Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

– Ох! – Значит, они лишили ее возможности написать что-либо, кроме подписи об отречении! Никаких писем? Как может королева остаться без связи с внешним миром?

Как она сможет сообщить кому-либо о своем бедственном положении?

Марию охватило тошнотворное чувство, словно огромная рука сдавила ей грудь. Лишиться возможности говорить с теми, кто находится за пределами слышимости… Она чувствовала себя немой и совершенно беспомощной.

– Понятно, – наконец прошептала она.

В конце концов, какая разница? С таким же успехом она могла бы умереть и лежать в гробнице. Эта каменная комната была всего лишь склепом. Мертвецы не пишут писем, и разве она не принадлежит к миру мертвых? Разве она сама об этом не думала?

Но каким-то образом отсутствие выбора и самой возможности писать кому-либо ощущалось по-иному. Это пробудило в ней яростное, настойчивое желание найти перо и бумагу. И Босуэлл – если она не найдет способа написать ему, значит, она больше не сможет поговорить с ним, лично или на расстоянии.

Яркая искра привлекла ее внимание. Огонек покачивался вверх-вниз и подрагивал. Пока она смотрела, он увеличился в размерах. Кто-то разложил костер возле лодочной пристани.

Огонь продолжал разрастаться, пока над ним не поплыли клубы дыма, заслонившие вид на озеро. Мария слышала, как люди вокруг костра засмеялись и разразились криками.

Праздничный костер. Но для чего?

Потом она услышала гулкий выстрел замковой пушки на бастионе. Эхо оказалось таким громким, что дверь покачнулась на петлях. Мария вздрогнула от страха. Кто-то напал на остров? Пушка продолжала стрелять через равномерные промежутки времени. Это был салют.

– Пошлите за Джорджем Дугласом, – обратилась она к Мэри Сетон. – Спросите его, что это значит.

Она могла бы спросить стражников, но это были грубые мужланы, которые бы с удовольствием притворились, что не поняли вопроса. Джордж хотя бы вел себя прилично и единственный во всем замке не насмехался над ней. К тому же он был красивым молодым человеком, хотя казался немного не от мира сего.

Быстрая, как змея, в ее сознании промелькнула мысль: «Может быть, Джордж принесет мне перо и бумагу». Внезапно она устыдилась своей мысли. Но понимание того, насколько строгим было ее заключение, в сочетании с пониманием, что она не может рассчитывать на какую-либо помощь извне, приводило ее в ярость. «Если они относятся ко мне подобным образом, как можно винить меня в том, что я буду пользоваться любыми подручными средствами? Они отняли у меня все. Не осталось ничего, кроме сочувствия, которое я могу пробудить в чьем-то сердце. Если я не могу написать друзьям за пределами замка, то должна завести друзей в замке».

«Интересные мысли для мертвеца, – с приятным удивлением произнес голос ее разума. – Я же говорил, что нужно подняться со стула, миледи».

Джордж Дуглас с неуверенным видом стоял в дверях. Он был действительно хорош собой: очень бледная кожа, васильковые глаза и густые волнистые темные волосы. Это было приятно, так как Мария испытывала неприязнь к рыжим волосам и веснушкам, часто встречавшимся у Дугласов, – возможно, потому, что они напоминали ей о Мортоне.

– Вы звали меня, мадам? – спросил он.

– Мастер Дуглас, почему замковая пушка дала троекратный салют? – спросила она, закутавшись в шаль. – И почему разложили праздничный костер?

– Я… я… пусть отец вам скажет! – выпалил он, побледнев еще больше. Прежде чем Мария успела остановить его, он выскользнул наружу и оставил ее стоять посреди комнаты. Она стала ждать, преисполнившись недобрых предчувствий. Наконец появился хромающий лэрд Уильям Дуглас с тростью в руке.

– Добрый сэр Дуглас, – она попыталась изобразить любезный тон. – По какому случаю в замке устроили торжественный салют?

Помаргивая, он уставился на нее. Что за слабый, тщедушный человечек! Он казался гораздо старше своих тридцати четырех лет, как будто был сделан из гораздо более хрупкого материала по сравнению со своим сводным братом лордом Джеймсом. Казалось, Джеймс присвоил весь хороший строительный материал из утробы своей матери и оставил Уильяму лишь жалкие крохи.

Уильям откашлялся, достал носовой платок и шумно высморкался. Потом он убрал платок, оперся на трость и сказал:

– Сегодня мы отмечаем славное семейное торжество. Фортуна Дугласов поднялась высоко как никогда. Мы получили нового короля Шотландии, и мой брат, лорд Джеймс, будет регентом.

Ее охватила холодная дрожь, несмотря на теплый июльский день:

– Сегодня?

– Да. Сегодня в Стирлинге маленький принц был помазан и коронован.

– Сегодня?

– Не более двух часов назад, миледи.

– Ох! – Для Марии это известие было равносильно физическому удару, и она упала на колени. – О небо, сжалься надо мной! – воскликнула она и разрыдалась.

Еще несколько мгновений назад она не понимала, что может потерять что-то еще.

* * *

Дни тихо проходили за днями. После шести недель бурных событий, каждое из которых было еще более шокирующим и болезненным, чем предыдущее, казалось странным, что ничего не происходит. Мария проплакала несколько дней, потом лежала целыми днями, иногда гуляла, молилась или читала. Постепенно и независимо от нее время снова обрело смысл, и она больше не лежала ночами без сна и не дремала дни напролет. Она вела счет дням и даже отмечала именины святых, хотя к ней так и не допустили католического священника. Она работала над вышивкой по эскизам Мэри Сетон. Аппетит понемногу вернулся к ней, и время от времени она выпивала довольно много вина. Она написала Мелвиллу и попросила его прислать кое-какую одежду из Холируда.

Ее переселили в квадратную башню на другой стороне двора, в ее старые апартаменты, знавшие более счастливые дни. Ее гобелены – серия из десяти охотничьих сцен на желтом и зеленом шелке – снова украшали стены, отделанные и оштукатуренные заново, пока она находилась в другой башне. Здесь были широкие камины и даже ниша у восточного окна, служившая католической молельней. Туда принесли образ Мадонны (хранившийся в кладовой, после того как семья обратилась в протестантство), а рядом она повесила распятие.

Некоторым образом Марии не хватало уединения круглой башни, потому что теперь она находилась пугающе близко к членам семьи Дугласов и они могли пристально следить за ней. Судя по всему, именно поэтому ее решили переселить сюда. С другой стороны, она сама могла наблюдать за ними, изучать их и знакомиться с их привычками и слабостями, а также часто встречаться с Джорджем Дугласом. Она специально посматривала на него из-под опущенных ресниц и стала ловить на себе его взгляды. Когда он замечал это, то заливался краской.

Джордж был человеком, которому следовало бы родиться по меньшей мере двести лет назад, а может быть, даже служить при дворе короля Артура. Они с Босуэллом были единственными людьми, которые действительно верили в решение разногласий в открытом поединке. Он и Босуэлл… возможно, они во многом походили друг на друга, особенно в ранней юности Босуэлла, до того как отец научил его, что мир – это грязное место, где настоящий рыцарь не может рассчитывать на успех. Босуэлл…

Мария сидела и мечтала о Босуэлле, гадая о том, где он находится и что с ним происходит. Судя по сдержанным разговорам Дугласов, Киркалди еще не догнал его на севере. Однажды она слышала, как Линдсей говорил, что Босуэлла нужно убить, когда его захватят в плен, а лэрд ответил: «Не стоит делить шкуру неубитого медведя».

Рутвен внезапно исчез с острова. Линдсей ворчал, что он сам с радостью сделал бы то же самое, если бы кто-то избавил его от этой тяжкой обязанности. Но Мария не знала причины отъезда Рутвена. Ей было приятно, что больше не придется встречаться с ним, хотя он на удивление любезно вел себя после того позорного предложения. Вероятно, в конце концов он устыдился своего поведения, как подобает дворянину.

Мария уговорила Джорджа принести ей перо и чернила, хотя не смогла найти никого, кто мог бы передавать ее письма. «Со временем я найду выход», – думала она. Между тем она с радостью взялась за перо: это помогало ей чувствовать себя более сильной. Она заметила, что Джордж имеет склонность защищать проигранные дела – его волновали старинные монастыри, крестовые походы, Троя, Карфаген и Константинополь. Вероятно, она казалась ему такой же жертвой несчастных обстоятельств, а потому привлекала его.

До нее дошли слухи о возвращении лорда Джеймса в Шотландию. Он явно не торопился и проехал через Англию, где посоветовался с Елизаветой и Сесилом и наконец вернулся в Эдинбург. Она знала, что он приедет в Лохлевен, и радовалась тому, что у нее есть две недели для отдыха и подготовки к встрече с ним. Он должен убедиться, что она снова стала собой: спокойной, здоровой и умеющей мыслить ясно. Когда он поймет это, то предпримет меры и отменит все, что совершили лорды в его отсутствие. Он не примет регентство и порекомендует вернуть ее на трон, если…

Всегда оставалось «если». Если она позволит ему стать своим Сесилом, главным и самым доверенным советником. Сейчас такая цена казалась незначительной. И разве он уже не был ее главным советником в самом начале, еще до встречи с Дарнли? Вместе они хорошо управляли страной. Те дни, когда им стоило беспокоиться лишь о мятеже старшего Хантли, казались почти идиллическими.

Мария едва не рассмеялась, вспомнив об этом. В течение четырех лет у нее не было почти никаких проблем, достойных упоминания. «Моей главной проблемой были приставания к Елизавете в надежде, чтобы она признала меня своей наследницей, и попытки разобраться со всеми этими иностранными принцами, претендовавшими на мою руку. Конечно, оставался Нокс, но он больше напоминал надоедливую муху или крокодила, разевающего пасть на расстоянии. О, я не знала, в каком раю я жила тогда!

Я должна произвести на Джеймса впечатление своим здоровьем и здравомыслием; мне нужно убедить его освободить меня и вернуть на трон, приблизив его к себе в качестве награды».

* * *

Наступило 15 августа, день Успения. Насколько Мария себя помнила, она каждый раз так или иначе отмечала этот день, а во Франции он считался праздничным. Теперь, находясь в Лохлевене и не имея возможности провести даже формальный обряд, мглистым, туманным утром она преклонила колени перед образом Девы Марии. Она не обращалась к Богоматери даже мысленно, но молча внимала ее благословенному присутствию. У нее не осталось слов для молитв, и теперь ей хотелось найти утешение в тишине. Она до сих пор не могла встретиться со взглядом глаз на своем распятии.

Мария слышала плеск воды у стены замка и хриплое кваканье лягушек. Ночью они устроили целый хор, напоминая о том, что у всех живых существ есть свои ритуалы ухаживания. Кваканье не мешало ей, хотя ее спутницы – дочь и внучка леди Дуглас, остававшиеся на страже в ее спальне, – жаловались на шум.

Дамы спали, тихо похрапывая. Ее собственные фрейлины были вынуждены спать на верхнем этаже, рядом с комнатой Клода Нау.

Все, на что могла надеяться Мария посреди жемчужно-голубого рассвета, – это немного уединения. За ней наблюдали днем и ночью. Этот покой и возможность преклонить колени, не опасаясь чужих взглядов, походили на целебный бальзам из сока алоэ.

Спустя несколько минут, убедившись в том, что женщины по-прежнему спят, она достала лист бумаги, на котором составляла письмо Босуэллу каждый раз, когда ей предоставлялась такая возможность. Она не знала, как переправить письмо, но хотела иметь уже готовое послание на всякий случай. В молчании, которое уже давно стало привычным, она взялась за перо.

«Сердце и душа моя, прошло уже два месяца с тех пор, как я видела ваше лицо; никогда не думала, что смогу выдержать так долго. Мои страдания превосходят все, что я считала возможным для человеческой души. Без вас я утратила лучшую часть самой себя, но постоянный страх за вашу жизнь превратил обычную тоску и желание в нестерпимую пытку. Они говорят о вас самые грязные вещи и мучают меня неизвестностью, не сообщая о вашем местонахождении и состоянии…»

Негромкий стон и шорох в соседней комнате заставили Марию поспешно вернуться к аналою. Когда Юфимия Дуглас вышла из спальни, протирая глаза, она увидела королеву Шотландии на коленях, с молитвенно сложенными ладонями и закрытыми глазами.

Остаток дня прошел как обычно: расписанные по минутам, безобидные и незначительные занятия. Мария гуляла у края воды в сопровождении своих тюремщиков, упражнялась с луком и даже немного танцевала, когда местный скрипач играл «Невесту озера Ломонд» на лужайке перед замком. Сидя в тени дуба, она играла в карты с двумя дамами и приглашала солдат гарнизона присоединиться к ним. Некоторые из наиболее дружелюбных соглашались и играли в «триумф», пока тени становились длиннее.

Обитатели замка столовались отдельно от Марии, которой подавали еду в ее апартаментах. Она уже готовилась вернуться к ужину, когда увидела лодку с людьми, направлявшуюся к западному причалу.

– Кто это, Джейн? – спросила она.

Джейн Кеннеди прикрыла глаза ладонью, чтобы не слепило заходящее солнце, и всмотрелась в даль.

– Это Линдсей, – наконец сказала она, и Мария передернула плечами. Ей было приятно обходиться без него в последние несколько дней, когда он отправился в Эдинбург за новыми распоряжениями от своих хозяев. – И Мортон, я узнаю его рыжие волосы.

Мортон! Значит, это какая-то делегация. Что им нужно теперь? Она отдала им все, кроме… своей жизни.

– И лорд Джеймс! – Джейн дернула ее за рукав. – И граф Атолл, он сидит на корме.

Лорд Джеймс! Он наконец приехал – но вместе с Мортоном и Атоллом. Что это значит?

Мария пошла к воротам замка и стала ждать, когда они откроются. Она жалела, что не успела как следует причесаться и привести одежду в порядок. Без парика она чувствовала себя слишком похожей на обычную женщину, а не на королеву. Лишь парик делал прическу достаточно пышной и величественной.

Ворота со скрипом распахнулись, и четверо мужчин во главе с лордом Джеймсом вошли внутрь. Он сразу же увидел ее, но даже намек на улыбку не смягчил каменное выражение его лица. Вместо этого он отрывисто кивнул, словно марионетка на туго натянутых нитях.

– Ваша светлость, – произнес он.

– Добро пожаловать, ваша светлость, – произнес кто-то еще, но эти слова оказались адресованы Джеймсу, а не ей. До сих ей не приходилось слышать такого обращения к нему – так было принято обращаться к детям коронованных особ и высокопоставленным служителям церкви.

– Вы хорошо выглядите, – обратился он к Марии, глядя на нее, как маленький мальчик, внезапно обнаруживший змею на тропе.

– Вы тоже, – ответила она. – Должно быть, ваше пребывание на континенте было приятным, – ей не хотелось, чтобы ее слова прозвучали иронично, но так получилось. Ее поразило, каким энергичным и здоровым он выглядел. Он отсутствовал в Шотландии, пока творились здесь все эти ужасы, и это благотворно сказалось на нем.

Мортон, Атолл и Линдсей держались за его спиной, как будто опасаясь, что она может напасть на них. Они выглядели почти испуганными.

– Пойдемте, – сказала Мария. – Мне не терпится поговорить с вами, дорогой брат.

Она повернулась и повела его к башне, а потом поднялась по лестнице. К ее разочарованию, остальные лорды потянулись следом и встали в большой комнате рядом с Джеймсом. Она бросала ему красноречивые взгляды, но он не обращал на них внимания и не пытался отпустить своих спутников. Линдсей открыто ухмылялся, а Мортон просто был ей отвратителен. Она не могла заставить себя смотреть на них. Атолл сохранял непроницаемое выражение лица.

– Дорогая сестра, – Джеймс деликатно откашлялся. – Вижу, здесь о вас хорошо заботятся, – он обвел взглядом комнату.

– Хорошо заботятся? У меня нет почти никакой одежды, не говоря уже о королевских регалиях.

Джеймс смерил ее взглядом, по-прежнему без намека на улыбку и с особой неподвижностью, из-за которой он казался похожим на восковую фигуру.

– Я распоряжусь прислать одежду, – наконец произнес он. – Что касается королевских регалий, в этом больше нет необходимости.

– Если вы действительно утверждаете, что низложили меня, – при этих словах она сверкнула глазами в сторону Линдсея, – то нет никаких причин держать меня в заключении. Если меня заперли здесь как королеву, то я могу иметь королевские регалии и требовать, чтобы ко мне относились по-королевски. Нельзя иметь и то, и другое.

– Мы находимся в чрезвычайно щекотливом положении, – признал Джеймс. – Хотя вы отреклись от престола, некоторые суеверные люди могут неправильно истолковать это решение.

– Я уверена, что вы не принадлежите к их числу, как и ваша мать, и остальные члены вашей семьи.

Чем больше она говорила, тем больше он отдалялся от нее, пока ей не стало казаться, что он умер за границей и его заменили точной копией из итальянского мрамора, которая имела оттенок человеческой плоти и могла сойти за человека, если особо не приглядываться. Может быть, настоящий лорд Джеймс умер от лихорадки в Венеции, а эту хитроумную подделку отправили на север в Шотландию?

Лорд Джеймс. Мария попыталась точно вспомнить, каким он был в детстве. Неужели он мог смеяться, играть и петь? Когда эта беспощадная холодность овладела им и лишила его человеческой теплоты?

– Итак, мы уходим, – говорил он, когда из кухни явились служанки с ужином.

– Нет! – возразила она. – Пожалуйста, брат, поужинай со мной.

– Не могу. Я ужинаю с лордами в главном зале.

– Я помню, как ты прислуживал мне на коленях и держал салфетку, – тихо сказала она. – Ты не считал это ниже своего достоинства, а теперь ты не можешь даже посидеть со мной?

Джеймс повернулся к лордам.

– Могу я попросить разрешения остаться здесь? – спросил он. Лишь когда они кивнули, он позволил себе сесть.

Дверь закрылась. Лорды ушли. Мария слышала их тяжелые шаги на ступенях каменной лестницы. Теперь Джеймс мог говорить свободно.

– Итак? – его голос был холоднее, чем воды озера, серые глаза пристально смотрели на нее.

– Джеймс, – сказала она. – Почему ты так манерно говоришь со мной? Это не ты, а какой-то обманщик… если другой Джеймс до сих пор не был самозванцем.

– Как вы смеете говорить о самозванцах! – отрезал он и швырнул на пол свою шляпу. Его лицо мгновенно приобрело живое выражение взбешенного человека. – Вы, которая в совершенстве овладела искусством обмана! Вы, предававшая всех и каждого!

Ей было странно видеть его ярость.

– Дорогой Джеймс, – она прикоснулась к его руке, но он с отвращением отдернул ее.

– Вы хотели остаться наедине со мной, чтобы переманить меня на свою сторону. Вы переоцениваете силу своего обаяния. Я нечувствителен к этому, мадам! Когда-то вы были хорошенькой смешливой девочкой, ездили на пони и играли в прятки. Тогда я любил вас. Но Франция изменила вас: вы вернулись сюда погрязшей в искусстве лжи и обмана! Нокс оказался прав насчет вас. После первой аудиенции он сказал: «Если бы не ее гордый ум и надменные слова, я мог бы впасть в заблуждение, но в беседе с ней я увидел решимость и мастерство, каких не ожидал обнаружить в особе столь юного возраста». Однако я не понимал этого; я был слепым.

Мария была потрясена таким извращением истины.

– Нет, ты не был слепым, а только алчным. Пока ты был моим первым министром, ты мог бы ужиться даже с Калигулой. Ты всегда отличался честолюбием, Джеймс, и жаждал получить корону. Это я оказалась слепа!

«Придержи язык, – подумала она. – Так ты не сможешь расположить его к себе или завоевать его доверие. Он твоя единственная надежда обрести свободу».

– … с Джорджем, – говорил он.

– Что?

– Я сказал, что вы, как и раньше, проявили свой змеиный нрав. Вы попытались заставить моего младшего брата Джорджа влюбиться в вас, чтобы сбежать отсюда, и так распалили лорда Рутвена, что ему пришлось отказаться от службы!

– Что? Это он так сказал?

– Он ничего не сказал. Все было ясно по его виду и поведению.

– Позволь мне рассказать, что на самом деле произошло с благородным лордом Рутвеном!

– Я не буду слушать ваши выдумки! Несомненно, вы попытаетесь сделать из него распутного сатира и скажете, что сами оттолкнули его. Но ваши слова больше не имеют силы, особенно после того, как мы обнаружили письма.

– Не понимаю, – проговорила она.

– Письма, которые вы писали лорду Босуэллу. Из них явствует, что вы были любовниками и отправились в Глазго ради того, чтобы вернуть вашего мужа в Эдинбург, где Босуэлл мог бы убить его!

Джеймс повысил голос, расхаживая по комнате.

– Я буду с тобой откровенна, – сказала она. – Я действительно полюбила графа Босуэлла и отправилась в Глазго по личным причинам. Но Босуэлл не хотел, чтобы я ехала туда, и старался удержать меня от этого. Он не хотел, чтобы я находилась рядом с королем из-за его болезни. Однако я настояла на своем. И не в укор будет сказано, именно король привез меня в Кирк-о-Филд, где собирался расправиться со мной. Он сам выбрал это место, и порох подожгли по его приказу. Он погиб из-за собственного злого умысла, но это не доставило мне радости. Однако я не буду лгать, что хотела бы оказаться на его месте, как бы сильно другие ни желали этого.

– Вы обесчестили дом вашего отца, – заявил Джеймс, не обратив внимания на ее слова. – Ваши поступки после убийства покрыли позором вас саму, ваш трон и всю Шотландию. Честный человек стал бы расследовать убийство, а не скрывать его.

– Если бы я провела доскональное расследование, то многие лорды почувствовали бы себя неуютно, так как они были причастны к случившемуся. Мне известно о бонде, который они подписали ради убийства короля. Босуэлл показал его мне. Там стояло твое имя, а также имена Линдсея, Аргайла, Хантли и Мейтленда – всех лордов Тайного совета.

– Где бонд? – резко спросил Джеймс. – У Босуэлла?

– Босуэлл отдал его мне, когда мы расстались. Потом лорд Мортон порвал его.

– Ага, – Джеймс улыбнулся.

– Но виновники знают, кто они такие. И…

– И потому они находятся в опасности, пока вы живы, – хладнокровно продолжил Джеймс. – Поэтому они будут жаждать вашей смерти. Фактически они уже близки к исполнению своей цели.

Мария ахнула.

– Но я не допущу этого, – продолжал он. – Пока я остаюсь регентом, то могу сделать это условием моей службы. Если кто-то еще станет регентом… – он угрожающе замолчал.

– И что же, благородные лорды будут вечно слушаться тебя? Есть старая шотландская пословица: «Тот, кто хранит верность, когда она нужна, не будет хранить ее, когда в ней больше нет надобности». Я истинная дочь короля и помазанная королева, а ты его побочный сын. Если они восстали против меня…

– Мадам, я не повторю ваших ошибок!

– Нет, но ты совершишь собственные. А теперь люди все меньше склонны прощать чужие ошибки, словно придирчивая женщина, которая отвергает угощение, потому что считает его недостойным, хотя сначала довольствовалась обычной едой.

Джеймс выглядел обеспокоенным. Настало время донести до него свою мысль:

– Еще не слишком поздно. Все можно вернуть. Я многому научилась и больше не буду ошибаться. Вместе мы можем…

Он недоверчиво посмотрел на нее:

– Разве вы не понимаете? Люди требуют вашей смерти. Мы можем лишь сдерживать их рвение. Именно поэтому вы находитесь здесь, окруженная и защищенная водой. Я могу гарантировать вам жизнь, а не свободу. А если вы вернетесь на престол, то как быть с Босуэллом? Никто не потерпит его присутствия, но тем не менее вы не хотите расставаться с ним. Нет, надежды не осталось. Для вас все кончено.

– Джеймс! – она зарыдала и бросилась ему на грудь. – Мне еще не исполнилось двадцати пяти лет!

Он остался стоять в жесткой позе, опустив руки и не пытаясь обнять или утешить ее.

– Джеймс, что с Босуэллом? – спросила она в перерыве между всхлипываниями.

– Опять этот Босуэлл! – он оттолкнул ее. – Вы продолжаете жаждать яда, который убивает вас. Хорошо же – наверное, вам будет приятно узнать, что я послал флот в его логово на Оркнейских островах. Командующий получил полномочия провести суд на месте. Это значит, дорогая сестра, что Босуэлл будет осужден и казнен, как только его схватят. Потом они пришлют сюда его голову, руки и ноги, как уже сделали это с его приспешниками, которых удалось поймать. Далглиш, Хоури, Хэй и Хепберн украшают ворота Лейта, Хаддингтона и Джедбурга – вернее, определенные части их тел.

Она яростно посмотрела на него:

– Значит, им заткнули рот, прежде чем они смогли выступить с обвинениями против лордов. Полагаю, это и есть истинная причина для выездного суда над Босуэллом.

– Вы наконец обрели политическую дальновидность, – заметил он. – Жаль, что это произошло слишком поздно.

– Могу ли я напомнить слова твоего брата? Он сказал, что нельзя делить шкуру неубитого медведя.

Джеймс улыбнулся:

– Не знаю о медведях, но флагманский корабль Босуэлла называется «Пеликан», и мы заставим его отрыгнуть рыбу, которую он держит в мешке под клювом. Не беспокойтесь, дорогая сестра.