Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

XXVI

Пробудившись задолго до рассвета, я с особым удовольствием вдохнул свежий весенний воздух. Каждый час теперь казался драгоценным, редкостное благоухание пронизывало каждое мгновение дня. Щебетание птиц за окном было мелодичнее музыки, искусно исполняемой на виолах. Ах, как прекрасен мир! Скоро Екатерина станет моей женой, и я вновь обрету спутницу, с которой смогу наслаждаться чудесной полнотой жизни.

Тихо постанывая, на тюфяке за моей кроватью заворочался Калпепер. Протирая глаза и продолжая что-то бормотать, он сел. От него несло винным перегаром. Я осуждающе глянул на этого молодого здорового красавца, маявшегося похмельем. Какое надругательство над дарованной человеку жизнью! Он испортил чудесное утро, как чирей уродует девственные ланиты.

Я должен срочно увидеть Кромвеля, если хочу в ближайшем будущем осуществить мои радужные планы. И я послал за ним, хотя последнее время не баловал его своим вниманием. Он явился так быстро, что я готов был поверить словам молодого Генри Говарда о дьявольском сговоре; только Сатана способен перемещаться с такой стремительностью.

Чисто выбритый и бодрый, он всем своим видом изображал верного слугу.

– Ваша милость, вы вызывали меня? – спросил он с изящным поклоном, и лишь звенящий голос выдавал его страстное желание угодить мне.

– Дела на Континенте приходят в разлад, небеса над ним нахмурились, точно в серые мартовские дни, – начал я.

– Сир?

– У меня больше нет необходимости в союзе с герцогством Клеве! – резко заявил я. – Вы его устроили, вам его и расторгать.

– То есть…

По лицу его скользнула надменная улыбка.

– Леонардо да Винчи – сам! – разобрал арки и павильоны, воздвигнутые для коронации принцессы Екатерины. А он считается великим мастером, недаром же Франциск скупает все его картины и даже наброски! И однако Леонардо не гнушается уборкой грязи, оставшейся после его трудов. И теперь вам предстоит сделать то же самое!

– Сир? – На лице его отразилось мучительное замешательство. – Прошу вас, поясните, что вам угодно. Я не художник и не умею возводить арки, увенчанные херувимами. Не под силу мне и изображать мадонн в иноземных пейзажах.

– Да уж, мой пейзаж вы испоганили жуткой пародией на Святую Деву!

Он непонимающе взирал на меня. Каков актер!

– Я говорю о леди Анне Клевской! Мадонной… то есть, в сущности, матерью… ей никогда не бывать, а политических причин для брака далеко не достаточно. Франциск и Карл разошлись, как рассеиваются облака в марте, кроме того, береговая линия нашей обороны защитит меня лучше, чем союз с захудалым герцогством Клеве. С вашей стороны было ошибкой, ужасной ошибкой лишить меня возможности счастья. Так исправьте же то, что вы так умело испортили!

– Мне казалось… вы полюбили леди… королеву, – промямлил он.

– Я люблю и моих охотничьих собак, а в детстве обожал первую подаренную мне лютню. Но для брака такой любви мало!

Вместо того чтобы ответить смиренно, он начал расхаживать по кабинету – хотя я не давал ему разрешения! – и наконец с задумчивым видом взглянул на меня. (Он действовал так, словно действительно имел выбор – исполнить мой приказ или нет. Зачем он испытывал мое терпение?)

– На такую мысль вас, очевидно, навел Норфолк, – сухо произнес Кромвель, прищурив глаза. – Он хочет использовать вас в своих целях.

– Я не позволю этого никому! – взревел я.

Каков наглец!

– И меньше всего вам!

Он вздрогнул; а я подчеркнул:

– Да-да, вам! По всему королевству люди судачат о том, что именно вы используете меня. Ради своих тайных протестантских планов. Вот и докажите мне, что болтуны лгут. Разорвите оскорбительный союз с протестантами, который вы состряпали так основательно – хотя на поверку он не прочнее раскрашенного папье-маше одной из символических арок Леонардо. Сделайте это.

– Ваша милость…

Он заметно помрачнел.

– Поторопитесь. То, что построено, может быть разрушено!

Вызов он принял почти мгновенно.

– А какое положение будет у леди Анны?

Я раздраженно махнул рукой.

– Поместье… дворец… королевское обеспечение.

Так вот что беспокоило Кромвеля. Я задумался. К Анне я испытывал своеобразную привязанность. Можно сказать, полюбил ее, хотя и странной любовью.

– Она станет мне сестрой вместо моей любимой Марии, которая так рано покинула этот мир, – продолжил я. – Я буду содержать и баловать ее. Ведь у меня не осталось родных, – сказал я, удивляясь прихотливости собственных мыслей.

– Вам необходимо более определенно выразить ваше желание, – холодно заметил он.

Стерпев его наглость, я выдал распоряжение:

– Анна будет титуловаться «сестрой короля». Ей предоставят королевскую резиденцию… Мы с ней останемся друзьями.

– Высокое и почетное положение…

Он что, издевается надо мной? Я сурово глянул на него.

– Жаль, что с недавних пор я в этом сомневаюсь, – задумчиво закончил он.

– Ох, Крам! – рассмеявшись, воскликнул я.

Я уклонился от ответа. Пусть послушает, как я смеюсь, и остается при своих подозрениях. В глубине души я понимал, что Кромвель становится опасным, он сильно изменился с тех пор, как начал служить короне. Он больше не был полезен ни мне, ни Англии. И тому имелись свидетельства… свидетельства, которые он не мог скрыть: его очевидное сочувствие протестантам в Европе, странная терпимость к еретикам и реформаторам, нехарактерная для него небрежность соблюдения шести статей – «Кнута о шести ремнях», очевидные интриги ради союза с герцогством Клеве.

И все-таки, зная о грехах этого человека, я любил его и поэтому медлил с окончательным решением. Мне хотелось сохранить уравновешенность. И не хватало мужества довериться интуиции, чтобы сразу… покончить с Кромвелем. Убрать его из моего окружения. Всякий раз при встрече с ним я говорил себе: «Завтра… послезавтра я так и сделаю…» – и каждый раз он свободно покидал мой кабинет, облеченный прежней властью. Но скоро он лишится ее. Очень скоро…

Несомненно, я дал ему повод для опасений, а напуганный Кромвель был верным слугой. Он освободит меня от брака с Анной. Хорошо, что мне в голову пришло предложить ей иные, родственные отношения. Дело невиданное, конечно, так же как и наш брак. Однако если жизнь в Клеве действительно тосклива, то Анне наверняка не захочется возвращаться домой.

Давненько я не был так доволен. Прохаживаясь по кабинету, я размышлял о том, что же именно привело меня в столь чудесное расположение духа.

Само собой разумеется… Редкому человеку дарована возможность возродиться к новой жизни. Анна Клевская – лишь подобие Екатерины Арагонской, иностранная принцесса, я не мог быть ей мужем! Однако на сей раз, не тратя годы на получение папского разрешения, мне достаточно поручить Кромвелю узаконить наш развод, только и всего. Анна не будет взывать к чужеземным правителям и предъявлять на меня права. Она станет моей сестрой, и мы сохраним дружеские отношения.

Меня ждет Екатерина Говард! Она воплотила в себе достоинства Анны Болейн, еще не ставшей жестокой, бессердечной и порочной. Великое чудо (ибо непостижимы промыслы Божьи), что мне дали второй шанс.

* * *

В тот вечер, как обычно по четвергам, я собирался отужинать с королевой. Приятно, никуда не спеша, сидеть перед весело потрескивающим камином. Наша трапеза меня не разочаровала и на сей раз.

Анна нежно приветствовала меня на пороге гостиной и показала на столик у распахнутого окна, за которым уже сгущались летние сумерки. Туда же переместилось мое любимое уютное кресло с бархатными подушками.

– Новая игра? – спросил я.

Как же она полюбила игры!

– Ja! – просияв, подтвердила она по-немецки. – Она називаться «Фойна».

На игральной доске я увидел рисунок в виде воронкообразной фигуры – узкой на одном конце и широкой на другом. По краям ее расположились резные фигурки лошадей и человечков и разноцветные деревянные монетки.

– Объясните-ка мне правила.

– О, ja. Карашо. Надо отнимать богатство монастырей для новый мир, фсе запасы… шерсть, одежда, фсякие фещи, и патом менять их на деньги и купить за них шеловеков, то езть фоинов и… они фоейфать между себя.

Игра оказалась затейливой и сложной, в основе лежали источники доходов десяти стран и их политические цели. В зависимости от того, как использовались деньги, сражения могли заканчиваться по-разному.

Когда часы пробили полночь, Англия погрязла в войне с Францией, в то время как император бездействовал, наряду с Шотландией, а Папа благоденствовал, собирая земные богатства.

– Оставь все как есть! – предупредил я. – Мне хочется закончить нашу партию, узнать, каков будет итог.

– Я рада, что фам ошень понрафилась фоенная игра, – рассмеявшись, сказала Анна.

– Где вы нашли ее?

– Сама придумать.

– Сама? Вы сами придумали такую игру? – ошеломленно уточнил я.

Она настоящее сокровище! Математик, банкир, стратег. Ах, и почему только она родилась женщиной? Бедняга Уолси. Если бы он усвоил хоть треть того, в чем преуспела Анна!

– Бог одарил вас по-царски, милая. Жаль, что я не могу назначить вас канцлером казначейства… или военным министром.

– И пошему не могете? – любезно поинтересовалась она.

– Потому что вы королева, – ответил я.

«Правда, будете ею недолго, – подумал я. – А после развода – почему бы и нет?.. Увы, невозможно. Однако понадобится кем-то заменить Кромвеля… Нет, абсурд!»

– Доброй ночи, дорогая, – коротко сказал я, поцеловав ей руку и кивнув на прощание.

Я быстро возвращался по коридору в свои апартаменты, стараясь не поддаться собственному порыву. Казнь королевы встревожила бы англичан гораздо меньше, чем назначение ее министром финансов.

* * *

Через две недели Кромвель доложил мне, что устранил все препятствия для развода. «Причина» была найдена: ранняя помолвка Анны с герцогом Лотарингским. Но главным аргументом являлось отсутствие консумации.

– Отсутствие консумации или моя неспособность консумировать брак?! Выражайтесь яснее, Крам!

– Разумеется, последнее… более убедительно… – ответил он, пожав плечами. – Однако будет вполне уместно, если вы представите этот брак как политический союз, который предпочли не доводить до конца.

– По вашим словам, я ношу корону не на голове, а на своих половых органах.

Он окинул меня взглядом, будто говоря: «В вашем случае, сир, это возможно».

– Сначала вы ославили меня как рогоносца при разводе с Болейн, а теперь намерены осрамить как импотента! – проворчал я.

– Вы же сказали, что желаете получить свободу! Для этого надо всего-навсего сыграть несложную роль в смешной пьеске. К сожалению, другого предложить не могу.

Считался ли комедией развод с Нэн? Вряд ли. Она прелюбодействовала… любая ведьма заслуживала смертной казни, к тому же будучи изменницей…

– Королю не пристало забавлять публику, – сдержанно заявил я.

– Вы позабавите ее еще больше, сев на телегу с «ранней помолвкой». А если оседлаете «немощную» клячу, то наверняка завоюете поддержку и сочувствие любого мужчины в Англии. Строптивый петушок порой заставляет страдать каждого человека.

– Но я не каждый! У короля особое положение… на него возложена исключительная ответственность…

Большая ответственность во многих отношениях.

– Вы вправе были бы отказаться, если бы оставались бездетным, – возразил он, – или в случае невозможности иметь детей в дальнейшем. Вдруг вам попросту явился Святой Дух и возвестил, что не всякая женщина будет вам достойной женой? – добавил Кромвель.

В его устах избирательность моей слабости звучала как духовное мужество.

Я задумчиво хмыкнул. Боже, в чем вопрос? Я сделаю признание, и дело с концом. Надо мной посмеются день-другой, неделю-другую, зато я буду свободен и обвенчаюсь с Екатериной гораздо быстрее, чем закончится по-черепашьи медленное разбирательство дела о помолвке Анны с герцогом. О моя Кэтрин, вы увидите, как я люблю вас! Я готов пережить насмешки. Они ничего не значат для меня, ведь я смогу обладать вами на неделю, на день, на час раньше.

* * *

Анна получила распоряжение незамедлительно переехать в Ричмондский дворец – якобы из-за вспышки чумы в Лондоне. Ей сообщили, что я последую за ней в ближайшее время. После ее отъезда я спокойно выложил на письменный стол длинный брачный договор, дабы открыто изучать его тонкости в любое удобное время.

Теперь можно, отбросив осторожность, приглашать к себе Екатерину. Не отправиться ли с ней в Нонсач? Пусть она выберет обстановку для своих будущих покоев.

– Они еще не закончены, – сказал я ей, – их можно отделать исключительно по вашему вкусу.

Она смущенно рассмеялась.

– Я не представляю, как нужно обустраивать королевские апартаменты.

– Этот дворец, любовь моя, будет чертогом удовольствий. Он должен полностью удовлетворять нашим вкусам. Ничего подобного пока не существует… ибо нет на свете другой такой пары, как мы с вами.

– Ах, мои вкусы столь… неприхотливы, – произнесла она с божественно скромным видом.

– Но у вас же есть какие-то капризы и желания!

Обняв скромницу одной рукой, я привлек ее к себе.

Да, желания. Я знал, что они обуревают ее. Несмотря на ее изящные девичьи манеры, я невольно сознавал – чувствуя, как влажнели порой пухлые пальчики, или видя во время прогулки на ее платье между лопатками темные крылышки от пота, – что она страстное создание. Мне оставалось лишь разбудить ее страсть. И я разбужу, разбужу… Еще до того, как начнут забивать гусей на Михайлов день, клянусь Богом, я всколыхну глубины ее неистовой натуры, как штормовой ветер изменчивую морскую гладь.

– Да, есть. И надеюсь, ваше величество, что вы благосклонно и милостиво примете мои просьбы.

Она пригладила тесный лиф платья. Атлас собирался в блестящие складки вокруг ее грудей, подчеркивая их сладостную прелесть. О прохладная шелковая синева! Какие наслаждения ты скрываешь?

– Вы просите о милости? О нет, ее надо заслужить! – усмехнулся я.

Никакой милости до тех пор, пока я не засну блаженным сном на промокшем от страсти ложе. Никакой милости, пока порочный дневной свет не озарит наш брачный чертог. В тот непристойный день! С его беззастенчивым любопытством и благоприличным освидетельствованием.

– Приходите ко мне в опочивальню сегодня вечером, – жарко прошептал я ей на ухо.

– Нет-нет!

Она вздрогнула и попыталась отстраниться.

Ладно. Ее добродетель намерена выдержать любые удары, и ключ к ее замку предоставит мне только свадебный обряд. Пусть так и будет. Целомудрие превращало ее в старую скрягу с шотландского севера, у которой не допросишься даже снега зимой. Ладно, доиграем до конца сказку о спящей красавице.

– Что ж, всю одинокую ночь придется стонать от мучений любви, – с глубоким вздохом заметил я.

– Не хотелось бы мне быть мужчиной, – улыбнулась она.

«Женщины тоже стонут от желания, – подумал я. – Скоро, скоро вы сами все узнаете».

Но не открыл ей своих тайных мыслей.

– Спокойной ночи, дорогая, – сказал я, невольно прощаясь с ней так же, как с Анной.

А что еще я мог пожелать невинной деве?

* * *

Кромвелю я дал определенные указания.

– Вы подготовили документ, который следует отправить на подпись принцессе Клевской?

– Да, ваше величество. Следуя вашим желаниям, я постарался расписать здесь все по пунктам.

Он извлек свиток.

– Если бы тут содержалась истинная причина, то список был бы еще короче.

Этот документ пояснял затруднения… но достаточно ли они важны для завершения нашей игры? Я отложил бумагу.

– Есть еще один вопрос, ваше величество, – радостно заявил Кромвель. – Вопрос, касаемый денег.

Он пристально следил за мной, словно ожидал увидеть, как я пущу слюнки. Неужели все дело в его прозаичной алчности? Такое простое объяснение?

– Распуская монастыри, мы забыли об одном ордене. Рыцарском ордене иоаннитов.

Ах да. Воинствующий монашеский орден защитников Христа. Их изначальная миссия: защита паломников и немощных на пути в Иерусалим. Иоанниты сражались с неверными и понастроили странноприимных домов на всех дорогах в святые места. Никто прежде не делал этого, и их знания и умения оказались востребованными. Неудивительно, что орден стал влиятельным, а потом и богатым. Нынче он имел владения и по всей Европе. У иоаннитов было множество привилегий, и они слыли настоящими рыцарями, впрочем, в чистейшем смысле этого слова. Их процветание основывалось на стойкости духа, честности и сострадании.

– …доход в десять тысяч фунтов, – триумфально закончил Крам.

– Но кто займет их место?

– Никто. – Он криво усмехнулся. – В наши дни они больше не нужны.

– Отпала потребность в благотворительности и защите?

– От кого защищать пути в Иерусалим? Возможно, талантам иоаннитов найдется иное применение.

– Но разве им не нужно формальное объединение?

– Изначально понятие рыцарства не подразумевало формального объединения. Все, что требовалось для совершения добрых дел, – храбрость и милосердие. А в наше время это под силу любому дальновидному человеку.

Я тяжело вздохнул. Мне не хотелось соглашаться – признавая его правоту, я словно обрекал на смерть часть своей души.

– Я оставлю вам мои тезисы для изучения, – наконец сказал Кромвель, решительно положив бумагу на стопку обычных, требующих моего рассмотрения документов – они касались арендной платы в Кенте и поставок испанских вин из Аликанте.

После его ухода я внимательно перечитал первый пергамент. В нем лаконично и разумно излагались причины правовой несостоятельности нашего с Анной брака. Подчеркивались также особые привилегии, которые получит бывшая супруга, став «любимой сестрой короля». У нее будет беспрецедентное преимущество над всеми дамами Англии, за исключением королевы (чье имя не указывалось) и моих дочерей. Ей будет предоставлен щедрый годовой пансион в пять тысяч фунтов и две королевские резиденции – Ричмонд и Блетчингли.

Она, в свою очередь, просто подпишет соглашение, признав все его пункты. Затем Анна отправит письмо своему брату, предвосхищая любые сомнения, которые могут возникнуть у него в связи с «ущемлением ее чести». Ей следует заверить его в том, что ее достоинство не пострадало и они с королем Англии пришли к обоюдному согласию.

Соглашение сопровождала лаконичная ремарка Кромвеля: «Вашему королевскому величеству, безусловно, необходимо лично побеседовать по данному делу с членами суда и иностранными послами, а именно сообщить им следующее: „Вследствие внутреннего духовного убеждения в неугодности нашего союза Господу брак между мной и принцессой Клевской так и не завершился консумацией. Святой Дух, Дух истины и мудрости, во всей очевидности, ниспослал нам сие знание, и мы подчинились“».

Как точно, туманно и возвышенно. Но что, если возникнут вопросы? Должен ли король открыть свои сокровенные тайны перед народом? Что могут потребовать мои подданные и какие требования я обязан удовлетворить?

Нет, нельзя подписывать такое соглашение. Завтра утром надо будет еще раз обсудить все тонкости с Кромвелем.

XXVII

В ту ночь я не смог уснуть. Бродя по кабинету (чтобы не будить спокойно посапывающего в опочивальне Калпепера), я поглядывал в окно на освещенные покои Кромвеля. Ходили слухи, что он никогда не спит, и теперь я убедился в их справедливости. Я вышел во двор и направился к его апартаментам. Большие астрономические часы надвратной башни пробили трижды, когда я толчком распахнул входную дверь и очутился в первой приемной. Здесь было темно, но в дальнем помещении мерцал свет. Я двинулся туда, словно бабочка, летящая на огонь.

Из кабинета донесся шум, похоже, Кромвель услышал мои шаги.

– Кто там? – спросил он дрожащим, изменившимся почти до неузнаваемости голосом.

– Король.

Из-за двери донеслись спешные шаги, и на пороге появился облаченный в шелковый ночной халат Кромвель. Он уставился на меня безумным взором.

– Я увидел, что вы бодрствуете, – проворчал я, – и прикинул, что ночью нас некому подслушивать. Хотел поговорить насчет того «заявления», которое я, по вашему мнению, должен сделать.

– Конечно. – Его взгляд заметался по сторонам. – Да-да.

Он отступил, приглашая меня войти.

На письменном столе горели две свечи. Он представлял собой странное сооружение, поскольку столешницей служила изъятая из закрытого монастыря массивная дверь, положенная вместо тумб на две резные капители. Очевидно, Крам испытывал особую радость, попирая локтями прах поверженных врагов во время своих ночных бдений.

– Откуда вы привезли эти обломки? – поинтересовался я, чтобы просто выиграть время.

Мне хотелось слегка осмотреться в кабинете Крама и выяснить, что его окружает. Я желал наконец понять, что же представляет собой Томас Кромвель.

– Из обители Святой Марии, ваша милость. Первого распущенного нами монастыря.

Он с любовью взглянул на трофеи.

– Памятные ценности, – кивнув, заметил я.

В дальнем углу высилась стопка книг. Какого рода наукам они посвящены? Жаль, что ереси не нужен зримый реквизит католицизма. Никаких статуй, четок или Преждеосвященных Святых Даров. Один лишь злой умысел в душе.

– Да. – Он уже овладел собой и приготовился к любым вопросам. – Что так обеспокоило вашу милость?

– Соглашение, касаемое принцессы Клевской. Не пойму пока, почему мне не хочется его подписывать.

– Какие пункты задели ваши чувства? Я могу внести исправления…

– Сам не пойму, какие именно… Но что-то в нем меня беспокоит.

На самом деле совесть мою беспокоило решение развестись со славной женщиной, чья вина лишь в том, что она не возбуждает меня.

– Не лучше ли вовсе отказаться от этой затеи! – оживленно предложил он. – Возможно, уколы совести подскажут вам иной путь, более справедливый!

Кромвеля воодушевляла малейшая надежда на сохранение состряпанного им брака. Но шансов у него не было.

– Нет, развод – единственный выход. Нашему королевству необходимы настоящая королева и новые наследники, если будет на то воля Всевышнего. Тогда легче будет жить и Эдуарду, не придется одному нести бремя преемника королевской власти.

Кромвель, как и следовало, согласно кивнул; хотя, вероятно, задумался о том, не восстановит ли очередная королева на троне те связи, которые он стремился разорвать.

Неожиданно развернувшись, я быстро подошел к его столу, чтобы взглянуть на разложенные там бумаги. С виду все они казались вполне невинными. Но кто знает? Они могли быть и зашифрованы – насколько я знал, Кромвель изобрел какие-то шифры. Для сокрытия своих планов?

Потом я позволил себе хорошенько рассмотреть его кабинет. Но при таком тусклом освещении углы оставались темными. Прищурившись, я заметил возле одной стены стеллаж, заполненный сосудами странных форм. Подчиняясь внезапному порыву, я взял одну из свечей и направился туда. За мной с явной тревогой последовал Кромвель.

Да, там стояли разнообразные склянки, флаконы и шкатулочки. Среди них были, очевидно, и древние раритеты, о чем свидетельствовало источенное червями дерево.

– Что это за коллекция? – спросил я, взяв один из экспонатов – округлый сосуд с укрепленной на петлях крышкой.

Внутри оказалась какая-то мазь. Я принюхался. На меня пахнуло жуткой мерзостью, подобное зловоние исходит от разлагающейся плоти.

– Я спросил, что это за сосуды? – повторил я.

Как он смел медлить с ответом?

– Я… Простите, это лекарственные снадобья из монастырских лечебниц, – наконец выдавил Крам. – У вас в руках склянка с мазью, снимающей сердечные приступы… Вы помните, что случилось с Карью в пещере?..

Карью… М-да. К сожалению, его сердце перестало биться из-за его предательства, а не из-за болезни. Но мазь наверняка пригодилась бы другим больным!

– А сохранила ли она целительную силу?

– Вполне! Она спасла уже много жизней; монахи того аббатства славились лекарским искусством.

– Почему же тогда вы не поделились ими с нашими придворными лекарями?

– К чему прославлять монахов, которые изобрели столь полезные лекарства? Нет, я предпочитаю…

– Вы предпочитаете прятать эти средства у себя! Пусть люди умирают, лишь бы не возносили благодарности монахам!

– Но необходимо подорвать доверие к ним! – возразил он.

– Кому необходимо, Кромвель? – укоризненно спросил я.

Пробили часы на башне. Значит, я провел здесь полчаса. Сделав вид, что прислушиваюсь к их бою, я подошел к подоконнику, заваленному таинственными книгами.

– Как интересно, – пробормотал я, открывая оконную раму.

Выглянув во двор, я вполне естественно оперся левой рукой на подоконник, а правой…

– Боже, что это? – испуганно воскликнул я, свалив на пол темную груду фолиантов.

Сдавленно выругавшись, Крам рванулся ко мне, чтобы собрать книги. Вдруг из-под подоконника, фырча и шипя, выскочил взъерошенный кот. Черный. Животное уставилось на меня своими дьявольскими глазами, в них плясали красные отблески свечного пламени, но казалось, что зрачки излучают мистический огонь. От испуга меня прошиб холодный пот.

Тем не менее я заставил себя успокоиться и, взяв одну из книг, небрежно открыл ее.

Сочинения Томаса Мюнцера[114]114
  Немецкий священник, радикальный проповедник времен Реформации, призывавший к насильственному свержению феодального строя и установлению своего рода теократического «коммунизма».


[Закрыть], изданные Лютером. Мюнцер… этот анабаптистский бунтарь открыто выступал против королевской власти, а в 1524 году возглавил крестьянское восстание в Германии! Еретическая книга… одна из самых вредоносных.

Отбросив ее, я взял другую. Трактат Филиппа Меланхтона[115]115
  Немецкий гуманист, теолог и педагог, сподвижник Мартина Лютера. Составитель Аугсбургского исповедания.


[Закрыть], обвинявшего меня в замашках Нерона и желавшего, чтобы Господь надоумил какого-нибудь героя убить меня. Этот напечатанный в Цюрихе труд тайно привезли в Англию.

– Крам… – в ужасе прошептал я.

– Все это, ваша милость, изъято у известных еретиков и сохраняется до суда как свидетельство их преступлений, – спокойно и самодовольно пояснил он. – И ваша реакция со всей очевидностью подтверждает тяжесть вины этих грешников. Любой человек, владеющий такой мерзостью, должен быть объявлен еретиком. Разве вы не согласны?

– Вы держите их в своих покоях, Кромвель… – наконец сказал я. – Ваш кабинет уже пропитался скверной…

Попадались и не «еретические» труды вроде серьезных научных трактатов Цвингли, Кальвина и Лютера. В них содержались, однако, мятежные призывы одержимых дьяволом безумцев. Только тот, кто вынашивал тайные планы восстания, мог хранить у себя подобные руководства к действию.

– К сожалению, – пожав плечами, удрученно заявил он, – мне пришлось привезти эти книги сюда, дабы уберечь от воров. Вы даже не представляете, с какой ловкостью орудуют жаждущие добраться до них веронарушители! – Кромвель грустно усмехнулся. – Они готовы рискнуть всем, лишь бы уничтожить эти свидетельства обвинения. А человеку, пытающемуся спасти свою жизнь, придает силы сам дьявол.

«Не он ли подсказывает ему хитроумные ответы, – подумал я. – Сатана защищает своих должников».

Теперь я узнал все, что хотел. Мысленно я возблагодарил Христа за то, что Он явил эти знаки, открывшие мне глаза. Я пожелал Кромвелю спокойной ночи, но покинул его с тяжелым сердцем. Как же мне хотелось, чтобы на самом деле он оказался совсем другим человеком, ну почему, скажите на милость, самый талантливый из советников короля соблазнился ересью и жаждал установления порочной власти…

Несколько оставшихся до рассвета часов я пребывал в странной задумчивости, созерцая, как темнота опочивальни постепенно рассеивается и сменяется голубоватым туманом. Наконец из-за двери донеслись привычные утренние звуки: зевающие и потягивающиеся слуги принялись греть воду, чистить и раскладывать одежду, готовясь к ритуалу утреннего туалета.

Я спустил ноги с кровати, играя роль сонного человека, с трудом заставившего себя пошевелиться. Постанывая и ворча, я протер глаза и в ужасе глянул на руки. От них еще на редкость живо и мерзко пахло той самой изъятой из монастыря мазью.

– Воды! – крикнул я. – Воды!

На мой зов тут же явился камердинер с серебряным кувшином теплой благоухающей воды и круглым куском цветочного мыла. Мне так не терпелось избавиться от запаха Кромвелевой мстительности, что я, нарушив привычный порядок, немедленно погрузил руки в воду и стал неистово тереть их, даже не воспользовавшись маникюрными инструментами и губкой. Я снова и снова густо намыливал пальцы, и вскоре ароматная вода покрылась пеной, а кожу начало саднить. Зато теперь я чист! Потом я вытянул руки, чтобы слуга ополоснул их последний раз.

* * *

Заседание Тайного совета я назначил на десять утра. Мне не терпелось дать важные поручения, сделать унизительное «признание» и покончить с этим делом. К завтрашнему утру, продолжал ободрять я себя, закончатся все неприятности.

Ожидая прихода советников, я сидел в пустом зале. Выбранный мной сегодня наряд, темный, почти траурный, был вполне уместен. Ибо день ожидался нерадостный. Согласно моему решению, Брэндон и Уайетт отправятся с сообщением к Анне. Что до моих «интимных откровений»… Пришлось созвать Тайный совет, дабы придать делу официальный статус. Хорошо, что оно станет известно ограниченному кругу лиц.

Первым явился Уильям Педжет. Флегматичный, бесцветный, но безотказный, он служил в Совете секретарем. Кашлянув, он отвесил мне глубокий поклон и тихо прошел на свое место. Сейчас придут более солидные персоны.

Не прошло и трех минут, как прибыл Уильям Питри, одетый неброско, в тускло-серое платье. Следом за ним вошли Одли и Садлер. Пока они рассаживались по местам, я невольно подумал о стайках нахохлившихся воробьев и других несчастных мелких птах, которые теснятся на голых ветвях в декабре.

А вот и благородные старцы в ослепительно пышных и дорогих нарядах. Норфолк, древнейший пэр Англии, облачился в роскошный бархат, Суффолк предпочел золотую парчу. Даже Гардинер, епископ Уинчестера и глава церковных традиционалистов, и его прихлебатель Райотесли нацепили яркие богатые облачения.

Наконец все собрались и расселись, приготовившись обсудить насущные дела. Они знали, что повестка дня будет необычной, раз заседание Тайного совета посетил такой редкий гость, как король. Я встал.

– Мои верные советники и подданные, – произнес я, подчеркнув слова «верные» и «подданные». – Я пришел сюда, дабы поделиться с вами тайной сердечной заботой.

На меня устремились встревоженные взгляды.

– Итак. – Я достал из папки соглашение. – Добросовестно подписав брачный договор и обвенчавшись с самыми благими намерениями, ныне я пришел к выводу, что заключенный мной брак не может быть признан законным ни в глазах Господа, ни по людским меркам.

Лица советников точно окаменели. Хорошо.

– Оказалось, что леди Анна Клевская не располагала полнотой прав на такое супружество. В детстве ее обручили с ныне здравствующим герцогом Лотарингским. Это и стало несокрушимой преградой…

Теперь приступим к самой трудной части. Господи, как же мне не хотелось больше ничего говорить!

– Наши тела, в подтверждение сказанного, отказались соединиться. Мы сохранили целомудренные отношения, так и не познав друг друга.

Послышался сдавленный смешок графа Саутгемптона. Его примеру последовали и остальные. Чем больше они старались подавить неуместное веселье, тем меньше им удавалось сохранять подобающую случаю серьезность.