустые зернохранилища и растраченная казна. – Я посмотрела на него. – Ты хорошо поработал, старый друг. Все эти годы ты верно служил мне, даже жертвуя собственными делами. С сегодняшнего дня ты можешь сложить с себя обязанности казначея и вернуться к своему народу. Когда все закончится, лучше держаться подальше от дворца. Оставь здесь описи и счета и прими на прощание мою искреннюю благодарность.

– Покинуть тебя в такой час – не подло ли это? – промолвил Эпафродит с подавленным видом.

– Нет, если ты уходишь по моему приказу. Я хочу, чтобы римлянам досталось как можно меньше, это тоже способ восторжествовать над ними. Но гибнущему режиму вовсе не обязательно увлекать за собой в пропасть тех, кто ему служил. Однако у меня есть для тебя последнее поручение. Будь добр, подготовь фальшивые счета и описи, чтобы я предоставила их Октавиану: необходимо утаить часть ценностей для моих детей. Думаю, – я посмотрела на ряды цифр, – этого хватит, чтобы удовлетворить Октавиана и не вызвать у него подозрений.

Эпафродит накрыл мою руку своей.

– Мне невыносимо слышать, когда ты говоришь вот так. Словно ты уверена в худшем и смирилась с тем, что все потеряно.

– Надеясь на лучшее, мы должны готовиться к худшему. Я ни на мгновение не забываю, что если, например, Октавиан погибнет в сражении – от попадания случайной стрелы, – в тот же миг все изменится. Рим будет обезглавлен, Антоний останется единственным вождем, и все наши приготовления покажутся смехотворными. Но… допуская такую возможность, я не могу рассчитывать на нее.

– Я принес кое-что еще, – сказал он, поставив вторую сумку. – Оставлю тебе вот это – из Писания моего народа.

– Выходит, в вашем Писании предусмотрена и такая ситуация. – Я издала смешок. – Воистину, у вас замечательный народ.

– Мне показалось, что ты заинтересуешься.

– Спасибо, дорогой друг!

Я встала и взяла его за руки, думая о том, увидимся ли мы снова. Этот долгий и медленный отлив был таким мучительным! А позади оставалась широкая полоса покинутого, опустевшего берега.

Во второй половине дня я открыла вторую сумку Эпафродита, любопытствуя, что он подобрал для меня на сей раз. Это Писание называлось Кохелет, или Екклесиаст. Некоторые места в поэтической рукописи, наиболее созвучные нынешней ситуации, были подчеркнуты, но я начала читать сначала, поскольку текст показался мне целостным.

«Я, Екклесиаст, был царем над Израилем в Иерусалиме; и предал я сердце мое тому, чтоб исследовать и испытать мудростью все, что делается под небом…»[178]178
  Екклес. 1: 12–13.


[Закрыть]

Автор стремился к знанию, богатству, удовольствиям и великим свершениям, в итоге же постиг, что все его желания – не более чем суета.

«Конец дела лучше начала его; терпеливый лучше высокомерного.

И обратился я и видел под солнцем, что не проворным достается успешный бег, не храбрым – победа, не мудрым – хлеб, и не у разумных – богатство, и не искусным – благорасположение, но время и случай для всех их.

Ибо человек не знает своего времени. Как рыбы попадаются в пагубную сеть, и как птицы запутываются в силках, так сыны человеческие уловляются в бедственное время, когда оно неожиданно находит на них».[179]179
  Екклес. 7:8; 9:11–12.


[Закрыть]

Так было с Цезарем в сенате, этого сейчас дожидаемся мы здесь, в Александрии.

«Время и случай для всех их».[180]180
  Екклес. 9:11.


[Закрыть]

Но что еще я могу делать, кроме как ждать, положившись на время и случай? Ближе к вечеру, когда солнечные лучи падали на окна косо, отчего в комнатах возникали длинные диагональные полосы света, я вдруг почувствовала себя невероятно одинокой. Цезарь мертв, Цезарион бежал, мои приверженцы отосланы туда, где безопаснее, Антоний не в силах больше бороться. А я стою здесь, всматриваюсь со стен в окрестности и готовлюсь к штурму.

«И помни Создателя твоего в дни юности твоей, доколе не пришли тяжелые дни и не наступили годы, о которых ты будешь говорить: „нет мне удовольствия в них!“, доколе не померкли солнце, и свет, и луна, и звезды, и не нашли новые тучи вслед за дождем.

В тот день, когда задрожат стерегущие дом и согнутся мужи силы; и перестанут молоть мелющие, потому что их немного осталось; и помрачатся смотрящие в окно…

И высоты будут им страшны, и на дороге ужасы… Ибо отходит человек в вечный дом свой, и готовы окружить его по улице плакальщицы – доколе не порвалась серебряная цепочка, и не разорвалась золотая повязка, и не разбился кувшин у источника, и не обрушилось колесо над колодезем.

И возвратится прах в землю, чем он и был; а дух возвратится к Богу, Который дал его.

Суета сует, сказал Екклесиаст, все – суета!»[181]181
  Екклес. 12:1–3; 5–8.


[Закрыть]

День кончается. Солнце клонится к закату. Октавиан приближается. Пользуясь роскошью одиночества, оплакиваю заходящее солнце.

«Конец дела лучше начала его».

Нет, никогда.

Екклесиаст не прав.

Антоний нашел меня сидящей в потемках. Солнце село, истаял пурпур заката, и меня окружала ночь.

– Что тут такое? – воскликнул он. – Ламп, что ли, нет? Почему сидишь в темноте?

Он выбежал из комнаты, принес лампу и посветил мне в лицо.

– С тобой все в порядке? – Антоний обеспокоенно заглянул мне в глаза.

– Да, – ответила я. – Просто присела и задумалась.

– Глубоко, видать, задумалась, если не заметила, как стемнело.

– Так, надо было поразмыслить.

И это было правдой: когда смиряешься с неизбежностью, после первого приступа сожаления и горести приходит спокойствие.

– Что тут? – Он потянулся и взял свиток, развернувшийся, как длинная лента.

– Философские стихи. Эпафродит принес вместе с отчетами казначейства.

Антоний хмыкнул, зажег еще несколько светильников и углубился в чтение.

– Странный все-таки человек этот Эпафродит, – промолвил он через некоторое время. – Цифры с одной стороны, поэзия – с другой. Но тот, кто написал это, кем бы он ни был, смотрит на жизнь неверно. – Антоний покачала головой. – Бедный.

«Это мы бедные, – хотела сказать я. – Ты не понял, что это про нас?»

Антоний снова хмыкнул.

– Знаешь, а вот на сей счет он, пожалуй, прав.

– Насчет чего?

– А вот, послушай:

«И так иди, ешь с веселием хлеб твой, и пей в радости сердца вино твое, когда Бог благоволит к делам твоим.

Да будут во всякое время одежды твои светлы, и да не оскудевает елей на голове твоей.

Наслаждайся жизнью с женою, которую любишь, во все дни суетной жизни твоей, и которую дал тебе Бог под солнцем на все суетные дни твои; потому что это – доля твоя в жизни и трудах твоих, какими ты трудишься под солнцем.

Все, что может рука твоя делать, по силам, делай…»[182]182
  Екклес. 8:7–10.


[Закрыть]

Тут он говорит верно: это все, что мы можем делать.

Надо же, Антоний нашел даже в этом мрачном тексте счастливые строки. Он положил свиток, взял меня за руки и заставил встать. Мы молчали и просто стояли, прижавшись друг к другу.

Мы были вдвоем на крепостной стене, никого, кроме нас, и с нами наша любовь – истинная, глубокая и неизменная.

– Дорогая, давай последуем совету Екклесиаста и выпьем немного вина, – сказал Антоний и отпустил меня, чтобы взять кувшин и чаши.

– Чтобы возвеселилось сердце? – спросила я.

– Воистину так, – ответил он, наполняя чаши.

Таков Антоний: и в обыденности, и в невзгодах он всегда умел отыскать радость. И даже сейчас его чары не помрачились.

– Посланец Октавиана, госпожа, – доложил Мардиан, заглянув из-за угла резной ширмы слоновой кости в мой рабочий кабинет.

Он произнес это обыденным тоном, и никто не заподозрил бы, что мы сгораем от нетерпения в ожидании новостей. Хоть каких-нибудь новостей о происходящем.

Я встала.

– Только что прибыл?

– Даже дорожную пыль с плаща не отряхнул, – ответил Мардиан.

Молодой воин и впрямь был весь в пыли, но я отметила, что он не простой солдат, а военный трибун. На сей раз Октавиан направил ко мне гонца рангом повыше.

– Приветствую тебя, – сказала я. – Что велел передать нам Октавиан?

Посланец стоял по стойке «смирно» и старался скрыть тот факт, что внимательно присматривается ко всему для последующего доклада Октавиану.

– Госпожа, император Цезарь желает сообщить тебе, что он приближается к границам Египта и в настоящее время остановился в Рафии.

– Ах да, Рафия. Примечательное место. Помнится, много лет назад именно в битве при Рафии Птолемей Четвертый впервые использовал против своих врагов из Сирии не только греков, но и природных египтян. То был поворотный пункт в нашей истории. – Я посмотрела на молодого человека. – И что же, Октавиан надеется, что этого не повторится?

– Это было бы благословением для всех нас. Мой командир просит тебя приказать гарнизону Пелузия сложить оружие.

– А почему он решил, что я отдам подобный приказ?

– Потому что, как он говорит, ты сама предложила ему обойтись без кровопролития.

– Так-то так, но только он на мое предложение не ответил, и я резонно решила, что оно отвергнуто.

Отсутствие ответа было равнозначно ответу отрицательному. Да и что ему оставалось после истории с Тирсом?

– Напротив. Мы лишь хотим, чтобы ты подтвердила свои миролюбивые слова делом, пропустив нас через Пелузий.

Я рассмеялась.

– Его нелюбезный отказ отвечать сделал это невозможным, ибо возбудил определенные… сомнения в чистоте его намерений. Боюсь, теперь я не могу ему доверять.

Как будто раньше я могла.

– То, что он предлагает, и ведет к преодолению недоверия. Ты должна показать, что твое предложение было искренним и что ты действительно стремишься избежать кровопролития.

– Молодой человек, а ты знаешь, в чем именно состояло мое предложение?

– Нет, этого он мне не рассказывал.

– Так и думала, – отозвалась я, но рассказывать ему не стала. – Больше он ничего тебе не поручал? У тебя нет для меня послания?

– Он послал тебе это, – промолвил посланец, открывая кожаный мешок и извлекая небольшой ларец.

Я открыла крышку и увидела внутри два предмета: монету с изображением сивиллы и сфинкса и печать с одним лишь сфинксом.

– Если он собирался озадачить меня, то цель достигнута, – сказала я, рассматривая печать.

– Он велел сказать тебе, что монета отчеканена во времена Цезаря, а печать – его собственная. По примеру сфинкса, имеющего отношение и к тебе, египтянке, и к нему, ибо это его эмблема, император предлагает тебе разгадать загадку: «Тайна вместит двоих».

Я не могла понять, что он имеет в виду. Что мы с ним вдвоем разделим наследие Цезаря? Что на сей счет есть какое-то предсказание в Сивиллиных книгах? Что он намеревается забрать из Египта сфинкса, которого считает своей эмблемой? Что из нас троих – меня, Антония и его – в живых должны остаться только двое? Что в мавзолее – о таинство смерти! – найдется место для двоих? Или что спрятанные там сокровища можно разделить на двоих?

– И что мне с этим делать? – Я протянула руку с монетой и печатью.

– Если ты вознамеришься направить ему послание в любое время, приложи эту печать, и письмо будет прочитано немедленно.

– Хорошо. Но сейчас у меня нет для него иного послания, кроме того, что ты передашь изустно. Вот оно: я не пойду ни на какие уступки без формального обращения и официального соглашения между нами и по-прежнему собираюсь уничтожить сокровища. Это все.

– Какие сокровища?

Итак, Октавиан не рассказал даже об этом.

– Он знает, о чем речь. – Я улыбнулась. – Также передай, что я восхищена его загадкой и обязательно попытаюсь вникнуть в ее смысл – когда найду время.

– Но… если мы двинемся к Пелузию?

Он казался разочарованным: похоже, они и вправду рассчитывали, что мы капитулируем.

– Дело ваше. Но мы будем защищаться.

Мы собрались на семейный обед в трапезной Антония. Присутствовали все дети, включая малышей. Все шло спокойно и тихо. Массового бегства из города не наблюдалось, да и куда людям бежать? Александрийцы всегда держались особняком от остального Египта, и рассчитывать на убежище в деревнях Дельты им не приходилось. А уж о том, чтобы поселиться в пустыне, в шатрах, и вовсе не было речи. Конечно, кое-кто имел возможность отплыть морем, но куда? Поэтому и мы, и город жили обычной жизнью.

Юный Антилл, тосковавший по родине, попросил чего-нибудь из римской кухни: фаршированную каракатицу или запеченные луковицы гладиолусов. Я сказала ему, что прикажу поискать гладиолусы на портовых складах, а если их не найдут, мы подыщем замену. В конце концов, в Александрии найдется все, что угодно.

Александр и Селена проявляли изысканный вкус, что не удивительно – они выросли при самом утонченном дворе в мире. Они заказывали такие деликатесы, как золоченые креветки и лепешки из морского лука, причем никогда не стали бы сдабривать их оливковым маслом вторичного отжима.

– Снобы, – проворчал Антоний. – Надо же, мои дети – снобы!

– Только не я! – возразил Антилл.

– Знаю, – отозвался отец. – Это оттого, что ты попал сюда, когда твои вкусы уже сформировались.

– Твои тоже, – напомнила ему я. – Но они довольно быстро изменились.

– Нет, они расширились, – возразил он. – Я по-прежнему могу довольствоваться простой пищей. – Он разлегся на обеденном ложе, опершись на локоть. – Как приятно, когда все мы собираемся вместе. Чего еще желать мужчине? Три замечательных сына, красавица дочь и несравненная жена! – Он поднял свой кубок и торжественно выпил за нас. – Моя эпитафия меня удовлетворяет.

– Не надо об эпитафиях, – торопливо вмешалась я. – Никто не знает, что напишут о нем после кончины.

– Все равно я прожил жизнь не зря, – упорствовал Антоний.

– Где утка? – спросил Филадельф, маленький Дикобраз.

Он побывал на охоте в болотах и стал называть утятину своим любимым блюдом, хотя на деле ему просто полюбились лодка, вода, шелест тростников. Я заметила, что большая часть мяса всегда оставалась у него на тарелке. Что и понятно: дичь – тяжеловатая пища для пятилетнего мальчика.

– Скоро подадут, – заверила я его.

Я обвела взглядом свое семейство, остро ощущая отсутствие Цезариона и мысленно моля богов даровать ему спасение. Как отличались мои дети от меня и моих собственных братьев и сестер! Они искренне заботились друг о друге, и среди них не было ни одного маленького чудовища. Птолемеи, кажется, плодили злодеев в каждом поколении, но мне удалось этого избежать: они не походили ни на Арсиною, ни на Беренику. Возможно, дело в примеси римской крови: она помогла избежать плачевных последствий долгой череды близкородственных браков.

Александр и Селена… Я так и не получила из Мидии никакого ответа, и теперь уже поздно отсылать их туда. Им придется остаться здесь, в Александрии, чем бы все ни кончилось. Может быть, к лучшему. Они еще малы, никому не опасны, а это обезоруживает. Возможно, когда Октавиан увидит их, он будет тронут.

Александр был крепким мальчиком, энергичным и открытым, а его сестрица – более уравновешенной и рассудительной. Они оба обладали той красотой, что способна смягчать сердца врагов. Я попрошу передать трон им: добиться короны для них легче, чем для Цезариона. В конце концов, они станут для Октавиана безобидными марионетками – как бы мне ни было ненавистно это слово. По моему разумению, он не станет препятствовать формальному возведению на престол ничем не опасных детей, даже если это дети Антония. Тем более, они в родстве и с его собственным семейством Юлиев.

– Если вам придется встретиться с Октавианом наедине, – наставляла я их, – ведите себя очень учтиво. Не забывайте называть его… «император Цезарь». – Я заставила себя произнести это без содрогания. – Он ненавидит, когда его называют Октавианом.

– Почему? – удивился Александр. – Ведь это его имя.

– Да, точнее, одно из его имен. Это имя он носил в вашем возрасте. Но когда вырос, он получил другие имена, и они ему нравятся больше. У тебя, например, два имени – Александр и Гелиос, а у него целых четыре. Возможно, когда-нибудь ты предпочтешь, чтобы тебя называли Гелиосом. Тогда ты поймешь.

– Не думаю, – покачал головой сын. – Это слишком высокопарно.

– Некоторые не против высокопарности.

– А я рад, что мои дети не относятся к этим «некоторым», – подал голос Антоний.

– А мы с Октавианом в родстве? – спросила Селена.

– В отдаленном, – ответил Антоний. – Он доводится Цезарю внучатым племянником, а я – четвероюродным братом, так что считайте сами.

Хм. Александр сдвинул брови, производя в уме вычисления. Мальчик был силен в математике, но вскоре и он признал, что без папируса тут не обойтись.

– Надеюсь, вы исполните одно мое желание, – обратилась я ко всем, держа в правой руке агатовую чашу. – Это любимый пиршественный сосуд моего отца. Я помню, как он наполнял его, как подносил к губам. Пил из него. – Я подала знак, и слуга налил в чашу вина. – Как-то раз он сказал, что наши предки привезли чашу из Македонии, но за точность слов не поручусь. В любом случае, в моем сознании она неразрывно связана с отцом, а сейчас я хочу увидеть ее в ваших руках.

Я отпила глоток и передала чашу Александру. Он откинул голову назад, пригубил вина и передал сосуд Селене, которая закрыла глаза и подняла его изящным движением.

– Филадельф тоже? – спросила она.

– Все, – ответила я.

Мой младший сын сделал большой глоток, и чаша перешла к Антиллу.

«Что станет с ним?» – задумалась я.

Антоний не предпринимал ничего в отношении своего сына. Он, похоже, считал, что Октавиан просто отошлет юношу в Рим и будет держать под рукой. Впрочем, где мог бы укрыться Антилл, где нашел бы убежище? И Египет, и Индия были ему чужими. Бедный мальчик, римлянин, лишенный родины! Мое сердце сострадало ему.

– Дети мои, – промолвила я, – уже через несколько дней Александрия подвергнется нападению. Ради вашей безопасности вам надлежит безоговорочно следовать указаниям командира моей придворной гвардии. Мы приготовили для вас укрытия в тоннелях под дворцом. Там есть еда, вода, светильники – все необходимое. По получении сигнала вам надлежит незамедлительно спрятаться там. Мы не можем предугадать, что случится потом.

Я помедлила, потом продолжила:

– Что бы ни случилось, чем бы все ни обернулось, помните, какая кровь течет в ваших жилах. Ваше происхождение столь высоко, что его будут чтить даже враги. Ничего не бойтесь.

– Разве мы не собираемся сражаться? – спросил Александр.

– Еще как собираемся! – заявил Антоний своим прежним голосом. – У нас четыре легиона, грозная македонская гвардия и египетские солдаты. Наша кавалерия хорошо обучена, и я сам поведу ее в бой.

– Не забывай о моем флоте, – напомнила я.

К спасшимся при Актии кораблям добавились новые, построенные здесь.

– Мы окружим город оборонительными позициями, – подхватил Антоний.

Похоже, в последний момент, когда всякая надежда утрачена, к нему вдруг вернулись прежняя решимость и энергия. Однако ему следовало раньше позаботиться о сборе своих легионов, о возведении оборонительных сооружений на Ниле, об укреплении Пелузия с его египетским гарнизоном. Слишком поздно душа Антония воспламенилась готовностью к борьбе: сейчас он мог лишь сгореть в этом пламени, как на погребальном костре.

– Октавиан движется к Пелузию, – сказала я детям. – Ему придется идти через пустыню, по безводным пескам, под палящим солнцем.

– Пелузий, – пробормотал Антоний. – А ведь я брал Пелузий… давным-давно.

– Да, тебе это место знакомо, – подтвердила я.

– Тогда я был молодым кавалерийским командиром, и Габиний решил восстановить вашего деда на троне за десять тысяч талантов, – промолвил он, подавшись вперед и обращаясь к Александру с Селеной. – Он послал меня вперед, на захват крепости, а сам спокойно дожидался в Иудее. Я взял ее штурмом, да…

Он мысленно вернулся в далекое прошлое, и годы словно отступили. Голос его изменился.

– Крепость сильная, взять ее нелегко, но я повел штурм, и она пала. Позднее, когда путь был расчищен, прибыл Габиний вместе с царем. Они хотели казнить всех египетских пленников, но я категорически отказался. Заявил, что они храбро сражались и заслужили жизнь. Ох и разозлились же на меня царь с наместником!

Он сделал большой глоток вина.

– Но в результате ты приобрел широкую популярность среди египтян, – сказала я. – Они все тронуты твоим великодушием.

– Да, это стало началом моей взаимной любви с Египтом. С того момента мы стали единым целым.

Он выдержал драматическую паузу.

– А потом, – он доверительно подался к детям, – я встретил вашу мать. Она тогда была не намного старше, чем ты сейчас.

Он взял Селену за подбородок.

– Представить не могу, что мама когда-то была девочкой, – отозвалась та со свойственной детям жестокостью, проистекающей от незнания.

– Была, еще как была, – заверил ее Антоний. – Она была юной, как Персефона, перед тем как ее заполучил Плутон. И я влюбился в нее с первого взгляда.

– Он преувеличивает, – сказала я детям. – Или его подводит память.

– Это чистая правда! – возмутился Антоний.

– Просто любезность, – не согласилась я.

Почему я не полюбила его еще тогда? Я даже не думала, что мы увидимся снова. Слепа я была, если ничего не замечала? Мне хорошо запомнился лишь наш разговор на празднике Диониса. Он тогда рассуждал о винах и проявил снисходительность к слабости моего отца. За это я была ему благодарна.

– У Пелузия есть силы продержаться, – сказал Антоний детям. – Возможно, Октавиан не сумеет сломить оборону. Но что бы ни случилось, помните, что вы в безопасности. На войне есть свои правила, и с детьми высокопоставленных особ обращаются уважительно. Начало этому положил Александр, захвативший жену и детей Дария. Они уже приготовились к смерти или продаже в рабство, но он принял их с честью и даже женился на дочери Дария.