Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

Казнь Фишера должна была состояться двадцать второго июня. Судьи вынесли ему такой же приговор, как картезианским монахам.

– Я не могу представить столь ужасную смерть, – сказала Анна.

– Такова традиционная казнь изменников, – заметил я. – Неужели вы не знали об этом?

Любой ребенок в Англии видел самые разные казни. Тайберн был популярным местом публичных экзекуций. Туда приходили семьями, приносили подстилки и корзинки с едой. Родители заставляли детей смотреть на эшафот и приговаривали: «Чтобы вы не вздумали решиться на преступление». На редкость поучительное зрелище. Я всегда жалел о том, что адские муки не представлены нам столь же наглядно.

– Нет. Я ни разу не была на казни. Не хочу смотреть на это.

Она сильно разволновалась.

– А следовало бы. Вы королева и должны знать, на что обречены изменники.

– Но я не вынесу вида костра! – сказала она. – Страшный всепожирающий огонь начинает лизать тело осужденного, и он корчится в муках… Ох, недаром ад – это дьявольское пекло! Я не желаю попасть туда, нет, никогда, ни за что…

– Тогда не грешите, моя милая, – с улыбкой сказал я.

Спасительное средство имелось в наличии. Те, кто не хотел гореть в аду, точно знали, как избежать сей участи. Путь спасения всем известен.

– Пощадите Фишера! – взмолилась она. – Избавьте его от сожжения. Никто не заслуживает такого!

– Одна подпись на бумаге могла бы вообще отменить казнь.

– И все-таки…

Я и сам намеревался облегчить его приговор, заменив его безболезненным отсечением головы. Но страстность Анны привела меня в недоумение. Она открылась мне с новой, незнакомой стороны.

– И давно вы испытываете ужас перед огнем? – спросил я.

– С раннего детства. Моя комната загорелась из-за полена, которое выпало из камина на стоявшую рядом скамеечку. Она вспыхнула, но вскоре потухла. Я смотрела на нее, а потом задремала – и проснулась, когда вокруг уже вовсю пылал пожар. Ужасная жара, дьявольская усмешка огня… «Я одурачил тебя, а теперь заберу к себе…» – Анна содрогнулась. – Жуткий треск и шипение…

– Успокойтесь. Фишера не сожгут, – заверил я ее.

* * *

Опального епископа ждал скромный эшафот на Тауэрском холме, сразу за крепостными стенами. Фишер всю жизнь оставался аскетически сухопарым, но четырнадцать месяцев заключения, по словам очевидцев, превратили его в «живые мощи». Он спокойно готовился к казни, настояв, чтобы ему разрешили надеть его лучшее облачение, словно собирался в этом наряде войти в рай.

* * *

Так оно, должно быть, и случилось. Но его кончина обернулась для меня рядом новых неприятных испытаний.

Отрубленную голову Фишера, как обычно, обварили кипятком и выставили на Лондонском мосту. Стояла безветренная летняя жара, от Темзы поднимался запах нечистот, и ее воды вяло плескались, накатывая на мостовые опоры. Мертвая голова (без кардинальской шапки, которая придала бы ей слишком жуткий вид) должна была разлагаться, вызывая страх и отвращение у горожан. Однако вместо этого она оживала на глазах! Люди начали почтительно сходиться к ней, дабы обратиться с мольбами…

Просили ходатайствовать за них перед Богом.

Фишер приобретал черты святого заступника.

Я приказал покончить с этим. Под прикрытием ночи посланные мной исполнители сняли голову и бросили ее в реку.

* * *

Рождение святого Фишера было приостановлено. Но погода и настроение оставались скверными. Тлетворные речные испарения сеяли заразу среди лондонцев. Пора было завершить дело изменников, казнив Мора. После чего я отправился бы в ежегодное путешествие, отвлекся от неприятностей, поговорил с подданными и умиротворил их. Они нуждались в моей поддержке.

К несчастью, весь двор погрузился в оцепенение, как в одной из сказок про колдуний, насылающих на людей забытье. Анна, казалось, страдала более других, пребывая попеременно то в лихорадочной тревоге, то в полной апатии. Окружающие напоминали сонных мух, они копошились в приемных залах, будто твари, лишенные мозга, шатались по дворцовым коридорам, как призраки, жаждущие покаяния.

И вдруг королева сообщила мне новость, которая вывела меня из зачарованного состояния.

– Я жду ребенка.

Магические слова. Слова, призывающие к действиям.

– Хвала Господу! – воскликнул я.

Все будет хорошо. Из-за бед и постылых мятежей я начисто забыл о своем изначальном стремлении, о необходимости рождения принца.

Я заключил Анну в объятия, ощутив под тонким шелком платья ее гибкое стройное тело, и еще раз возблагодарил Всевышнего.

* * *

Наступило шестое июля. Через две недели после кончины Фишера пришел черед Томаса Мора. Я даровал его дочери Маргарет разрешение присутствовать при исполнении приговора. Он завещал ей свою власяницу (да, он носил ее даже в тюрьме!). Говорят, его родные берегут ее как семейную реликвию. Жене он не передал никаких посланий.

Выдался душный и знойный день, за окнами царил гнетущий сумрак. Воздух вместо летней свежести пропитался зловещим предчувствием.

Со свойственной ей смелостью Анна решила победить общий настрой и устроила в своих апартаментах карточную игру с не менее смелым названием: «Папа Юлий». Она заказала много игральных досок, которые специально разрисовали для этого изобретенного летом 1529 года развлечения. Центральное место на доске отводилось Папе Юлию (именно он в 1503 году даровал исходное разрешение на наш брак с Екатериной), а вокруг располагались секторы с названиями «интрига», «брак», «вражда» и «развод». Столы установили по кругу для удобства перемещения игроков и заключительного определения магистра игры, получавшего главный приз. Начало азартного состязания назначили на десять утра, после завершения трапезы, и его следовало продолжать до тех пор, пока не выиграет магистр.

Возле распахнутых окон королевской приемной выстроились слуги с опахалами, пытаясь создать в зале искусственный ветер. Чаши с благовониями источали аромат роз, коего недоставало застоявшемуся садовому воздуху. Поскольку жили мы в Гринвиче, с воды до нас порой долетали порывы приятного ветерка. В других дворцах духота переносилась гораздо тяжелее.

У Анны собрался весь двор, от членов Тайного совета до фрейлин. Прибыл и Крам, явно желая попытать счастья; к нам присоединились и братья Сеймур, Эдвард и Том, вернувшиеся из бесплодной дипломатической миссии в Париж; дядя королевы Норфолк и… ну, в общем, как я и сказал, все придворные.

Из-за удушающей жары цвет лица Анны мало отличался от желтизны ее платья, однако она, превозмогая вялость, порхала по залу, поскольку решила сама объяснить гостям правила игры. Трель колокольчика возвестила о начале первого раунда. За моим столом оказались Томас Одли, Ричард Рич, главный поверенный короны, и Джейн Сеймур, младшая сестра Эдварда и Тома. Я видел ее впервые.

Все участники выглядели великолепно. Одли вел себя покладисто и весьма осторожно, Рич казался спокойным и довольным; а милая кротость госпожи Сеймур успокаивала душу. Все они играли сообразно с их темпераментами, и в результате я легко победил, поскольку один делал смелые и рискованные ставки.

При всей затейливости игра «Папа Юлий» принадлежала прошлому, а наши времена осложнились новыми обстоятельствами. Ведь после смерти Юлия сменилось уже три понтифика. Мой враг Климент (или он был моим другом? несомненно, мне еще не приходилось иметь дело с более вялым противником) отошел в мир иной, уступив тиару гораздо более расчетливому господину, Алессандро Фарнезе, получившему имя Павла III. Ходили слухи, что он намерен осуществить угрозу Климента: начать против меня священную войну. Римская католическая церковь наконец собралась с силами и решила пойти в атаку, оправившись после начальных успехов Мартина Лютера. Папу Юлия было легко понять и одурачить; разве мог он выиграть в хитроумной настольной игре?

Раунд закончился, и я испытал смутное разочарование, хотя под конец как раз сделал рискованную ставку. Меня очень радовали партнеры, особенно леди Сеймур – она так изящно держала карты и подталкивала фишки в ячейки. Непостижимо, но движения рук и плеч грациозной женщины могут быть притягательны, подобно завораживающему ритуалу или танцу.

Прозвенел колокольчик, и нам пришлось переместиться за другие столы. Вместе с отраженными лучами солнца в зал проникали жаркие потоки воздуха, поднимающегося от реки.

Полдень. Мора вывели из крепости…

У эшафота он обернулся к тюремщику и попросил: «Пожалуйста, господин лейтенант, помогите мне взойти, а уж сойти вниз я постараюсь как-нибудь и сам».

– Теперь вы приступаете к накопительному раунду, – пояснила Анна. – Вы можете сохранить очки, однако штраф будет вычитаться из общего счета…

Сидя в Тауэре, Мор не брился и отрастил длинную бороду. Он положил голову на плаху и шутливо сказал палачу: «Погоди немного, дай мне убрать бороду, ее незачем рубить, она никогда не совершала государственной измены».

Мы сыграли второй раунд. За моим столом оказались удачливые игроки – Кромвель, Норфолк и Эдвард Сеймур. Правила усложнились. Мои противники не осторожничали. Придерживаясь избранной стратегии, они не только вперед просчитывали пару ходов, но и предугадывали случайные комбинации.

Жара становилась удушающей. Капли пота стекали по моей шее, пачкая прекрасный кружевной воротник.

Мор был немногословен. Его высказывания отличала гениальная краткость. Взглянув последний раз на собравшуюся на Тауэрском холме толпу, он попросил людей помолиться за него и засвидетельствовать то, что он принимает смерть ради торжества Священной католической церкви, оставаясь ее верным слугой.

– Вы пропустили «интригу», ваше величество, – заметил Кромвель. – И теперь вам придется проиграть этот раунд.

– Как легкомысленно с моей стороны, – согласился я.

Мор повернулся к палачу, проявлявшему явную нерешительность: «Соберись с духом, приятель, и смелей выполняй свое дело. Шея у меня коротка, поэтому целься хорошенько, чтобы не осрамиться».

Плохо нанесенный удар топора означал пытку и унижение.

– А у меня есть еще один ход в запасе, – заявил Сеймур. – Мне удалось все-таки сберечь его.

– Вот ловкий плут, – улыбнулся Норфолк. – Вечно сидит с задумчивым видом, словно уже открыл все карты.

– А у меня еще два хода, – вставил я. – И одним я убираю вашу ставку.

Я выкинул из ячейки «интрига» его фишку.

– Вам, ваше величество, надо было увеличить ставку, – заметил Кромвель.

– У меня не осталось средств, – ответил я. – А мужчине не следует влезать в долги.

– Вам известно, где вы можете получить все необходимое, – сказал он. – «Стучите, и отворят вам»[93]93
  Евангелие от Матфея, 7:7.


[Закрыть].

Его фальшиво-праведная библейская цитата в тот омерзительный день прозвучала очень неуместно.

«Я умираю как добрый слуга короля, но в первую очередь – Бога».

Пушечный залп из Тауэра разнесся над водой, и отзвук его достиг игрального зала. Мор умер. Ему отрубили голову.

– Ваш ход, ваше величество.

Три моих партнера вежливо ждали.

Я сделал свой ход. Я знал, каким он будет, уже в первых раундах. Всякий раз, взглядывая на бродившую между столами Анну, я видел, с каким интересом она следит за картежниками, коих охватил непристойный азарт. Порочная игра, порочная жена, и порочно мое желание обладать ею…

Жизнь наша смердела хуже, чем зловонная июльская Темза. В ней не осталось ничего хорошего.

Испытав приступ удушья, я оттолкнул ногой стул и покинул зал.

Я попал в дивный хрустальный – или ледяной? – дворец. Трудно сказать точно, поскольку я не мог дотянуться до его колонн и стен. Они переливались и сверкали, как сосульки. Но не таяли, хотя было тепло.

И я беседовал с владельцем того удивительного замка, упрашивал его стать моим слугой или советником. Однако именно он устанавливал здесь правила и выдвигал условия. Он выражал свои мысли предельно ясно и хладнокровно. Я расстроился, поняв, что мне не удастся уговорить его. Мне хотелось, чтобы он в полной мере проявил свои гениальные способности, но его это не интересовало. Неужели у него действительно иное призвание? Его не соблазняла мирская слава… Огорченный его неприступностью (или тем, что не могу сам служить ему), я спросил, к чему же он стремится.

Он залился самодовольным, неприятным смехом и взмахнул рукой в перчатке. Стены рухнули и превратились в водный поток, который забурлил под моим креслом. Меня понесло по течению, в отчаянии я ухватился за подлокотники, поставил ноги на перекладину, и темный водоворот закружил меня…

Но вот я вынырнул из объятий сна. Казалось, на меня обрушился водопад. Струи бежали по оконным стеклам, в ушах звенела громогласная дробь дождевых капель. Влага просочилась внутрь сквозь щели между камнями или в связующем их растворе.

В голове у меня прояснилось. Ливень. Но вечер не предвещал дождя. Невероятно. Я же сам видел безоблачный закат. Вымокшим полям даровали передышку. Набухшие колосья просохнут и поднимутся с земли, и тогда урожай будет хорошим. Вот что сулило нам вчера ясное небо.

Но на дворе лило как из ведра, шум дождя проник даже в мой сон. Хляби небесные разверзлись над английской землей…

В народе уже начали судачить: «Хлещет не переставая со дня казни Томаса Мора». Действительно, шестого июля к вечеру небеса нахмурились, и с тех пор вот уже шесть недель шли беспрерывные ливни. Затопленные овощи начали гнить на корню. Пока оставалась надежда на зерно – овес, ячмень, пшеницу. Но что будет, если и их ценный урожай погибнет!

Проклятые дожди! Соскочив с кровати, я подошел к окну. Погода не отличалась приятной кротостью. По стеклам хлестали яростные тяжелые капли.

Заворочавшись на своем тюфяке, Генри Норрис перевернулся на бок. Теперь он не мог спать за моей кроватью, она стояла слишком близко к наружной стене, которая сочилась влагой и успела заплесневеть. Ему пришлось перетащить свою постель в глубину опочивальни.

От сырости на Тауэрском мосту уже почернела (как мне доложили) насаженная на кол голова Мора. По крайней мере, она не превратилась в объект суеверного поклонения, как случилось с головой Фишера. Сам я не видел, да и не хотел видеть ее.

Все эти неприятности вызывали у меня досаду и отвращение. Скорее бы закончилось это летнее наваждение, скорее бы год прошел, сколько же можно любой каприз погоды (совершенно естественный и нормальный) рассматривать как некое знамение или Божью кару?! В будущем году к этому времени у нас уже будет наследник трона. У Анны родится сын. Тогда посмотрим, вспомнят ли они Мора… помянут ли его хоть раз в своих молитвах! Люди непостоянны и легкомысленны. Рождение принца, подобно водам Леты, смоет их воспоминания, подарит им забвение, скроет за непроницаемой пеленой и Мора, и Фишера, и присягу.

Одно событие сводит на нет другое – разве не так? Любое завоевание имеет свою цену. И эти неприятности стали моей расплатой за Анну.

Ветер со свистом швырнул в окно пригоршню брызг.

«Злобствуй сколько угодно! – смело подумал я. – Выплескивай неукротимую ярость, а победа все равно останется за мной».

* * *

Назрела крайняя необходимость летнего путешествия по королевству, надо было успокоить народ, посмотреть, как он настроен. Однако я не посмел подвергнуть беременную Анну дорожным опасностям, несмотря на наличие сравнительно удобного паланкина; да и сам я предпочел остаться, чтобы приглядывать за ней, обеспечить ей лучший уход.

Новая беременность протекала гораздо тяжелее, и королева постоянно пребывала в раздражении. В голову ей лезли ужасные глупости, к примеру она твердила о том, что не сможет выносить здорового сына, пока живы Екатерина и Мария. Утешала ее только музыка, она потребовала, чтобы Марк Смитон стал ее личным музыкантом, ибо только его лютня «отгоняла от нее злых духов». Она нуждалась в развлечениях, и я пригласил ко двору оксфордских лицедеев, приказав им сочинить и представить «легенду былых времен». Они придумали историю о докторе Фаусте[94]94
  Немецкая народная легенда, возникшая в период Реформации.


[Закрыть] и показали ее затейливо и грандиозно – демоны в клубах красного дыма утаскивали грешного Фауста в преисподнюю. Восторгаясь представлением, Анна проявила живой интерес и к красному дыму, и неожиданному появлению дьявола, поскольку сама пыталась добиться такого же впечатляющего эффекта, когда ставила свою драму «Схождение в ад кардинала Уолси». Геенна огненная неизменно привлекала внимание творческих натур.

Поведение Анны, на мой взгляд, никак не соответствовало ее положению: беременные женщины обычно довольны, умиротворены, их целиком поглощают мысли о будущем ребенке. Она же вела себя крайне беспокойно, глаза ее постоянно лихорадочно поблескивали, и лишь собственные интересы имели для нее значение. Впрочем, главное, чтобы все это не вредило ребенку. Ведь Анна была особенной, не похожей на остальных, и все, что близко касалось ее, всегда волновало меня.

* * *

Проклятые дожди шли до конца лета. Бывали, правда, редкие ясные деньки – казалось, солнце посмеивается над нами, подобно красотке, которая напропалую заигрывает со всеми, не имея намерения одарить кого-либо своими ласками. Урожай ранних зерновых погиб, на полях стояла вода, поэтому нельзя было повторно засеять их. Грядущая зима сулила нам по меньшей мере серьезные лишения, а в худшем случае в стране мог начаться голод.

Исполнившись страха, люди зачастили в святые места, дабы вознести молитвы Деве Марии, Томасу Бекету и другим небесным заступникам, уповая на то, что их призывы о помощи будут услышаны. Монастыри благодаря большой волне паломников пожинали обильные плоды, как не замедлил напомнить мне Кромвель. Я разрешил ему назначить ревизоров для составления описей доходов и землевладений всех церковных заведений Англии, дабы определить их суммарную ценность – valor ecclesiasticus[95]95
  Оценка церковного имущества (лат.).


[Закрыть]. Исполнители быстро разъехались по всему королевству, чтобы как можно скорее собрать нужные сведения.

Крама порадовало то, что обильный поток пожертвований заполняет нынче церковные сундуки. Я счел это зловещим. С Лондонского моста исчезла голова Мора. Кто и зачем убрал ее? Может, ее решили захоронить с почестями, устроив очередное святилище?

* * *

Мне не с кем было поделиться тревожными мыслями и опасениями. Крам не относился к тому типу людей, которые придавали значение собственным или чужим домыслам. Он с готовностью обсуждал дела, а не их возможные смутные последствия. С Кранмером мы чаще сходились во взглядах, но он сам имел такое множество дурных предчувствий, что мне вовсе не хотелось подливать масла в огонь.

Анну затянула круговерть дворцовых развлечений. Ее совершенно не интересовало, что происходило за дверями гостиной. Поскольку из крайней нервозности она чуть что впадала в меланхолию, мне не хотелось тревожить ее. Оберегая драгоценную ношу в животе королевы, я во всем потакал ей, на все радостно соглашался. Правда, запретил жене излишне оживленные пляски. За исключением балов.

А посему однажды поздним вечером, когда Анна удалилась на отдых, якобы в состоянии полного изнеможения, я, не веря своим глазам, увидел ее в страстном и необузданном танце. Мы тихо отужинали. В августе я отпускал всех придворных, пожелавших навестить родных. Во время летнего охотничьего сезона, когда и я сам обычно отправлялся в путешествие по стране, во дворце становилось почти пусто. Анна оставила в своей свите одних мужчин, фрейлины разъехались. Нашу трапезу сопровождали доносившиеся из соседней комнаты заунывные звуки любовных баллад Марка Смитона, которые едва не перекрывал мерный шум непрестанного дождя.

Анна с таким брезгливым видом ковырялась в тарелке, что я, изменив своим правилам, осторожно напомнил ей о том, что ребенку требуется дополнительное питание. Как же она ненавидела благоразумные советы! Однако тут уж я не мог молчать. Чего доброго, королева уморит голодом моего сына!

– Я кормлю его! Кормлю! – возразила она. – Я отлично питаюсь.

– Что-то незаметно. Вы страшно похудели. Сколько месяцев прошло с начала беременности?

– Пять.

Мне вспомнилось, как выглядела Анна в апреле, месяца за четыре до рождения Елизаветы. После того провального для нее кануна Пасхи. Тогда ей пришлось добавить в платье декоративные вставки…

– Да. Тогда в конце апреля мне уже расширили одежду.

«Она прочла мои мысли!» – потрясенно подумал я, осознав вдруг тайные способности Анны и почти не слушая ее дальнейшие оправдания.

– Но вторая беременность отличается от первой, – продолжила она. – Каждый ребенок развивается по-своему… и мое тело меняется по-разному. – Неожиданно она начала есть. – И я не забываю кормить его. И поэтому он растет.

– Но не кажется ли вам, что ваш живот неестественно мал? Что говорит ваш лекарь?

К прежним мрачным предчувствиям добавилось еще одно.

– Доктор Бичи? – Она пожала плечами. – О, его это не волнует…

После ужина Анна пожелала мне доброй ночи, добавив, что очень устала и хочет пораньше лечь спать. Все могло бы сойти ей с рук, если бы мне не пришло в голову собственноручно приготовить ей успокоительный напиток, благотворно влияющий на сон. И вот, придя через час в ее покои, я обнаружил следующую картину.

Возглавляя дикую танцевальную оргию, Анна извивалась в компании брата и прочих кавалеров, делая крайне опасные акробатические трюки. Для полного сходства с обезьяной ей не хватало разве что хвоста. Мужчины кружили вокруг нее в лихом танце, выстукивая ритм каблуками и отвешивая поклоны: их головы украшали причудливые шляпы, а в руках громко щелкали кастаньеты. Бурные музыкальные пассажи подчеркивались оглушительным и ритмичным боем ударных инструментов. Звон тамбуринов, перестук каблуков и кастаньет совершенно заглушили скрип открытой мной двери. Никто меня не видел… минуты две или три. Наконец пролетавший мимо Джордж заметил мое появление. Он остановился так неожиданно, что в него врезался следовавший за ним Фрэнсис Уэстон.

– Ваше величество! – воскликнул Джордж, срывая с головы увенчанную перьями шляпу.

Музыка мгновенно затихла. Тем не менее Анна, казалось, еще целую вечность продолжала вызывающе кружиться в оглушительной тишине, привлекая к себе всеобщее внимание, а потом вдруг с идеальной грацией опустилась на пол передо мной.

Медленно подняв голову, она смело взглянула на меня.

– Мы устроили испанский карнавал, – заявила она. – Решили разучить пляски Валенсии.

Видимо, она ждала моего одобрения. Но не дождалась.

– Уходите, – сказал я ее кавалерам. – Все уходите. Живо.

Анна начала подниматься, но я положил руку на ее голову, вынудив остаться на коленях. Она пребывала в таком положении, пока все «испанцы» безмолвно покидали гостиную. Когда последний закрыл за собой дверь, я убрал ладонь.

– Почему? – коротко бросил я.

Плавно поднявшись с пола, она привычно отбросила назад волосы. Как же очаровывали меня когда-то изящные движения ее гибкого тела!

– Императорский посол только что прислал мне в подарок херес… новое вино. – Она показала на бочонок, который стоял на столе. – Мужчины попробовали его, и хмель ударил им в головы. – Она рассмеялась и добавила: – Херес оказался значительно крепче красного вина. Опасный напиток.

Хитроумная ложь. Ей, как всегда, удалось придумать правдоподобное объяснение. И я невольно восхитился ее находчивостью, как восхищался любым мастерством.

– Почему вы солгали о ребенке? – спросил я.

Мне уже было ясно, что она не ждет ребенка и ее беременность – чистый вымысел.

– Потому что вам очень хотелось его.

Вот ведь умница – никаких отрицаний, кои могла бы использовать менее опытная лицемерка. Охотно признаться во лжи, подобрав для нее благовидную и очаровательную причину.

– И я мечтала подарить вам сына, – продолжила она.

Великолепно. Обман превратился в добродетель.

– Из-за вас я отказался от путешествия. Именно сейчас мне, как никогда прежде, необходимо было проехать по графствам и успокоить подданных. Ваша ложь не позволила мне исполнить королевский долг. Вы обманули не только меня, вы обманули ожидания народа. Во время непрерывных дождей, когда люди ропщут и их недовольство порождает единственно возможный в данных обстоятельствах урожай – мятежи и измены, вы развлекаетесь, отплясывая в компании обожателей.

Я отступил назад. Мне не хотелось, чтобы она прикасалась ко мне.

– Вы обманщица, порочная лгунья. В ваших словах нет ни капли правды.

Она потянулась ко мне. Но все мое существо воспротивилось этому, заставив меня резко отшатнуться.

– Нет, не смейте дотрагиваться до меня!

– Пожалуйста, прошу вас!.. – воскликнула она, молитвенно протягивая ко мне руки.

– Вы омерзительная, непристойная женщина! – крикнул я, чувствуя себя невольным соучастником ее грешных деяний.

Это ощущение совершенно ошеломило меня и вызвало такое отвращение, что я мог думать только о бегстве. И тут порочная натура Анны проявилась с яростной и мощной силой. Она закинула назад голову и расхохоталась гортанным диким смехом.

Я развернулся и стремительно вышел из гостиной, не дав ей времени опомниться и… А могла ли она умилостивить меня? Сие уже неизвестно.

* * *

Покинув ее покои, я обратил внимание на разряженных стражников, застывших как истуканы у больших дверей, которые отделяли апартаменты королевы от остальных помещений дворца. Лица этих невозмутимых, сжимавших алебарды атлетов хранили тупое, бессмысленное выражение. На мгновение мне подумалось: не зачарованы ли они своей госпожой и подчинятся ли мне, если я прикажу связать ее… О, какие у них пустые, стеклянные глаза… Но нет, это всего лишь глупая фантазия.

Добравшись до своей половины, я быстро удалился в кабинет, куда не разрешалось входить никому из слуг. Именно там я всегда находил спасительное уединение. Сегодня вечером, однако, даже его родные стены давили на меня, точно своды подземного склепа. Мне казалось, что я не только не избежал опасности, но, более того, угодил в ужасную ловушку.

В ушах у меня вновь прозвучал язвительный смех Анны, породив очередную мощную волну отвращения и дрожь во всем теле. И я мгновенно узнал это физическое ощущение; раньше мне не раз приходилось испытывать его. Оно взывало к моему вниманию, неизменно предостерегая об опасности.

Впервые это тревожное предчувствие возникло в тот момент, когда давним вечером во Франции я услышал имя Анны Болейн, – и в ту же ночь меня встревожило черно-белое видение в темной долине. Меня охватил безымянный ужас, казалось, некая враждебная сила угрожает мне…

Стоит облечь смутное воспоминание в слова, и оно, магически вызванное из небытия, обретает зримые черты.

Когда я впервые приехал в Хевер, нашел Анну под ивами и мы столкнулись лицом к лицу, мою шею начало покалывать, по спине пробежали мурашки, а в голове промелькнули мысли о колдовском могуществе, вызвавшие необъяснимый страх.

Отвращение, порожденное присутствием пагубной нечисти.

Зло можно распознать – мы всегда получаем предупреждение о том, что оно близко. Облик его обманчив, а соприкосновение с ним тлетворно. Разумный человек слышит эту весть и бежит без оглядки, поскольку любое промедление опасно. Господь ниспосылает нам такую защитную благодать, подобно тому как Он придает гнилому мясу запах тухлятины и заставляет испорченных людей излучать мерзостные флюиды, хотя их внешность может быть привлекательной.

И не мне одному открылась истина. Мои подданные единодушно ненавидели Анну. Зрители угрюмо отказывались приветствовать ее на коронации, толпа женщин хотела забросать ее камнями на лодочной пристани, сельские жители плевали ей вслед. Даже дядя Анны Норфолк называл ее великой блудницей… Все они оказались правы. И только я столь долго оставался слепцом.

С другой стороны, зло призвано смущать нас; и обманчивость – одно из его орудий.

Я опустился на стоявшую под окном скамью и тут же вскочил. В затейливые узоры виноградных лоз на резной спинке дубовой скамьи змеей вплетался вензель из латинских букв H и А: Henry и Anne. Обезумев от любви, я заказал множество вещей с нашими инициалами. Теперь они бросались в глаза повсюду – начиная с мебели в моем спасительном убежище и кончая огромными клиросными решетками в капелле Кембриджа. Наши вензеля гордо красовались по всей Англии.

Отвращение есть веское подтверждение зла. Но главным доказательством, sine qua non[96]96
  Необходимое условие (лат.). Сокращение от выражения «condicio sine qua non».


[Закрыть], является ложь. Зло порождает ее так же неотвратимо, как огонь излучает тепло. Древнейшее и самое выразительное имя Сатаны – «Отец лжи». Он наслаждается ложью и искусно сплетает тончайшую и изысканную паутину обмана, восхищаясь творением рук своих. Он не скажет правду даже тогда, когда она могла бы принести ему пользу, ибо ложь для него самоценна. Он гордится своими измышлениями и в силу того зачастую выдает свое присутствие.

Ложь – ради самой лжи, даже когда правда выгоднее для достижения желанной цели.

Зачем Анна солгала о своей беременности? Истина обязательно выплыла бы наружу через каких-нибудь несколько недель. И это обстоятельство зачеркивало все ее объяснения.

Притворство, таинственность, скрытность – все это, в сущности, размытые виды лжи. Анна меняла маски, выдавала свои фантазии за действительность…

Что еще указывало на ее порочность? Я испытывал смущение и подавляющее отчаяние. Мысли едва ворочались в моей голове, в ней царил полный хаос; как будто кто-то взболтал палкой грязь, осевшую на дне моего мозга. Неимоверным усилием воли я попытался стряхнуть наваждение. Какие же еще признаки?..

Гордость. Дьявольская гордость, стремление к власти и победам. Анна хотела завоевать человеческие души. Люди, будто завороженные, плясали сегодня в ее гостиной… Нет, при чем здесь все люди, она подчиняла себе только мужчин, женщины не привлекали ее, как и она их. Анна держала своих пленников в жестокой кабале… таким же она сделала и меня, превратив в раба своих желаний…

Какие чары заставили меня отречься от самых верных сторонников, от незыблемых убеждений и верований? Мои прежние друзья стали врагами – Папа, Уолси, Уорхем, Мор, весь народ. Я порвал с родственниками, с семьей, порвал с дочерью, и меня отлучили от церкви.

Проклятия сыпались на меня со всех сторон. А я терпел их ради любви Анны.

Ради нее я… отрубил голову Мору, пытал и казнил монахов. Я попал в зависимость к собственному слуге, Кромвелю, который порой и сам, призывая к полному уничтожению монастырей, казался проводником зла. До сих пор что-то во мне восставало против его козней. Однако предубеждения мои были смутными, и я дал разрешение его «уполномоченным» и «оценщикам», которые теперь разбрелись по церковным владениям…

Дьявол стремится к разрушению. Моими руками Анне удалось погубить многих.

Дьявол убивает. Так сказал Иисус… Диавол был… человекоубийца от начала…[97]97
  Неточная цитата из Евангелия от Иоанна, 8:43, 44.


[Закрыть]

Анна прокляла Уолси, и его ожидала потеря власти и таинственная смерть. Я думал об отравлении, но считал, что он принял яд по собственному желанию.

Каким же я был слепцом!

Уорхем тоже умер внезапно в нужный Анне момент.