Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

XXXII

Я обсудил с Уильямом Хоббинсом, мастером дворцовых увеселений, какие праздники мы будем отмечать особо.

– Клянусь Граалем, у нас обширный выбор, – пробурчал он и тут же испуганно пояснил: – «Клянусь Граалем» заменяет теперь папские выражения вроде «Клянусь Мадонной».

С недавних пор последнее словосочетание стало использоваться как ругательство, но это никого не вводило в заблуждение. Может, наш мастер тайно сочувствует Риму? Уилл прав: прикинуться можно кем угодно.

– Нам надо выбрать те праздники, что предполагают большое скопление народа. Нынче к нам соберется, похоже, вся Англия. Вам известно, что даже глава клана Дональд, лорд Островов, присылает к нам племянника?

– Я слышал, что там они попивают кровь, – заметил Хоббинс – Они же, говорят, остались язычниками.

– Чепуха.

Я с нетерпением ждал знакомства с потомком древних гэлов и викингов. Мне еще не приходилось встречаться и дружески беседовать с настоящим горцем. Вдобавок он ненавидел моих недругов из шотландских низин. А враг моих врагов – мой друг. Прекрасная старая поговорка.

– Вот список возможных увеселений, – сказал мастер, раскручивая аккуратно исписанный пергамент.

С большим трудом мы составили перечень развлечений для пятнадцати сотен дам и кавалеров. Если наши планы провалятся, то гостей приберет к рукам дьявол.

* * *

Приглашенные начали съезжаться к середине декабря. Сперва они знакомились друг с другом и с таким интересом осматривали дворец, что вовсе не было надобности их развлекать. Число прибывших постоянно росло, и как-то раз, двадцатого декабря, я выглянул из окон королевских покоев и увидел, что задымили все каминные трубы Хэмптон-корта. Во внутреннем дворе дружным, почти солдатским строем поднимались вверх струйки печного дыма; незримое трубное воинство густо туманило небеса над боковыми дворами.

– Завтра начинаем, – проворковал я.

Прекрасная Екатерина привольно раскинулась на королевской кровати. Ее серебристая атласная ночная рубашка переливалась в отблесках пламени камина, где горели ароматные поленья.

– Королевское Рождество, – сонно произнесла она. – Что вы подарите мне?

Какое же она еще дитя! Но я не разочарую ее. Приготовленный ей подарок потрясет весь двор, все королевство.

– Терпение, моя милая.

Мне нравилось поддразнивать молодую женушку. Я старался приучать ее к терпению и в постели, заставляя ждать, и медлил сам ради того, чтобы доставить ей высшее наслаждение. Я возбуждал ее постепенно и мягко, искусно доводя до дрожи, трепета и полного изнеможения. Хотя она жаждала получить все удовольствия разом.

– Неужели вы не можете хотя бы намекнуть? – надув губки, спросила она.

– С удовольствием. Подарок связан с цветами.

Садоводство ее не интересовало, поэтому она прекратила вопросы.

– Завтра я устраиваю благородную охоту. Леди тоже приглашены. Вы поедете на арабском скакуне, присланном вам в качестве свадебного подарка рыцарями-госпитальерами.

Последнее отчаянное подношение в надежде на мою милость, перед тем как их цитадели закрыли в Англии. Мне не хотелось вспоминать об этом.

– На кого же мы будем охотиться?

– На вепря.

– В день святого Томаса? А вы не боитесь Дикой охоты?

Раздался треск поленьев, и пылающая щепка отскочила к каминной решетке.

– Это всего лишь легенда, – сказал я.

– Охота… в самый короткий день года… когда так быстро темнеет с каждым часом… – В ее голосе прозвучала искренняя озабоченность.

– А что может случиться в сумерках?

Может, у нее есть какие-то тайные сведения?

– Говорят, если в такую ночь пойти на церковное кладбище… то можно увидеть, как сам святой Томас выезжает на огненной колеснице. А потом он призовет всех умерших и сожженных Томасов, они восстанут из могил и последуют за ним к кладбищенскому распятию, и полыхнет оно страшным неземным огнем…

Екатерина проникновенно рассказывала старинную легенду, и ее лицо озарялось чарующим светом. У меня возникло ощущение, будто я обнимаю вещую пророчицу, Кассандру.

– …а иногда этот святой утаскивает заблудшего охотника с собой на призрачную охоту. Или один из восставших Томасов… Подумайте же, дорогой милорд, каких Томасов, ныне покойных, вы встречали в жизни… Они обретут власть…

Меня пронзил суеверный страх, такой острый и ледяной, как рапира, пролежавшая январскую ночь на морозе. Покойные Томасы в моей жизни: Уолси, Мор, Кромвель. Что, если они восстанут из могил и набросятся на меня? Смогут ли они завладеть моей душой, дабы свершить тайный суд в кладбищенском мраке? Дух Уолси, покинувший давно разложившиеся и усохшие останки; безголовый Мор, истерзанный праведным самобичеванием; Кромвель с еще кровоточащей шеей, кипящий жгучей ненавистью… Их грязные саваны едва различимы в туманной мгле, мертвые подступают, окружают меня, опрокидывают на землю и…

– Нет! – выпалил я.

И в тот же миг, словно подтверждая мои мысли, опять затрещал огонь.

– Это глупые байки простонародья, и я знать их не хочу.

– Калпепер сам видел, – прошептала она. – Он рассказывал мне…

– Его тоже зовут Томас. Да такие, как он, что хочешь придумают для завлечения красоток. Пыль в глаза пускают, дескать, мы храбрецы хоть куда! И как же он избавился от жуткой хватки костлявых пальцев?

Она обиженно отвернулась.

– Вы не верите мне. Прекрасно, тогда отправляйтесь завтра на эту охоту. Раз вы готовы посмеяться над святым и всеми прочими Томасами.

Боже! Только сейчас, вспоминая те события, я понял: именно Томас, живой, не покойник, посмеялся надо мной в тот день, пока я охотился, оставив дома прелестную даму. И поднялся он не из могилы, а прямо с тюфяка за моей кроватью… и умело заловил мою собственную жену. Я с пылом и страстью скакал по лесу, и она делала то же самое, только в королевской опочивальне. Так же, как я всадил копье в щетинистого кабана, он всадил свое копье в молодую королеву. Или они заранее назначили свидание, и, рассказывая о призрачных Томасах, она отчаянно пыталась избежать греха и сохранить остатки добродетели? Могло бы все кончиться иначе, если бы я проявил осторожность?

Наша охота оказалась удачной…

Копыта лошадей процокали по плитам дворцового двора. На волокушах тащили следом трех здоровенных оленей и одного могучего вепря. Из всех окон высунулись зрители, встречая нас ликующими криками. Рождественские празднества начались.

XXXIII

Воспоминания о тех двенадцати днях сливаются в волшебный красочный каскад музыки и веселья. Праздник продолжался со дня охоты на вепря и до заключительного карнавала. Повседневную одежду убрали в сундуки, обычную разухабистость сменили скрупулезно продуманные учтивые жесты, а скромность и бережливость попросту исчезли. Камины полыхали сутки напролет; огарки не успевали угаснуть, слуги надрывались, притаскивая из кладовых тяжеленные корзины со штабелями новых свеч; бочки эля вскрывались каждые два часа, и никто даже не пытался подсчитать, сколько мы выпили вина. Избранные менестрели с виолами, блокфлейтами и ребеками бродили по коридорам и галереям, играя в свое удовольствие или исполняя пожелания гостей. Мария, Елизавета и Эдуард попросили разрешения поиграть с музыкантами, и я с радостью дал согласие. Все мои дети любили музыку и обладали недурными способностями. Мария предпочитала французскую виолу и присоединилась к группе музыкантов, развлекавших гостей в Большом зале; Елизавета в костюме пажа играла на флейте с оркестром итальянцев; а малыш Эдуард, уже вполне освоивший барабан, аккомпанировал мальчикам-хористам.

* * *

Двадцать третьего декабря я вызвал эту троицу к себе для особого совещания. Для нашей встречи я выбрал небольшую приемную, укромное, обшитое дубовыми панелями помещение за верхней галереей.

Первой явилась Елизавета, причем пришла одна, без няни Эшли. Я похвалил ее: в простом коричневом костюмчике она напоминала юного менестреля, ее великолепные, зачесанные назад волосы скрывались под шапочкой. Жизнерадостный семилетний ребенок. Она захватила с собой перо и папку с бумагами. Следом пришла Мария, извинившись за легкое опоздание. Пухлого и розовощекого Эдуарда, облаченного в синий бархатный наряд, сопровождала няня. Ему уже шел четвертый год.

– Итак, прошу вас, присаживайтесь, – оживленно предложил я, испытывая необычайный прилив гордости при виде своих отпрысков. – Мне нужно узнать ваше мнение о тех играх, что мы собираемся устроить в канун Рождества.

Мария и Елизавета выглядели разочарованным. Неужели они ожидали, что я буду советоваться с ними о парламентских делах?

– Я больше не играю в игры, – еле слышно вымолвила Мария.

– А вот и нет, – возразила Елизавета. – Вы любите играть в карты и заключать пари.

Пари? Мария стала азартным игроком? А я даже не догадывался.

– Только она вечно проигрывает, – продолжила Елизавета, – и берет у меня в долг.

– Больше ничего не одолжу у вас, – бросив хмурый взгляд на сестру, проворчала Мария. – Вот только верну деньги…

– До Рождества уж точно не вернете, иначе вам пришлось бы удерживаться от игр все праздники, а ведь к нам со всего королевства съехалось множество азартных игроков. Наверняка вы не способны на такую жертву, – весело предсказала Елизавета.

Мария пожала плечами, не удостоив ее ответом.

– Так значит, вы любите рисковать? – поддразнил я старшую дочь. – Кто бы мог подумать, глядя на ваши унылые наряды. Мария, ради меня и Рождества Христова, откажитесь хотя бы на праздники от фиолетовых и черных платьев. В них вы похожи на старую деву.

Мария обиженно поджала губы, а Елизавета стрельнула глазами в мою сторону. Я не догадывался, как болезненно Мария переживала свое незамужнее положение, она очень боялась, что никогда не выйдет замуж. Ей уже исполнилось двадцать четыре года, ее считали незаконнорожденной. Никто из протестантских или католических принцев других государств не захочет жениться на ней, пока Екатерину Арагонскую не признают вновь моей супругой. Вероятно, мне следует устроить брак дочери с одним из английских пэров. Да, надо позаботиться о ней.

– Я закажу для вас алое платье, – пообещал я. – Сегодня с вас снимет мерки швея, и за ночь она успеет его сшить… Да, в канун Рождества вы будете в алом наряде.

Она скривила губы. Честно говоря, по-моему, Мария не умела улыбаться. Она не была дурнушкой, но ее манера держаться отпугивала кавалеров. Я вздохнул. Матушка ее обладала большей соблазнительностью и женственностью, по крайней мере в двадцать четыре года. В кого же превратится Мария годам к пятидесяти?

– А какие игры, отец, вы предлагаете для дворцовых праздников? – радостно спросила Елизавета.

– Настольные игры, скажем игра в кости, привлекут далеко не всех гостей. И для остальных – для тех, кто хочет порезвиться, – нам придется подыскать иные забавы.

Делая вид, что перебираю в уме развлечения, я оценивал младшую дочь. Не красавица. Умна. Но настолько, чтобы скрывать это. В ней есть притягательная сила. Она пробуждает интерес. Так же как… ее мать. Те же проницательные, оценивающие глаза. Легкие проворные пальцы.

– Игры для всех желающих, – продолжил я, – без денег. В них может играть большое число людей, кто угодно – дамы и кавалеры, мальчики и девочки, которые просто хотят повеселиться и похвастаться своими лучшими нарядами. Нравится ли вам игра в жмурки?

– Ах, ну конечно, – сказала девочка. – А еще мне нравится «Пчелка». Никому не хочется быть ужаленным или пойманным и узнанным, как в жмурках.

– И мне! И мне! – воскликнул Эдуард, захлопав в ладоши.

– Сможет ли он играть? – спросил я.

– Играть может кто угодно, – заверила она меня. – Даже немощный старичок вроде сэра Энтони Броуна. Или Брэндона.

Брэндон? Старичок? Ему уже за пятьдесят. М-да, староват.

– Или мой дядюшка Норфолк. И даже… – прыснула она от смеха, – моя двоюродная бабушка, герцогиня Норфолк!

– Эта старая карга? – усмехнувшись, бросила Мария. – Хотелось бы поглядеть, как она прижмет к стенке своего бывшего муженька. Да она поколотит его, как два года назад его полюбовницу!

– Нет, скорей уж он прижмет ее, и она опять умоется кровью.

Откуда, интересно, они разузнали о Норфолке и его любовном треугольнике?

– Нам нужны и другие игры, – церемонно произнес я. – Как вы относитесь к «Туфле по кругу»?[122]122
  Для игры «Туфля по кругу» игроки усаживаются на полу в круг, ведущий – в центре. Туфелька незаметно для ведущего передается по кругу, а тот должен угадать, у кого она находится в данный момент.


[Закрыть]

Эту игру я запомнил с первого своего Рождества.

– Детская забава! – со смехом воскликнула Елизавета.

– В Рождество мы все дети.

– Послушные и воспитанные дети, – ворчливо добавила она. – Такие не показывают, что их расстроил проигрыш; им позволено играть допоздна, они могут веселиться целую ночь вместе со взрослыми, и никто не станет ругать их за то, что они без конца тащат в рот пирожные и сласти. И эти дети никогда, никогда не дерутся… зачем же драться, когда все дозволено?

Она говорила, точно старушка, предающаяся сладким воспоминаниям.

– Я люблю детей, – с тоской сказала Мария и ласково взъерошила волосы Эдуарда.

Он сердито оттолкнул ее руку.

Послышался осторожный стук в дверь. В комнату со смущенным видом вошел секретарь Тайного совета Питри.

– Прибыл лорд Западных островов, – сообщил он, – и его свита вызывает… э-э… некоторое беспокойство.

Я устало поднялся из-за стола. И вдруг почувствовал покалывание, легкий жар в левом бедре. Нет, только не это! Не надо больше ножных болячек! Язва исцелилась, ее больше нет! Она появилась от колдовского зелья, но его действие давно закончилось…

Да. Мне показалось. Я вздохнул от облегчения. Словно теплый медовый ливень пролился на сердце. На самом деле, я не готов опять терпеть эту муку.

– Я вынужден покинуть вас, – сказал я детям. – Вы же понимаете, что у меня еще полно дел. И примите мою благодарность за ваши советы.

Мария кивнула, поджав губы: такой вид обычно принимала Екатерина, когда ей что-то не нравилось, особенно в последние годы. А Елизавете уже давно не терпелось убежать из кабинета. Как и мне самому в юности. Пожалуй, больше всего подкупало меня в Уолси то… что он, став моим доверенным лицом, отсиживал за меня на любых занудных заседаниях.

XXXIV

Святки начались с торжественной полуночной службы, проведенной для моих приближенных в дворцовой церкви. Такого ослепительного великолепия, такой точности в каждой мелочи обряда, в каждом жесте священника наверняка не видели даже в Ватикане. Глядя, как поднимается к своду, синему с позолотой, дымок ладана, я торжествующе подумал о тщетных попытках тех, кто пытался приписать мне крайние реформаторские идеи. Можно отказаться от папской власти, но сохранить приверженность традициям. Немало авантюристов объявляли меня протестантом того или иного рода, согласно их собственным предпочтениям. Какая глупость! Впрочем, я сам клеймил позором разные сборища единомышленников, не позволяя им использовать меня.

Рождественские праздники удались на славу. Придуманные нами забавы и игры привлекли внимание и порадовали гостей. Екатерина пребывала в полном восторге, видимо забыв о недавней потере.

* * *

Много лет я не танцевал на придворных балах. Со времен Черной Нэн… Но настала пора вспомнить былое искусство, ведь я восстановил многие другие навыки. Итак, я буду танцевать на балу в Девятую святочную ночь, именно на это время мы назначили первый большой карнавал с участием множества иноземных музыкантов. На досуге я репетировал в своих покоях, оживляя в памяти старые и осваивая новые танцы.

О! Как же мне не хватало танцев в эти ужасные унылые годы, я тосковал по любимому занятию настолько сильно, что запрещал себе думать о них. Казалось, с танцами покончено навсегда.

И вот чудо! Все вернулось вновь, с первым же изящным поворотом в гальярде. Ее называют «возмутительной пляской», но молодежи она нравится…

Моя нога вела себя сносно, хотя последние две недели порой я чувствовал зловещее покалывание. Что оно означало? Возможно, ничего страшного. Я предпочел не обращать на это внимания.

* * *

Из Большого зала вынесли всю мебель, подготовив его к балу, и уже заняли свои места все мои лучшие музыканты с духовыми деревянными инструментами – рекодерами, крумхорнами и гобоями, и струнными – виолами, лютнями и арфами. Я велел начинать с простых и известных всем мелодий, чтобы каждый мог присоединиться к танцующим, а потом постепенно перейти к более затейливым новым пляскам. Сам я решил воздержаться от участия до сальтареллы, исполняемой ближе к концу бала. Мой выход изумит общество, как когда-то, в дни далекой молодости…

Я непринужденно беседовал с гостями, подходил то к одному священнику, то к другому, притворяясь, что ничего большего мне не нужно, старательно изображал почтенного пожилого короля, который руководит общим весельем и вовсе не спешит расстаться с тяжелой парадной мантией.

Рондо закончилось.

– Браво, браво! – воскликнул я, одобрительно кивнув, и хлопнул в ладоши.

Следующий танец будет мой. Расстегнув плащ, я бросил его на спинку кресла. Продолжая для видимости веселый разговор, я, незаметно приподнимаясь на носки, начал разминать икры и пальцы ног.

Музыкальное вступление… Я сделал первый шаг, резко выставив вперед ногу. И вдруг – как гром среди ясного неба – мое бедро прошила мучительная боль. Я оцепенел, пораженный ужасным приступом.

Ансамбль продолжал играть. Никто не узнает, что я пропустил момент моего вступления. В полнейшем смятении и неистовстве я принялся массировать ногу – проклятую предательницу! С каждым прикосновением я ощущал, как из бедра выделяется жидкость. С чего вдруг моя нога уподобилась мокрой губке? Болезнетворной губке! На мне были черные рейтузы, и на их атласной поверхности не проступило никаких пятен. Отлично. Проговаривая мысленно эти слова, я вдруг испытал обжигающую, неведомую мне доселе ненависть. Терзающая болезнь подкралась ко мне незаметно, словно коварный враг! Она столь же вероломна, как Анна Болейн, как кардинал Поль или герцог Бекингем. Ее, как и этих нечестивцев, послал Сатана, желая уничтожить меня. Но происки ее значительно опаснее: язва будет атаковать меня изнутри, незаметно разрушая мое тело.

И несмотря ни на что, я буду танцевать. Музыканты вновь заиграли начальные такты, и я решительно выскочил в танцевальный круг. Приземлившись на больную ногу, я почувствовал резкую боль, словно в бедро мне загнали раскаленный гвоздь. Придворные почтительно расступились, освобождая мне место и желая поглядеть, как пляшет король.

А сплясать он хотел. И славно сплясал. Я кружился и прыгал с грацией молодого оленя, идеально исполняя каждое движение гальярды, с привычной точностью, обычно приписываемой часам и искусным фехтовальщикам. Этот затейливый танец требовал изящества, ловкости и быстроты колибри. И я не подкачал.

После вступительных тактов меня охватило безумное, дикое удовольствие, порожденное сопротивлением терзающей меня муке. Словно я участвовал в своеобразном гладиаторском поединке и, вооруженный сетью и трезубцем, издевался над болью, заманивая ее в ловушку.

Мелодия закончилась, и в тот же миг меня обступили восхищенные моим искусством дамы и кавалеры. Они изумленно взирали на меня. О да, я поразил их. Лет десять тому назад придворные еще могли видеть, как лихо я отплясывал, но многие из них уже отошли в мир иной.

– Танцы подобны рыцарским состязаниям и охоте! – воскликнул Генри Говард. – И сегодня нам повезло увидеть настоящего победителя.

– В будущем столь сложные танцы – с высокими прыжками, изящными позами – будут исполнять воспитанники постоянных трупп, искусные танцоры в особых туфлях, – заявил Уайетт. – Но вряд ли нынче найдется десяток мужчин, способных сравниться с вами… по крайней мере, в Англии, ваше величество, таких не сыщешь, – сказал он с грубоватой откровенностью.

Я привык к лести и научился распознавать ее воркование. А он говорил честно, искренне восхищаясь мной.

Но болезненную течь неизбежно скоро заметят. Ступни моих ног уже ощущали липкую влагу, просочившуюся в танцевальные туфли. Значит, выделяющаяся жидкость сбегает вниз под рейтузами. Я должен удалиться, и как можно скорее.

– Мне придется, однако, покинуть вас и уединиться в моих покоях, – игриво подмигнув, заявил я. – Там меня ждет награда! – Я призывно махнул рукой Екатерине, которая любезничала с Калпепером.

«Ради бога, пойдем со мной, помоги мне сыграть эту сценку», – хотелось мне сказать. Но наши желания редко совпадают с возможностями, а я не мог допустить, чтобы кто-нибудь – и особенно моя супруга – заподозрил, какую «комедию» я тут разыгрываю. Именно ради молодой жены я взялся за эту трудную роль. И теперь ей придется пойти со мной, дабы сохранить мой героический образ. Но Екатерина останется за дверями моей укромной кельи.

Улыбаясь, мы отвесили гостям прощальный поклон. И величественно направились в сторону королевских покоев, где я получу помощь сведущего лекаря.

– Идемте же, Екатерина, – сказал я, сжимая ее руку.

Она противилась. Ей не хотелось уходить.

– Делайте, что я говорю, – пробормотал я, увлекая ее за собой.

С каждым шагом я все больше ненавидел самого себя, мысленно нагромождая безумную гору обвинений: на вершине покоилась коварная нога, а под ней корчились угождающая ей гордость и жалкая беспомощность, вынуждавшая меня использовать жену для прикрытия собственной слабости.

Как только мы оказались в апартаментах, я велел Екатерине отдохнуть в гостиной. Ее разозлило столь безапелляционное распоряжение, и я прикрикнул на нее и потребовал подчинения. У меня не было времени на объяснения или выбор мягких выражений. Еще мгновение – и она могла бы увидеть, как мерзкая сукровица изливается из моих туфель.

– Я сказал, что вы останетесь здесь и спокойно посидите!

– И из-за такой ерунды вы заставили меня уйти с бала и бросить молодых кавалеров! И я должна вас слушаться, будто не в меру расшалившийся ребенок строгого отца!

Поистине, сам Сатана искушает меня. Слова ее пронзали мое сердце, словно копья: молодые кавалеры… отец… Я отвлек ее от детских игр…

– Молчать! – прогремел я, испепеляя ее взглядом.

Развернувшись, я решительно удалился. Не оставил ли я мокрых следов на полированном полу?

Оказавшись в полном уединении – в моем убежище, самой маленькой комнате королевских покоев, в которую нельзя было входить без моего разрешения, – я плюхнулся на скамью и пристроил больную ногу на подушку. Когда зловредная конечность приняла горизонтальное положение, жидкость начала капать с середины икры. На полу скапливалась лужица отвратительного желтоватого цвета.

Наконец явился доктор Баттс, его вытянутое лицо напоминало морду горгульи, да и цвет его был серым, как камень. Удрученно покачав головой, Баттс извлек из сумки серебряные ножницы и разрезал мои рейтузы. Постепенно и осторожно он отогнул кусок ткани, словно, как и я, боялся увидеть то, что под ним скрывается.

На ноге краснело обширное пятно, сама плоть, казалось, рассердилась и побагровела от оскорбления. А в самой его середине темнела крохотная язвочка.

– Какая маленькая, – удивленно пробормотал я.

– М-да, – задумчиво произнес доктор, прощупывая болезненно пульсирующую припухлость. – Однако зараза уже раскинула свои щупальца. И краснота показывает нам пораженный участок. С ним происходят губительные изменения. – Он медленно обвел пальцем границу пятна. – Все, что внутри этой зоны, – зона атаки. Здесь сосредоточился очаг болезни, и ваш организм пытается совладать с ним.

– Но что это за дрянь? Что могло вызвать воспаление?

– Увы, не знаю, – сказал он, покачав головой.

– Но вы должны узнать! Кто, кроме врача, способен выявить причину заболевания? Вы сталкивались раньше с подобными явлениями?

– Разумеется, с поражениями кожного покрова. Но у вас, ваше величество, сложный случай. Внезапное воспаление кожи, похоже, вызвано внутренним недугом, развивающимся по своим тайным законам. Очевидно, болезнь может годами находиться в дремотном состоянии, а потом вдруг пробудиться.

– Но почему? Отчего открывается язва?

О боже, мне необходимо узнать болезнетворный источник.

– Подобные симптомы типичны для людей со слабыми венами. Кровь, как вы знаете, циркулирует в теле по разветвленной системе узких сосудов. Если их стенки истончаются, то они могут разорваться и в этих местах образуются гнойные язвы. Их можно залечить, но они будут назревать снова и снова, ибо внутренняя слабость существует по-прежнему.

– Но откуда у меня это взялось?

– Стенки сосудов обладают рядом врожденных свойств. Понимаете, ваше величество, известно, что человек наследует свою конституцию от предков. Простите, слабость рода Тюдоров – сейчас это кажется вполне очевидным – обычно проявлялась в легких. В могилу многих ваших родственников свело поражение дыхательных органов. Как говорится, крепость цепочки зависит от самого хрупкого звена. Линии рода Тюдоров уже не раз прерывались из-за чахотки: принц Артур, покойный король – ваш отец, Генри Фицрой – ваш родной сын. Но болезнь, которая должна была поразить ваши легкие, по милости Господней перешла на ноги. И дабы вас не постигла преждевременная кончина, вам просто придется сдерживать свои порывы и отдыхать в кресле, глядя, как другие танцуют. Так что возблагодарим Господа, ибо Он оберегает вас!

Я глянул на воспаленную ногу и содрогнулся, представив, как эта зараза охватывает мои легкие.

– Неужели вы не способны исцелить меня?

– У меня есть новая целебная мазь, – сказал Баттс, – составленная из алхимических металлов. Но она не поможет, если вы будете напрягать ногу. Для излечения она должна находиться в полном покое. Вам, ваше величество, показан постельный режим.

– И тогда все узнают! – вскричал я. – Нет, я не могу сейчас в разгар праздников валяться в кровати! Вы должны придумать средства, которые позволят мне остаться на ногах.

– Но если мы наложим повязку, она тоже будет заметна, – возразил он. – Увы, держать ваше недомогание под секретом не удастся, и вы будете лишь попусту раздражаться из-за этой язвы.

– Я скрою повязку под камзолами и плащами. Осталось три дня до окончания Святок, до празднования Двенадцатой ночи. Всего несколько дней! Думаю, вам не составит труда ежедневно, по утрам и по вечерам, перевязывать мне ногу, накладывая вашу целебную мазь.

Доктор глянул на меня с явным неодобрением.

– Это совсем не то, что я мог бы порекомендовать в интересах скорейшего исцеления, – непреклонно заявил он.

– Но разве нет ничего поважнее? Из-за дрянной болячки поступиться собственными нуждами? Интересами Англии? Никто не должен узнать, что короля поразил коварный недуг! Некоторых такое известие откровенно порадует… и пойдут разговоры о Божьей каре.

– Ну ладно, – уступил он. – Но повязку мы будем накладывать неукоснительно.

Доктор выложил на подоконник свои инструменты и бинты. Для начала, взяв какую-то губку, он приложил ее к открывшейся ранке. В первый момент меня обожгла боль, но постепенно она притупилась, и нога онемела.

– Жжение порождено очищающим действием спиртовой жидкости, – пояснил Баттс, – а онемение вызвано соком мандрагоры.

Мандрагора. Это ядовитое растение кричит, когда его вырывают из земли, а корень по форме напоминает человеческие ноги и мужские pudenda[123]123
  Половые органы (лат.).


[Закрыть]. Поэтому он одурманивает мозг и вызывает онемение плоти…

– Воздействие этого средства наверняка связано с ведьмами и самим дьяволом. Но порой можно обратить вредные свойства к собственной выгоде – так, из мандрагоры изготавливают снотворные и болеутоляющие снадобья.

Ранка онемела не полностью, но боль в ноге поутихла. О блаженство!

– Теперь воспользуемся целительным и успокаивающим бальзамом. Это козий жир, смешанный с жемчужным порошком и кипящим свинцом.

Врач наложил мазь на болячку, словно меренгу на фруктовое пирожное.

– Вот так, – заключил он, удовлетворенно взглянув на результат мастерски проведенной процедуры.

– Боль утихла.

– Отлично. Теперь вы можете одеться и покинуть покои, однако повязка замедлит процесс исцеления. Постарайтесь больше времени проводить в постели, чтобы нога оставалась не забинтованной. А сегодня вечером вам ни в коем случае нельзя больше ходить.

Вскоре меня уложили в кровать, пристроив больную ногу на подушки, и накрыли толстыми меховыми одеялами. В камине потрескивали, шипели и вздыхали яблоневые и вишневые поленья, в воздухе витали чарующе приятные ароматы.

– Выпейте это, чтобы лучше спать, – сказал доктор Баттс, протягивая мне серебряную чашечку с зеленым сиропом.

По запаху он напоминал целебный бальзам. Сперва рот обожгло, но вскоре последовало блаженное умиротворение. Благодаря магии этого средства я почувствовал себя счастливым как никогда.

– С помощью бальзама вы не будете страдать в течение дней, оставшихся до Двенадцатой ночи. Попадая в желудок и передаваясь в кровеносные сосуды, он подавляет боль. Но принимайте его не больше чем по половинке этой чашечки. И не чаще трех раз в день.

– Ладно, хорошо, – пробормотал я.

Баттс поставил флакон на каминную полку. Его содержимое вспыхивало в отблесках огня драгоценным жидким изумрудом.

– Екатерина… королева… Скажите ей, что я уплываю в иной мир, мир блаженного безделья и бесчувствия…

Бедняжка… она ведь дожидается меня в гостиной…

Но, отправившись выполнять мое поручение, доктор не обнаружил в покоях моей жены. Она самовольно покинула их и исчезла неизвестно где.

* * *

Сироп подействовал быстро, и я провалился в глубокий беспробудный сон до самого утра. Проснувшись, я увидел, что солнце давно встало. За окнами синело чистое небо, по полу тянулись полосы золотого света. О вчерашней напасти я вспомнил, лишь спустив ноги с кровати. Резкая боль опрокинула меня обратно на подушки, словно свалившаяся сверху дубовая балка. Значит, мой враг тоже проснулся и изготовился к бою. Ладно же, посмотрим, кто кого! Я вызвал доктора Баттса. Он пришел, наложил мне на ногу дневную повязку и выдал полчашечки сиропа. Потом я пригласил управляющего гардеробом, и мы с ним выбрали наряд, украшенный изысканными драгоценностями, дабы все внимание окружающих сосредоточилось на моем торсе, а не на нижних конечностях.

Такова будет моя стратегия на ближайшие три дня. Маскировка недомогания. Подавление внутренней боли. Использование одежды как союзника в сражении с коварной болезнью.

* * *

Екатерине я разрешил развлекаться с друзьями. Именно от нее мне больше всего хотелось скрыть собственную слабость. Избавленная от необходимости сидеть рядом со мной, она не ограничилась разговорами с придворными франтами, поэтами и своими родственниками из Говардов, но также познакомилась с отпрысками шотландских и ирландских вождей. Согласно общему мнению, этим юношам следовало временно остаться на придворной службе, дабы приобщиться к культуре и получить «приличное воспитание». А его им определенно не хватало. Громадный шотландский князек, чье лицо обильно усыпали веснушки, довольно дико смотрелся в многокрасочных шерстяных одеждах. Над его детородными органами игриво болталась отделанная мехом мошна. У ирландского принца была светлая, оттенка слоновой кости, кожа, а черты отличались женственной, извращенной красотой. Он умел играть на дикарского вида арфе, каковую решительно не хотел выпускать из рук. Впрочем, этот парень не умел танцевать, понятия не имел, как вести себя с иностранными послами или развлекать дам шутливой светской беседой.