Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

– Мой отец! – Неоптолем расхохотался. – У моего отца было одно правило – побеждать, поражать врага, покрывая себя славой.

Нет славы в том, чтобы поразить врага, который слаб и немощен, – посмотрел ему в глаза Приам.

– Враг есть враг. Ядовитые змеи часто бывают маленькими и кажутся безобидными.

– Люди – не змеи.

– Конечно, не змеи. Люди хуже. Змеи убивают только по необходимости, когда вынуждены защищаться, а люди?

Приам высоко поднял голову, распрямился в полный рост, и я узнала прежнего Приама.

Так обрати свой взор на себя. Разве ты не ставишь меня перед необходимостью защищаться? Пощади мою семью, жену и детей.

– Помолитесь своим богам на прощание! – снова рассмеялся Неоптолем.

Тут один из сыновей Приама выскочил вперед с криком:

– Умри, подлый грек!

Его голос был даже выше, чем голос Неоптолема. Это был Полит, самый младший из сыновей Приама после Полидора. Неоптолем пронзил его копьем, и тот упал. Два почти что ребенка, и один убивает другого. Хрипя, Приам метнул в Неоптолема копье, которое не причинило тому никакого вреда. Неоптолем схватил Приама одной рукой, а другой снова выхватил меч.

– Прощай, старик! – произнес Неоптолем, кривляясь и изображая печаль, потом поднял меч и снес голову Приама. Она покатилась с плеч, а тело рухнуло на ступени алтаря. Расширенные от ужаса глаза на мертвой голове смотрели, как обагряется кровью алтарь Зевса.

Гекуба бросилась на Неоптолема, пытаясь выцарапать ему глаза, но у нее сил было еще меньше, чем у Приама, и Неоптолем легко отбросил ее в сторону. Она ударилась головой об угол алтаря и распростерлась рядом с мужем. Поликсена опустилась на колени и охватила руками мать с отцом. Неоптолем наклонился, за волосы поднял ее.

– Забыл, как тебя зовут, – сказал он. – У старого Приама было столько детей. Сам-то он помнил ваши имена? Что проку иметь пятьдесят сыновей, если ни один из них не сравнится славой с единственным сыном Пелея, моим отцом, и со мной, единственным сыном своего отца? Наша слава переживет века!

– Низкий убийца! – воскликнула Поликсена. – Никто не вспомнит твоего имени, и произносить его погнушаются люди. Даже мое имя будут помнить дольше, чем твое.

– Посмотрим, посмотрим! – Неоптолем оскалился, как череп. – Отведи ее на корабль, – приказал он своему спутнику.

Тело Полита лежало в луже крови, с ней смешивалась кровь Приама, бившая из артерии. Кровь отца и сына снова соединилась в одну.

Я боялась шелохнуться. Помочь Гекубе и ее дочерям я смогу только после ухода Неоптолема. Если же он заметит меня, то отправит на корабль. Листья дерева, за которым я притаилась, задрожали. Будь не так темно, а Неоптолем не так возбужден, он бы обнаружил меня. Скорчившись в три погибели, я молилась, чтобы он ушел.

В эту минуту я почувствовала прикосновение к своему плечу. Все пропало! Меня нашли. Но прикосновение было до странности невесомым. Я подняла глаза и увидела смутную фигуру неясных очертаний.

– Дитя мое, – шепнул голос мне в самое ухо. – Ты слышишь меня?

– Да, слышу, – мысленно ответила я. – Слышу, я твоя раба.

– Ты не раба моя, ты мое дитя.

– Ты Зевс?

– Ты мое приемное дитя, – раздался нежный смех. – Эней – мое дитя по плоти, а ты – по духу.

– Афродита? – догадалась я.

– Да, Афродита. Я здесь, чтобы защитить тебя. Энея я уже вывела из города[305]305
  Согласно римлянам, семья Энея была единственной семьей троянцев, которую пощадили греки. Агамемнон, видя, как Эней взвалил на плечи дряхлого Анхиса, своего отца, и понес его, не оглядываясь, к Дарданским воротам, приказал, чтобы этого благочестивого сына никто не трогал. Он нашел пристанище в Италии, его потомки основали Рим.


[Закрыть]. Теперь самое время позаботиться о тебе. Покинь это скорбное место и ступай к кораблям. Только тебе и Энею суждено пережить Трою. Такова моя воля.

Нет, подумала я, я не вернусь к грекам. Я не пойду на корабль!

– Дитя мое! Скоро Троя запылает огнем. Если ты выбираешь жизнь, ты должна покинуть город. Если ты выбираешь смерть, тогда другое дело. У смертного всегда есть право выбрать смерть. Иногда смертные им пользуются, что выше моего разумения. Но право остается за ними.

Гекуба шевельнулась, что-то забормотала и приподнялась на локте в луже крови. Лаодика помогла ей встать и прижала мать к груди.

Подоспели остальные греки – видимо, решили, что достаточно выждали из почтения к Неоптолему. Гекуба с дочерьми смешались с толпой троянцев.

Я стала выбираться из дворца все так же под прикрытием деревьев. Передний двор был завален награбленными вещами: трехногие столики, бронзовые котлы, деревянные сундуки, кровати, украшения из слоновой кости. Я с трудом пробиралась по этому складу, то и дело спотыкаясь. Наконец я оказалась на площади и остановилась.

В Пергаме бушевал пожар. Дворец Гектора пылал. Наш с Парисом дворец, храм Афины тоже начинали гореть. Даже коня пламя не обошло стороной. Огненные языки подбирались по ногам к его чреву – чреву, которое принесло смерть в Трою.

Я побежала вниз по улице. Дома на ней еще не горели, но люди – те, кто выжил, – метались в ужасе.

– Спокойно! Главное, без паники! – пытался организовать толпу какой-то человек с остановившимся взглядом, словно не замечая, что происходит. – Нужно построиться и спускаться вниз.

Хорошо одетая женщина вышла из своего дома, поправляя на ходу покрывало.

– Что за шум? Из-за чего такая суматоха? – спросила она. – Добрые люди, разойдитесь по домам! Не следует пренебрегать часами ночного отдыха и вставать до света.

И она величественно удалилась обратно в дом, бормоча на ходу:

– Я сделала все, что могла. Как еще убедить их?

Меня чуть не затоптали в толпе. С крыши храма сорвался человек и упал в огонь. Афина не спасла его. Почему я должна верить, что Афродита спасет меня?

Люди прыгали со стен и исчезали во мраке и пламени. Троянец со щитом в руке двигался по улице, прикрывая им прохожих, но сам он, с застывшим лицом, напоминал живой труп и словно ничего не видел, ничего не слышал. Шагал и шагал, как статуя, сошедшая с пьедестала.

Оглянувшись, я увидела, как три человека с пением, держась за руки, прыгнули с башни в огонь. Были они родственники или друзья? Пение оборвалось, сменилось криком, когда пламя коснулось их. Приняв жертву, оно ненадолго погасло.

– Спускаемся, спускаемся, сюда. – Два человека направляли людей в Нижний город. – Выходите через ворота и поднимайтесь на гору Ида. Доброе утро, госпожа, – поклонились они мне с улыбкой.

– Бегите! – крикнула я им. – Скорее уходите отсюда!

Мы не можем бросить людей. Кто-то должен руководить, – ответил один.

– Вы погибнете!

– Мы все погибнем. Вопрос – как. Лучше погибнуть с достоинством.

– Грекам нет дела до вашего достоинства!

– Нам самим есть дело до нашего достоинства, – ответил он и отвернулся. – Вот сюда, друзья. Спускайтесь. Спокойно, спокойно.

Так высокое благородство и культура Трои блеснули в последний раз, перед тем как навсегда погибнуть.

Цитадель была полностью охвачена огнем, и пламя перебросилось на среднюю часть города. Те, кто выскакивал из своих домов, тут же попадали на мечи греков. Дома, не столь прочные, как каменные дворцы на вершине, горели быстро, и бесконечный вопль свидетельствовал о судьбе тех, кто остался внутри.

Я должна выбраться из города, твердила я. Но я не имела собственной воли, толпа подхватывала меня и несла куда хотела, как щепку волна Посейдона. Шум стоял такой, что лопались барабанные перепонки. Мы ошибаемся, когда думаем, будто огонь бесшумен. Вырвавшись на свободу, огонь гудит и рычит, как дракон, и его рык усиливают грохот рушащихся зданий и крик погибающих.

Вот уже окраинные дома Верхнего города, еще не тронутые пламенем. Дверь одного распахнулась, оттуда выскочила женщина. Накинув плащ, она приподняла подол, чтобы не запачкать, постояла, озираясь, наморщила нос и, не оглядываясь, пошла прочь от дома. Ясно было, что она ничего не соображает.

А если в доме остались дети? Я сделала неимоверное усилие и отделилась от толпы, с которой почти срослась. Заглянув в темное окно, я ничего не увидела. Тогда я вошла в дом, споткнувшись о порог. Стоя на коленях, я всматривалась в темноту, но по-прежнему ничего не видела.

– Есть тут кто-нибудь? – крикнула я, стараясь говорить по-троянски как можно чище, без греческого акцента. – Я друг! Отзовитесь.

Если в доме есть дети, они могли спрятаться от огня под кровать или под стол. Я повторила:

– Отзовитесь! Здесь нельзя больше оставаться.

Послышался слабый шорох, потом он прекратился. Может, крысы или собака?

– Дети! – отчаянно крикнула я. – Отзовитесь! Я хочу вас спасти.

Снова шорох, потом тишина. В этот миг часть крыши передо мной обвалилась, подняв облако пыли. Обрадовавшись тому, что путь в дом открыт, в дыру заглянуло пламя. В его свете я увидела на полу возле стола человеческую фигуру. Это был мужчина. Он лежал вывернув ноги. Муж той женщины? В руке он все еще сжимал бутылку вина. Под столом метались какие-то тени.

– Кто там? – позвала я и сделала несколько шагов вперед. Идти дальше я опасалась: дом в любой момент мог рухнуть.

Раздался писк, потом скрип половиц, и из-под стола выбрались двое малышей: мальчики, девочки, я не могла разобрать.

– Матушка, матушка! – закричали они и прижались к моим ногам.

– Она на улице, – сказала я. – Нам тоже нужно идти. Есть тут еще кто-нибудь?

– Нет, – всхлипывали они. – Никого.

Я взяла их за руки и потащила к двери, они семенили за мной. Вдруг раздался грохот, и стена рухнула; посыпались камни, и мы упали. Я отпустила детей. Лежа под обломками, я все же могла дышать. Детей не было видно. Я набрала полную грудь воздуха и позвала их. О себе я не думала. И тут вновь почувствовала прикосновение к своему плечу.

– Афродита? – спросила я, подумав, что богиня пришла исполнить свое обещание – спасти меня.

– Менелай, – был ответ.

Я повернула голову: передо мной, как колонна, возвышался Менелай. Я боялась его пуще огня!

– Вот ты где! – сказал он. – Наконец-то я тебя нашел. Случайно заметил, как ты вошла сюда. – Он потянул меня за руки. – Крепко ты застряла.

Он опустился на колени и стал подкапывать плиту, прижавшую меня. Сдвинув ее, он помог мне выбраться.

– Если бы не я, ты сдохла бы тут, как собака, – заметил он.

– Лучше бы я, чем дети, – ответила я.

Я могла думать только о двух малышах, которые были так близки к спасению и погибли в последний момент.

– Для них лучше смерть, чем жизнь в неволе.

Для меня тоже, подумала я.

– Нужно спешить, – сказал он, сжав мою руку, и повел за собой.

Едва мы выбрались наружу, дом рухнул, взметнув облако пыли и огня.

– Вперед, к кораблям, – скомандовал он, не выпуская меня.

Я заметила, что по его руке течет кровь: он поранился, освобождая меня из-под завала.

LXXII

Пока я спасала детей, а потом Менелай спасал меня, пожар охватил весь город. Дома превратились в погребальные костры, пожиравшие горожан заживо. Многие так и лежали в забытьи на своих кроватях, опьяненные вином. Запах паленой человеческой плоти, знакомый всем по погребальной церемонии и который ни с чем не спутаешь, наполнял воздух.

– Быстрее, быстрее!

Менелай толкал меня в спину широкой, как лопата, ладонью. Другую руку он отставил в сторону – с нее стекала кровь.

Как река во время разлива, поток людей пытался прорваться через ворота, ставшие слишком узкими. Какой-то человек стоял среди этого потока неколебимо, как скала. Он пытался двигаться в обратном направлении, повторяя: «Я должен вернуться домой. Я забыл запереть кладовую».

Перед воротами толпа сдавила нас с невероятной силой, потом вытолкнула наружу. Над моей головой просвистел меч, и Менелай заорал «Идиот!» на солдата, который стоял за воротами и встречал вырвавшихся людей ударами меча.

– Прости, царь! – извинился тот. – Я не разглядел.

– Идиот! – снова обозвал его Менелай.

– В темноте все на одно лицо! – оправдывался солдат. – Как отличишь троянца от грека?

– Своего командующего ты должен отличать с закрытыми глазами! Не теряй времени, работай!

Солдат вернулся к своей работе: он закалывал безоружных людей, едва они показывались в проеме ворот. С другой стороны второй солдат встречал тех, кто смог увернуться от первого. Груды тел лежали на земле, их оттаскивали в сторону, чтобы не преграждали путь новым жертвам. Чуть погодя их тоже свалят в кучу и оттащат в сторону.

– Нам туда! – Менелай указал тропу, отмеченную светом горящих факелов.

За спиной раздался рев. Я оглянулась: Троя превратилась в огненный столб, окруженный черным кольцом стен.

– Идем, идем! – торопил Менелай.

– Оглянись, – сказала я. – Посмотри на дело рук своих.

Передняя часть моего платья полностью промокла от крови и прилипла к телу. Дрожащими пальцами я отстегнула брошь и протянула Менелаю.

– Кровь все течет и течет. Я больше не могу.

– Отчего же? – Менелай взял брошь, словно не узнавая ее. – Ты причина этой крови.

Пока его внимание отвлекла брошь, я попыталась убежать, но он сжимал мою руку железной хваткой.

– Больше тебе не удастся сбежать от меня, моя госпожа, – произнес он и отбросил брошь в темноту. – Я хотел, чтобы ты поняла, какова цена твоей любви. Теперь ты поняла. Ты дорого обошлась троянцам – они заплатили жизнью. А теперь идем.

Путь к берегу, где стояли корабли, показался очень долгим. Позади корчился в агонии город, сполохи огня освещали равнину. Постепенно запах моря стал вытеснять запах горящего мяса, послышались голоса. Я увидела людей, которые ходили около темных громад кораблей.

Менелай подозвал кого-то и приказал:

– Свяжи ее и отведи к остальным. Да веревку возьми потолще, а узел сделай покрепче. – Он криво усмехнулся. – Как все змеи, она так и норовит ускользнуть.

Связав лодыжки и запястья, меня, как дикое животное, посадили на цепь. Когда чуть рассвело, я увидела на берегу других пленниц, привязанных, как и я. Некоторые, видимо наиболее послушные, находились за забором, без цепей. Ни одного мужчины не было среди них. Значит, все троянские мужчины приговорены к смерти: если они не погибнут в огне, то будут заколоты. В свете дня ужасная картина открылась в полном объеме. Равнина была сплошь покрыта грудами человеческих тел: даже не верилось, что в Трое жило столько народу. Насколько хватало взгляда – повсюду изуродованные, неподвижные тела. Все эти люди, еще вчера живые, остались бы жить, если бы деревянного коня не втащили в город. Ни одно поле не видало урожая столь богатого. Между телами людей виднелись трупы лошадей – тех самых, знаменитых троянских лошадей. Греки перебили их, понимая, что не смогут увезти с собой. Сады были вырублены, словно деревья тоже являлись заклятыми врагами. Ничего не осталось от богатств Трои.

На берег стали возвращаться из города греки, нагруженные трофеями. Они пели, весело смеялись. С песнями они складывали награбленное в кучу, которая росла на моих глазах. Мечи, копья, доспехи, ткани, лиры, инкрустированные столики, посуда, бальзамы и благовония – все, что осталось от Трои, лежало тут. Может, и моя тканая картина тут? Ее середина так и осталась незаконченной. Теперь я могла бы заткать ее красными и черными нитями.

Может, и доспехи Гектора здесь? Нет, столь ценный трофей, подобно золоту и драгоценным камням, должен достаться Агамемнону. А доспехи Париса, его шлем? Если они не расплавились в огне, наверное, лежат в этой куче.

Другая группа воинов собралась вокруг большого насыпного холма, они клали на него приношения. Наверное, это могила Ахилла, где он похоронен вместе с Патроклом. Его доблестные соотечественники рассказывают ему о победе над Троей и делятся добычей.

Под ярким солнцем воды Геллеспонта переливались, чистые и прозрачные, устремлялись в море.

Я мучилась, сидя на цепи. Я даже не могла прикрыть глаза рукой, а солнце било прямо в лицо. Вокруг меня стали собираться солдаты, они переговаривались, показывали пальцами.

Я узнала колени Менелая: он подошел и встал, широко расставив ноги, уперев руки в бедра. Мне не хотелось видеть его лицо, поэтому я упорно смотрела на его колени.

– Ну как, довольно с тебя? Теперь ты будешь вести себя смирно?

Даже вид его коленей стал мне невыносим. Я закрыла глаза.

– Отведите ее в шатер! – рявкнул он.

Я почувствовала, как меня освобождают от цепей. Я встала на ноги, голова кружилась. Меня развернули и повели к шатру.

Он был полон рыдающих женщин. Среди них не было ни одной старой – только молодые и здоровые, которые могут пригодиться новому хозяину в спальне или на кухне, а возможно, и там и там. Некоторые сидели и смотрели в пол, другие беспрерывно ходили. Вряд ли они видели что-либо перед собой застывшими, неподвижными глазами.

В углу, отдельно от остальных, расположились троянские царевны в соответствии со своим высоким положением. Я узнала Кассандру, Лаодику, Илону и Поликсену. Они прикрывали свою мать, которая, вытянувшись, лежала на полу. Я подошла, хотела потрогать ее лоб, но они оттолкнули меня.

– Я видела, что случилось во дворе, – прошептала я. – Пусть тени вашего отца и брата обретут покой.

– Их погребальным костром стала Троя, – ответила Лаодика. – Других похорон в Трое больше не будет.

Кассандра пристально смотрела вдаль, поверх голов. Я поняла, что она видит там, но промолчала.

– Креуса погибла, – сказала Илона. – Мы видели, как ее закололи. Энея не было рядом с ней. Он исчез, его никто не видел.

Поликсена рассказывала своим нежным голосом, и от этого ее рассказ был еще ужаснее. Она говорила, что маленькая Филомена погибла во дворце, Антимах тоже погиб, Эсак исчез, Панфой пытался пустить в ход устройство, которое должно давить греков у ворот, но оно раздавило его самого. Антенор остался жив. Жрица Феана тоже жива и находится здесь, в шатре.

– Деифоб мертв, – сказала я. – Менелай заколол его в постели.

– Гелен здесь, у греков, но они не позволяют ему говорить с нами.

– Почему они собрали нас тут? – спросила я.

– Чтобы выставить нас на продажу, – вдруг встрепенулась и заговорила Кассандра. – Кто из воинов больше заплатит, тот и возьмет пленницу себе. Но меня это не касается. Меня выбрал Агамемнон.

Я тяжело вздохнула. Неужели это правда? Почему Агамемнон выбрал ее? Дева-пророчица, над которой надругался Малый Аякс, ее даже нельзя назвать красавицей. Почему Агамемнон предпочел именно ее всем женщинам Трои?

В уме промелькнул ряд картин: вот Кассандра в Микенах, вот она встречается с Клитемнестрой… Потом я моргнула, и картина исчезла, сменилась кровавой вспышкой. Греция ждала. Греция ждала много лет своих воинов с добычей. Теперь они вернутся к своим горам, стенам, семьям, и попытаются возобновить прежнюю жизнь как ни в чем не бывало, и обнаружат, что это невозможно. Жизнь изменилась непоправимо, и горы не те, и реки не те, и стены не те. И люди не те.

– Ты отомстишь за нас… – раздался слабый голос Гекубы. – Дочь Приама отомстит за него, раз это не смогли сделать многочисленные сыновья. – Ее смех прозвучал как шорох сухих листьев. – Боги хорошо позабавились.

– Матушка!

Поликсена бросилась к Гекубе, обняла ее.

– Вы знаете, кто умер, кто остался жив? – спросила Гекуба.

– Разве нас можно назвать живыми? – откликнулась Илона.

– А где Андромаха? – огляделась Гекуба.

– Мы не видели ее, – пожали плечами ее дочери.

И я тоже ничего не могла сказать.

Нас накормили ячменной кашей из общего горшка и уложили спать на земле. Первая ночь за стенами Трои. Временами ветер менял направление и доносил запах пожарища. Но в основном дул северный ветер, он был чистым и свежим.

Пришли солдаты и разделили женщин на группы. Царскую семью и меня отвели в деревянный сруб, стоявший в стороне за кораблями. Перед ним стояли стулья и скамьи, на них расположились зрители.

– Наверное, торги начинаются, – прошептала Илона, опустив голову. Она не смотрела на мужчин, которые нетерпеливо ерзали на скамьях, будто мальчишки.

Меня не должны выставить на торги. Меня забирает Менелай. Или он из мести решил продать меня в рабство? Не имеет значения. Ему невдомек, что моя судьба действительно не имеет для меня значения. Я умерла вместе с Парисом, вместе с Троей. Лучше быть рабой незнакомца, с которым меня ничего не связывает, чем Менелая, с которым связано столько горя.

Нас выстроили в ряд. Потом торжественно вывели вперед Гекубу, в знак уважения к ее бывшему сану.

Старец занял председательское место: это был Нестор. Все глаза обратились на вождей, которые давно не собирались вместе. Тут были Агамемнон (детоубийца), Одиссей (обманщик), Диомед (другой обманщик), Малый Аякс (насильник), Калхас (предатель) – банда преступников и злодеев. Были и другие, виновные в пособничестве первым: Идоменей, Менелай, Нестор.

Нестор поднял руки, столь сухие и морщинистые, что казались ветками старого дерева. Он повернул свою тощую шею и посмотрел вдаль. Несмотря на возраст, голову он держал высоко, а глаза смотрели ясно и гордо.

– Троя погибла, – сказал он, глядя туда, где раньше стоял город, а теперь клубился, поднимаясь к небу, дым. – То, что осталось от Трои, вы видите перед собой: женщины и трофеи. Мы собрались здесь, возле дома нашего великого героя Ахилла, чтобы поделить между собой это имущество.

Имущество – так мы отныне называемся.

– Первым номером, безусловно, должна идти царица Трои! – объявил Нестор и обратился к Гекубе: – Как и ты, моя госпожа, я стар. Нам остается только надеяться на уважение со стороны молодого поколения в память о том, кем мы были прежде. Кто хочет взять эту женщину в свой дом?

– Она поедет со мной, – вскочил Одиссей. – Она будет жить на Итаке!

– Каменистый остров далеко на западе Греции? – сдавленно спросила Гекуба. – Лучше похороните меня на этом берегу.

– Пенелопа хорошо встретит тебя, – настаивал Одиссей.

– Откуда ты знаешь, что Пенелопа вообще жива, а тем более хорошо встретит кого-либо, даже и тебя самого? – воскликнула Кассандра. – Ты слишком самонадеян! Впрочем, такова твоя натура.

– Не обижайся, Агамемнон, но прошу тебя, угомони свою наложницу, – повернулся Одиссей к предводителю.

Агамемнон поднялся. Давно я не видела его так близко. Годы потрепали его. Он походил на старого медведя, у которого шкура потерта, но когти и глаза остры, и он еще силен, хотя, конечно, расцвет его позади. От этого он стал только злее и потому еще более опасен. Он взмахнул рукой, стражники схватили Кассандру и оттащили ее в дом Ахилла.

Несколько смущенный, Нестор продолжал:

– Вот прекрасная дочь царя Приама, царевна Лаодика. Кто возьмет ее в свой дом?

Незнакомый мне человек забрал Лаодику, потом Илона тоже досталась незнакомцу.

– А теперь очередь бывшей царицы Спарты, – раздался голос Менелая. – Позвольте огласить список ее преступлений, прежде чем она перейдет к законному владельцу. Все мы покинули свои дома, сражались, страдали много лет из-за преступления, которое она совершила. Почему? Потому что вы – благородные мужи и сдержали, несмотря на все лишения, клятву, которую некогда дали ее отцу Тиндарею. Посмотрите на трупы лошадей, которыми усеяна Троянская равнина. Эта война началась с принесения в жертву лошади, на которой мы поклялись, и она завершилась принесением в жертву множества лошадей. Среди них и деревянный конь.

Менелай посмотрел мне в глаза. Неужели было время, когда я смотрела в эти глаза с любовью, с нежностью?

– Итак, позвольте мне перечислить ее преступления! – не скрывая ликования, продолжал Менелай. – Во-первых…

– Позволь мне избавить тебя от труда, – перебила я, не в силах слышать его самодовольный голос. – Я хорошо знаю, что ты собираешься сказать. Заодно я отвечу на эти обвинения, и церемония займет меньше времени.

Если бы Менелай знал меня, он не удивился бы моим словам. Но бедняга так растерялся, что утратил дар речи, на что я и рассчитывала. Я вышла вперед и стояла одна перед собравшимися. Сотни глаз пожирали меня.

– Во-первых, я сбежала из Спарты вместе с троянским царевичем Парисом. Я сделала это по собственной воле, меня не похитили обманом и не увезли насильно, как некоторые говорили. Я не взяла с собой никаких сокровищ – как многие считали, – кроме нескольких драгоценностей, которые принадлежат лично мне. Одну я принесла в дар богине Афине, другие отдала Приаму. – Я замолчала, чтобы перевести дыхание. Тишина стояла такая, что мой вздох услышали все. – Мое единственное преступление, но за него никто не вправе меня наказывать или прощать, – это то, что я бросила свою дочь. Только она может быть мне судьей. Когда я встречусь с ней, я буду молить ее о прощении.

– Она никогда не простит тебя! – ожил Менелай. – Она ненавидит тебя и много раз говорила мне об этом! Она ждала, что я убью тебя, когда наконец доберусь до тебя!

Я допускала, что он говорит правду. Менелай никогда не лгал, если только годы, проведенные рядом с Одиссеем, не повлияли на него.

– Я приму любой ее приговор, – ответила я.

– У тебя нет другого выхода, грязная изменница!

– Не понимаю, зачем мужчина, который называет себя благородным, хочет вернуть жену, которую называет грязной изменницей? – произнесла я, обращаясь к собранию, и оно ответило смехом.

– Я никогда не говорил, что ты снова будешь моей женой. Ты будешь моей пленницей. Ты вернешься в Спарту как пленница.

Я предпочитала быть его пленницей, чем женой. Но ни то ни другое не избавит меня от его присутствия.

– Жив ли мой отец? – спросила я.

– Да. Кто, по-твоему, правит Спартой все эти годы?

– А что творится в Микенах, на Пилосе, на Итаке? Их цари отсутствуют много лет – кто правит вместо них? Орест и Телемах были детьми, когда их отцы покинули родину, а сыновья Нестора отправились вместе с ним к Трое. Что происходит в Греции?

– Мы не знаем! – крикнул Одиссей. – Вести доходят редко. Что происходит в Греции, мы узнаем, когда вернемся.

– Ты поплывешь вместе с нами и вместе с нами узнаешь, что происходит в Греции, – заключил Менелай. – Счастливого плавания, бесстыжая тварь.

– И все же я не понимаю, зачем мужчина, который называет себя благородным, хочет вернуть… – начала было я, снова обращаясь к собранию, но Менелай схватил меня за плечо и тряхнул с такой силой, что мои волосы рассыпались.

– Бесстыжая тварь в залитом кровью платье, убийца множества невинных людей! Я отвечу тебе. Затем, что я хочу тебе отомстить! – Он обернулся к собравшимся и закончил: – И я доведу это конца! Она вернется в Грецию и предстанет перед людьми, которым причинила столько горя.

– Значит, ты все же научился лгать! – сказала я. – Я не убийца. Я никого не убила, ни одного человека. Если множество людей лишились жизни, то по твоей милости. Чтобы удовлетворить твою гордыню. А мое платье залито не кровью – это краска. Она отмывается, я проверила. Мои руки чисты в отличие от твоих, на которых настоящая кровь.

На его лице отразилась внутренняя борьба, он пытался сдержать свою ярость. Наконец он произнес:

– Отведите ее в дом, к остальным.

Меня поволокли и бросили внутрь деревянной постройки, где находились другие пленницы. Пахло сыростью и плесенью. Когда глаза привыкли к полумраку, я разглядела кровать, несколько деревянных скамей и сундуков. В этом беспорядке выделялся пьедестал, покрытый туникой, на котором лежали золотое кольцо и нож.

Женщины тихо плакали – тихо, печально, без надрыва. У них не осталось сил, чтобы рыдать, горе выпило их до дна.

– Это отвратительный, ужасный дом! – проговорила Гекуба. – Они превратили его в святилище Ахилла. Он жил тут, поэтому теперь они считают это место священным. Подумать только, что мой Приам приходил сюда, сидел здесь, умолял вернуть тело Гектора. Приам, твои глаза тоже видели эти ужасные стены!

– А что это за безобразие? – спросила Лаодика, указывая на пьедестал.

– Так они поклоняются Ахиллу, – ответила Кассандра. – Это его туника. Кольцо и нож тоже, наверное, принадлежали ему.

– Царицы и царевны! – прервал наш разговор приятный мужской голос.

Мужчина обратился к нам с почтением, которое, хотя и не соответствовало нашему положению, согрело нас.

Мы разглядели обладателя этого голоса. Он не был молод в отличие от его голоса. Средний рост, крепкое сложение, исполненная достоинства осанка.

– Меня зовут Филоктет, – представился он. – Меня прислали, чтобы…

Филоктет! Убийца Париса. Вот он каков.

Я задержала дыхание, чтобы успокоиться. Где же его знаменитые стрелы, ядовитые стрелы? Стрела, которая попала в Париса, едва оцарапала ему кожу и все же оказалась смертельной. Где яд, где колчан?

– Где твое оружие? – спросила я так тихо, что подумала, вряд ли он расслышит. Но он расслышал.

– Елена, госпожа моя, – ответил он. – Одно могу привести в свое оправдание: война есть война. Мы были врагами. Принять смерть от руки друга или союзника гораздо хуже. Меня друзья бросили умирать одного на острове. И лишь когда я им понадобился, они разыскали меня.

– Подлые греки! – воскликнула я. – Им неведомо, что такое честность и честь!

– И все же я связан с ними. Я не мог перейти на сторону троянцев.

Вдруг мне в голову пришла мысль: я должна взять одну из его стрел, поцарапать себя и умереть, как умер Парис.

– Твое смертельное оружие, где оно? – спросила я. Если бы только я могла коснуться их!

– В надежном месте. Стрелы Геракла нужно хранить подальше от людей во избежание беды. Забудь о них, госпожа. Многие хотели бы заполучить мои стрелы. Я много раз жалел, что в тот день поджег погребальный костер и получил их в наследство от Геракла. Это награда стала тяжелым бременем для меня.

LXXIII

Я поняла: если я хочу сбежать, мне нужно обольстить кого-нибудь из моих тюремщиков. Может быть, Филоктета? Но нет, все мое существо сопротивлялось этому: я не в состоянии любезничать с убийцей Париса.

Распахнулась дверь, и появилась Андромаха. Ее, смеясь, втолкнул Неоптолем.

Я впервые увидела его лицо полностью, раньше его прикрывал шлем. Глаза тусклые, неопределенного цвета: не то карие, не то голубые. Его лицо, как и фигура, были вполне заурядными. Он не унаследовал приводящего в трепет величия своего отца.

– Моя новая рабыня! – крикнул он. – Вдова Гектора!

Андромаха обернулась к нему.

– Я слишком стара для тебя, – тихо сказала она.

– Вот именно! – Я подошла к ней и обняла ее за плечи. – Зачем тебе женщина, которая годится тебе в матери?

– Какое это имеет значение? Важно только то, с кем она спала прежде! – ухмыльнулся Неоптолем. – Я вычеркну его из ее памяти и таким образом одержу над ним победу!

– Это ты называешь своими победами? Убийство моего сына – тоже победа? Я ненавижу и презираю тебя, – ответила Андромаха.

Я вздрогнула: неужели Астианакс убит?

– Он убил моего сына, Елена, – произнесла Андромаха без всякого выражения. Она отвернулась от Неоптолема, словно его тут и не было, и обращалась ко мне. – Он вырвал его у меня из рук и сбросил с крепостной стены. Точнее, с того, что от нее осталось. Мальчик упал на груду камней. – Слова глухо и монотонно срывались у нее с губ.

– Астианакс, – прошептала я и заплакала, мне было так жаль ее долгожданного сына, обретенного на горе Ида…

– Змееныша нельзя оставлять в живых, – проговорил Неоптолем. – Он бы представлял для нас вечную угрозу. Семя Гектора должно быть истреблено.