Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

– Я ненавижу Татбери, – сказал ее секретарь Клод Нау, энергично растиравший руки, чтобы согреться.

– Это худшая из всех моих тюрем, – согласилась Мария.

«Если они решили сделать меня как можно более несчастной и ускорить мою смерть или окончательно изувечить меня, то не могли бы сделать лучший выбор, – подумала она. – Но я не верю, что они руководствовались подобными намерениями; я не хочу приписывать им такую дьявольскую изощренность. Им – или ей?»

– Я не могу работать в таком холоде, – проговорил он и отложил перо. Февральский ветер завывал по всему замку, возвышавшемуся на сотню футов над равниной и открытому со всех сторон. На этот раз Марию поселили в хлипком деревянном здании под названием «сторожка»; некогда оно служило охотничьим домиком для дворян, приезжавших в Нидвудский лес для отдыха и охоты. Но теперь в стенах зияли щели, а окна были дырявыми. Кроме того, сторожка примыкала к земляному валу перед бастионом, так что солнечный свет и свежий воздух не могли проникнуть туда с длинной стороны, и внутри царила такая сырость, что любая мебель со временем покрывалась плесенью.

Двор замка превратился в глинистую кашу, а единственное его подобие находилось на маленьком огороженном участке рядом с конюшней и больше напоминало свиной хлев; вонь уборных, опустошаемых прямо через стену, отравляла воздух, а от болота у подножия холма поднимались гнилостные болезнетворные испарения.

– Тогда закончим на сегодня, – сказала Мария. – Насколько я понимаю, мы дошли до моего бегства из Лэнгсайда. Мне нужно подробнее вспомнить путешествие в Дандреннан, хотя это тягостные воспоминания.

Вместе они вышли из крошечной гостиной в прихожую, где стоял «трон» Марии, состоявший из стула с высокой спинкой, установленного на потрескавшихся досках. Не было никого, кому она могла бы дать аудиенцию, но ее «трон» находился на месте. Возможно, прибудут гонцы от Елизаветы, от Якова или от французского посла. Может быть, однажды они приедут сюда.

В следующее мгновение дверь распахнулась, и вошел сэр Эмиас Паулет, звякая пряжками на начищенных туфлях. Он остановился и уставился на Марию, очевидно недовольный тем, что видит ее здесь.

– Добрый день, мадам, – сухо произнес он и кивнул Нау. Потом быстро подошел к «трону» и начал срывать ее гербовое полотно – старую и любимую зеленую шелковую ткань с ее девизом «В моем конце – мое начало». Она упала с громким шелестом и окутала «трон», как шатер.

– Прекратите! – закричала Мария. – Что вы делаете?

Она бросилась к нему быстрее, чем когда-либо после своего прибытия в Англию. Он изогнул бровь и холодно посмотрел на нее.

– Что ж, мадам, как видно, вы можете двигаться весьма быстро, если хотите. – Он начал складывать ткань, прижимая ее к груди.

– Не трогайте! – крикнула она. – Положите обратно! Я приказываю вам!

Он остановился и сухо рассмеялся:

– Приказываете мне? Но вы не мой монарх, и я не приносил вам клятву верности.

– Да, вы не мой подданный, но подданные других монархов обязаны вежливо относиться к любым правителям.

– Из какой книги вы взяли это правило? – осклабился он. – Из французских рыцарских романов, которые вы так любите?

– Из книги обычных человеческих приличий, – ответила она. – По какому праву вы забираете этот символ моей королевской власти?

– Вам с самого начала не было разрешено пользоваться им, поэтому я имею полное право сделать это, – ответил Паулет. – У меня нет приказа по этому поводу, но все, что не разрешено, должно быть запрещено.

– Нет, – внезапно возразил Клод Нау. – Как раз наоборот: все, что не запрещено, должно быть разрешено.

– Молчи, слуга! – отрезал Паулет. – Ты лаешь, как один из псов твоей госпожи! Если вы, мадам, обеспечите мне приказ от королевы Елизаветы, то я сразу же верну вам эту безделицу. – Он сунул ткань под мышку.

– Как я могу получить что-либо от королевы Елизаветы, когда мне не разрешают писать письма? Вы и ваш друг Уолсингем перекрыли мои каналы связи с внешним миром. Я не могу ни посылать, ни получать письма! Пожалуйста, сэр, не губите эту вещь: она принадлежала моей матери!

– Если вам запрещено писать письма, то лишь потому, что вы написали их слишком много в недавнем прошлом, – процедил Паулет. – Подстрекательские письма, мятежные письма, угрожающие королеве Елизавете и благополучию Англии! Папистские письма!

Он плюнул на грязный деревянный пол.

– Вы только и делали, что водили пером по бумаге и призывали ваших грязных католических союзников вторгнуться в Англию! Нет, теперь вы ограничитесь своими мемуарами и вашим болтливым французским секретарем – это все, что я разрешаю.

– Но я должна иметь право писать королеве Елизавете, – настаивала Мария. – Даже нижайший из подданных имеет такое право.

– Ах, теперь вы заговорили о правах подданных? Значит ли это, что вы являетесь подданной ее величества?

– Нет! Разумеется, нет. – Как быстро он соображает!

– Тогда вы должны примириться со своим наказанием.

– В чем я виновата?! – воскликнула она.

Паулет с отвращением покачал головой:

– О, мадам, вам хорошо известно об этом!

Он повернулся и вышел из комнаты. Мария не давала ему разрешения уйти, но, с другой стороны, он не считал себя обязанным слушаться ее.

Когда дверь захлопнулась, она повернулась к Нау:

– Вы когда-нибудь видели подобное бесстыдство? Напишите об этом, Нау, напишите, чтобы когда-нибудь другие могли узнать об этом и судить сами!

Его трясло от гнева.

– Обычный маленький человек, даже не дворянин! Все претензии на то, что вас считают гостьей, исчезли вместе со Шрусбери; этот человек определенно тюремщик. Он держит вас в замке, который не принадлежит ему. Он получает приказы даже не от королевы, а от ее главного секретаря и следует указаниям Уолсингема.

– Да. Помните тот день, когда Паулет объявил нам его правила? Никакого общения между нашей челядью и обитателями замка; моим слугам запрещается выходить на стены; кучер не может выезжать без охраны Паулета; никаких прачек; я могу говорить с любым из его слуг только в его присутствии; нельзя принимать или отправлять никаких писем, если они не проходят через французское посольство, а потом через его руки. Он вскрывает мои письма и нагло вручает их мне со сломанными печатями! Какой срам, Нау, какой позор!

– Это новый мир избранников Божьих, – сказал Нау. – Он делает тиранов из маленьких людей.

Мария все еще дрожала:

– Мой герб! Эмблема моего королевского достоинства!

– Они не могут отнять ваше королевское достоинство, мадам. Именно поэтому они боятся его символов.

Мария и ее сильно уменьшившийся двор уже почти два месяца находились в железной хватке Эмиаса Паулета. Еще никогда она не знала такого уныния, не только из-за нездоровья и мрачной обстановки, но из-за самодовольной враждебности их пуританского тюремщика. Она не сомневалась, что ее передали на его попечение, поскольку он считался нечувствительным к любому воздействию. Всю свою жизнь она радовалась способности вызывать симпатию у других людей, как только они встречались с нею. Лишь Нокс моментально невзлюбил ее и считал ее капризной и надоедливой. Теперь дух Нокса как будто воплотился в теле другого человека, и та же самая враждебность сочилась из прищуренных глаз Паулета каждый раз, когда он смотрел на нее.

Старая мадам Райе умерла через пять недель после прибытия; ей было почти восемьдесят лет, поэтому холод и сырость быстро доконали ее. Мария со скорбью наблюдала за ее похоронами в маленькой приходской церкви Святой Марии неподалеку от стен Татбери. Раньше там находился бенедиктинский приорат, основанный в знак благодарности первому владельцу Татбери вскоре после смерти Вильгельма Завоевателя. Но Генрих VIII положил конец монашеским орденам, поэтому верную старую француженку и католичку похоронили по англиканскому обряду, а благочестивый Паулет прочитал фрагменты из Писания. Он настоял на своем присутствии; его темные глаза бегали по сторонам в поисках гонцов или слуг, передающих тайные сообщения.

«Все покидают меня один за другим, – подумала Мария. – Скоро я останусь совершенно одна».

Глядя на простой деревянный гроб, опускавшийся в могилу, она вознесла молчаливую благодарность за то, что отослала Мэри Сетон из этой преисподней льда и холода, так похожей на ад в описании Данте.

В марте Паулет нанес ей визит.

– Мадам, – сухо сказал он. – Мне неприятно слышать о том, что вы снова нарушаете мои правила. Я имею в виду католический обычай раздавать милостыню в Страстную неделю соответственно вашему возрасту. Мне сообщили, что вы раздали шерстяную ткань сорока двум бедным женщинам и, как будто этого было недостаточно, одарили восемнадцать бедных юношей в честь вашего сына Якова. Словно он нуждается в такой суеверной чепухе! Поскольку вы настаиваете на том, что все не запрещенное лично мною считается разрешенным, позвольте мне добавить это к списку запрещенных вещей. Больше никакой милостыни!

– Сэр, я больна телом и духом и нуждаюсь в молитвах бедных людей, – ответила Мария.

– Чушь! – вскричал он. – Довольно этих абсурдных рассуждений! Вы пытаетесь привлечь их на свою сторону, завоевать их преданность и восхищение. Но вы не сможете одурачить меня так же, как этих простаков.

Мария почувствовала слезы, подступившие к глазам, но удержала их.

– Я пришел к вам по другому делу, когда мне доложили об этих глупостях. Вот два сообщения, которые могут заинтересовать вас. – Он протянул ей два вскрытых письма и застыл на месте, явно собираясь проследить за ее реакцией.

– Вы можете идти, – сказала она. – Я могу прочитать их без вашей помощи.

Паулет скривился, но повернулся и ушел.

Мария подождала, пока он не скроется из виду, потом уселась за стол. Первое письмо было уведомлением от французского посла.

«Моя дражайшая дочь,

сообщаю Вам о мерах, недавно принятых парламентом, где преобладают пуритане и другие ревностные сторонники всего английского. Как Вам известно, личные советники королевы составили присягу верности, согласно которой они клянутся умереть за нее, наподобие старинного короля Артура и его рыцарей, и тысячи ее верных подданных подписали этот документ.

Такую меру сочли необходимой из-за угрозы заговора против нее, и это истерическая реакция на убийства протестантов за рубежом. Королева дала понять, что она рассматривает это как спонтанный акт преданности, а не закон как таковой, но парламент настоял на утверждении закона. Поэтому в законодательстве появился «Акт о безопасности королевы». Согласно этому закону парламент вправе назначить судейскую коллегию для расследования любого заговора и наказания для заговорщиков в той степени, какую судьи сочтут необходимой.

Кроме того, парламент обрушился на иезуитов. Любой иезуитский священник имеет сорок дней, чтобы покинуть Англию под страхом обвинения в государственной измене. Любой мирянин, укрывающий таких священников, виновен в тяжком преступлении.

Как будто всех этих событий оказалось недостаточно, всплыл еще один заговор с целью убийства. Некий Уильям Перри заявил, что был нанят папой римским и Томасом Морганом, Вашим представителем в Париже, чтобы совершить покушение на жизнь Елизаветы. Он имел при себе письмо от папского секретаря кардинала Комо, обещавшее ему отпущение грехов в случае успеха. Он прибыл в Англию с пистолетом и пулями, получившими благословение в Риме ради такого дела. В результате мой король счел необходимым заключить Томаса Моргана в Бастилию. Между тем Перри заплатит за свою измену в Тайберне, где его повесят, выпотрошат, четвертуют и так далее. Горожане были так рассержены, что потребовали более сурового наказания, как будто что-то может быть еще хуже! Но Елизавета сказала, что обычных методов будет достаточно.

Меня печалит, что я могу сообщить Вам лишь такие неприятные известия. Пусть Бог будет Вашим утешением».

Мария отложила письмо. Ее сердце громко стучало. Она чувствовала, что попала в новую, более хитроумную ловушку; теперь любой безумец мог указать пальцем на нее и обвинить в чудовищном замысле. Вся страна казалась охваченной лихорадкой убийства.

«Стоит ли читать второе письмо?» – подумала она. Она вспомнила торжествующее выражение на лице Паулета. Должно быть, оба письма могли лишь усугубить ее бедственное положение. Дрожащими пальцами она развернула второй документ и начала читать.

«Высочайшей и могущественной королеве Елизавете.

После долгого рассмотрения и обсуждения мы пришли к выводу, что акт о совместном правлении, предложенный нашей матерью, не является справедливым или желательным для нас. Поэтому мы сочли благоразумным заявить, что таковое правление не может быть одобрено и о нем не следует упоминать в будущем.

Яков VI, милостью Божьей король Шотландии.

Официальная копия, заверенная Уильямом Сесилом, лордом Берли, и Фрэнсисом Уолсингемом, главным секретарем ее величества, 2 марта 1585 года».

Мария застонала и выронила письмо.

Яков полностью отрекся от нее и даже не имел мужества или родственного сочувствия, чтобы лично обратиться к ней. Ему было почти девятнадцать лет – возраст Дарнли, когда Мария повстречалась с ним. Воистину, он был сыном своего отца.

Морской ветер, насыщенный солью, обдувал задубевшие щеки Гилберта Гиффорда, стоявшего у поручня торгового судна, плывущего из Франции в Англию. Палуба ходила вверх-вниз между волнами, и лишь немногие пассажиры не страдали от морской болезни, но Гиффорд всегда гордился тем, что имел желудок настоящего моряка. Он мог есть почти протухшую пищу, пить прокисшее пиво и никогда не жаловался на пищеварение. «Это благословение Божье», – подумал католик, отрекшийся от своей веры.

«У меня было много благословений», – подумал он, пересчитывая их. В первую очередь его богатое наследие; он происходил из старинной и достопочтенной католической семьи из Стаффордшира. Его родственниками являлись скользкий брат Джордж и пламенный дядя Уильям, входивший в группу вечных изгнанников, которые основали торговый дом в Париже и жили несбыточной мечтой о восстановлении истинной веры в Шотландии. Да, человек должен иметь мечту, какой бы несбыточной она ни казалась.

Сам Гилберт всю жизнь флиртовал с истинной верой. Что за тяжкое испытание – чувствовать себя призванным, но не испытывать тяги к этому призванию! В конце концов, после паломничества в Рим его рукоположили в сан дьякона в Реймсе. Но облачение священника плохо сидело на нем. Между тем его дядя Уильям вступил в жестокую схватку между официальными католическими священниками и иезуитами, причем все они хотели спасти Англию. Гилберт поспешил в Париж и предложил свои услуги «официальным» священникам, роившимся вокруг маленького посольства королевы Шотландии, как осы над сладким пирогом. Это был улей заговоров и грандиозных планов. Очень скоро он познакомился с Томасом Морганом, который заведовал шифрованной перепиской, и с его помощником Чарльзом Пейджетом. Как выяснилось, это была волнующая жизнь, гораздо более увлекательная, чем чтение и молитвы. И это было очередное благословение: он наконец нашел работу, доставлявшую ему удовольствие.

Работа действительно радовала его. Шифры. Разговоры шепотом. Контрабандные деньги. Опасности. Бедный старый Морган запутался в собственных планах. Доктора Перри, одного из убийц, которого он поддерживал, схватили в Англии прежде, чем он успел совершить покушение на Елизавету, и теперь Морган томился в Бастилии. Впрочем, заключение оказалось не слишком суровым, и после некоторого перерыва он продолжил строить заговоры оттуда. Очевидно, тяга к заговорам была у него в крови. Жизнь без них казалась пресной и унылой. Даже сам Гилберт, поддавшись минутному порыву, вступил в заговор для убийства королевы вместе со своим дядей и солдатом с говорящим именем Сэвидж[260]260
  Savage – дикарь, варвар (примеч. пер.).


[Закрыть]. Но эта затея умерла, едва появившись на свет.

Томас Морган твердо настаивал на том, что королеву Шотландии нужно освободить из заключения и возродить католицизм в Англии. Теперь Гилберт вез его письма для Марии в попытке восстановить линии связи. Его сочли надежным гонцом, достойным доверия. Мария оставалась недоступной уже несколько месяцев, с тех пор как ее поместили под надзор Паулета. Должен быть какой-то способ обойти его вместе с его строгостями.

У католиков, живших в окрестностях замка, имелись немалые средства; Гилберт знал их с самого детства, и они доверяли ему.

Ему предстояло пережить несколько волнующих месяцев, пока он не устанет от этой работы. Он был благодарен за то, что не успел стать настоящим католическим священником, так как любой из них, кто приезжал в Англию из-за рубежа, отныне считался изменником. Да, атмосфера накалялась; даже Елизавета, известная своей терпимостью, предприняла суровые меры ради защиты национальной религии.

Стремится ли он к тому, чтобы Англия снова стала католической страной? Честно, от всей души? Он задал себе этот вопрос, хватаясь за поручень, скачущий между волнами, как человек на брыкающейся лошади.

Что ж, это было бы приятно… Было бы славно вернуться к старым обычаям.

«Но волнует ли это тебя на самом деле? – спрашивал он себя. – Имеет ли значение для тебя, латинские или английские молитвы возносятся у алтаря? Ближе к делу, не все ли тебе равно, будет ли это англиканское причастие или евхаристия? Как думаешь, тебя это заботит?»

«Не заботит, – ответил он сам себе. – Но я работаю ради общего дела; это гораздо более увлекательно, чем чинить обувь или ухаживать за больными».

Он уже мог различить впереди берег Англии. Скоро он будет на месте.

Судно обогнуло Дувр и причалило к берегу в Рае, маленьком порту в графстве Сассекс. Говорили, что отмели там довольно коварные, с песчаными банками и подводными течениями, но швартовка прошла благополучно. Гилберт собрал свои вещи и сошел на берег, испытывая прилив бодрости. Его багаж был минимальным, чтобы избежать любых подозрений или обыска. Только письма, которые он имел при себе.

Когда он шел по порту мимо причалов и складов, кто-то положил руку ему на плечо.

– Вы не прошли через наш пост, – произнес голос, и Гилберт обнаружил, что смотрит в лицо одному из королевских таможенников. – Пойдемте, сэр.

– Прошу прощения, сэр, – небрежно ответил Гиффорд. – Я не заметил таможенной будки, и капитан не направил меня к ней, потому что при мне нет никаких товаров или багажа. Я обычный пассажир.

– Пассажир? По какому делу?

– Я простой англичанин, который возвращается домой. – Он притворно вздохнул. – Я так соскучился, и моя мать…

– Где вы находились?

У него не имелось безупречного ответа на этот вопрос. Изгнанники жили в Нидерландах, как и во Франции. Рим был слишком подозрительным, как и Испания.

– В Париже, – наконец ответил он. Визит в Париж мог означать что угодно: учеба, служба при французском дворе, культурные дела, женщины, наемная служба.

– Где ваш паспорт?

Гилберт послушно предъявил паспорт. Его документы были в полном порядке, никаких фальшивок.

– Подписано Уолсингемом, – сказал таможенник.

– Но там не сказано, по какому делу, – заметил его коллега.

– Как долго вы пробыли в Париже? – спросил чиновник.

Прежде чем Гилберт успел ответить, они схватили его и приступили к обыску. Они забрали кошель с личными вещами. Письма были спрятаны между слоями кожи, но когда опытные пальцы нащупали утолщение, в тусклом полуденном свете блеснуло лезвие ножа, и они вывалились наружу.

– Ага! – Они разобрали документы. – Кое-что, предназначенное для королевы Шотландии? Думаю, вам будет лучше рассказать вашу историю секретарю Уолсингему.

Хотя короткий декабрьский день только начинал клониться к закату, Уолсингем уже зажег свечу на столе и теперь немигающим взглядом смотрел на Гилберта, сидевшего напротив него. Желтый свет делал кожу Уолсингема еще более мертвенно-бледной, чем обычно. Он рассматривал свою добычу темными блестящими глазами; двигались только зрачки, но не голова.

Это оказало желаемое воздействие; Гилберт занервничал и начал ерзать.

«В самом деле, этот человек похож на испанца, – подумал Гилберт. – Такой же смуглый и мрачный. И неподвижный. Он совершенно не двигается и ждет. Говорят, Филипп Испанский выглядит так же. Тихий, спокойный, всегда владеет собой».

Почему он ничего не говорит?

Уолсингем продолжал смотреть на него. Он скрестил руки на груди, как человек, глубоко задумавшийся о чем-то. Снаружи Гилберт слышал крики лондонских уличных торговцев, призывавших покупать подарки к Рождеству.

– Итак, вы шпион Моргана и королевы Шотландии, – ровным, невыразительным тоном произнес Уолсингем.

– Нет, я не шпион. Я возвращался домой в Стаффордшир, и Морган попросил меня передать обычное письмо. – Он улыбнулся в надежде на то, что его улыбка выглядит обезоруживающей и убедительной. Он хотел донести до Уолсингема: «Я простой сельский паренек. Я ничего не знаю о таких вещах».

– Чепуха, – отрезал Уолсингем. – Вы не возвращаетесь домой. Вы восемь лет не были на родине, и это уже не ваш дом. Вы солдат удачи, человек, не имеющий собственной страны.

– Нет, я…

– Современный человек, который стоит над местными распрями? Кому вы преданы, Гилберт? Католической церкви? Вашей семье? Думаю, нет. Мне кажется, что вы храните верность только одному человеку: Гилберту Гиффорду. Я прав?

Уолсингем продолжал мерить его ровным взглядом.

– Разумеется, я верен себе, но не только. Есть и более великие вещи…

– Такие, как королева Шотландии?

– Я не испытываю особенной приязни к ней. Я всего лишь предпринял скромную попытку помочь ей восстановить связь с внешним миром.

– Удивитесь ли вы, если узнаете, что я тоже хочу помочь ей восстановить связь с внешним миром? – спросил Уолсингем.

– О да, – со смехом отозвался Гилберт. – Ведь именно вы заткнули ей рот, чтобы она больше не могла строить заговоры. Это было сделано по вашему указанию.

– Да, но теперь затычка кажется мне слишком прочной. Вы меня понимаете, Гилберт?

– Да… да, понимаю.

– А известно ли вам наказание за переправку таких писем, как это? Смертная казнь. Увы. – Уолсингем беспомощно пожал плечами. – Хотите ли вы умереть за эту прекрасную даму, заключенную в замке Татбери? Потому что вы, несомненно, умрете.

– Если только?..

Уолсингем впервые улыбнулся:

– Значит, вас интересует «если только»?

– Да, разумеется.

В этот момент кто-то постучался, и вошел слуга с финиковыми пирожными и засахаренными фруктами.

– Рождественский подарок, сэр, – объявил он и поставил серебряный поднос на стол. Уолсингем пощупал сладости.

– Мне нравятся рождественские угощения, хотя я презираю излишества этого языческого празднества, – сказал он и поднес ко рту кусочек засахаренного имбиря. – Вот, возьмите. – Он протянул поднос Гилберту.

Тот заставил себя взять кусочек и покатал его в пересохшем рту.

– Итак, Гилберт, я хочу, чтобы вы работали на меня, – начал Уолсингем. – Мои агенты – лучшие в своем деле. Вы сможете выполнять работу, которой сможете гордиться. Мне кажется, у вас есть способности. Но ваша задача будет простой: продолжайте делать именно то, ради чего вас послали сюда. Передавайте письма. Заводите связи. Получайте сообщения. Но отныне я должен получать от вас регулярные доклады. Это единственное различие. Как думаете, вы можете согласиться на это?

– О да! – Как будто у него был выбор между виселицей и шпионской работой!

– И еще, Гилберт… Если вы попытаетесь обмануть меня, я узнаю об этом. Тогда вы горько раскаетесь и пожалеете о том, что вас не повесили уже сегодня. Двойной агент, лелеющий надежду предать в третий раз, – это существо, которое нигде не найдет жалости.

– Да, сэр.

– Оставайтесь на связи, – сказал Уолсингем, – скоро вы мне понадобитесь.

В тот день Уолсингем и Фелиппес встретились после ужина в строго охраняемых внутренних покоях в доме Уолсингема. Три ряда дверей закрылись за ними. Потом Уолсингем завел сложный механизм, состоявший из зубчатых колес, ремней, гонгов и колотушек. Когда он работал, то издавал металлический лязг и глухой стук, так что любому, кто мог подслушивать, было почти невозможно различить тихие голоса на заднем плане.

Фелиппес устал от бездействия и жаждал этой встречи. Он надеялся, что она станет началом очередной тайной операции.

– У нас появился новый агент, Фелиппес, – сообщил Уолсингем. – Сегодня я с удовольствием принял его в ряды нашего достопочтенного общества. Это именно такой человек, какого мы искали: его послужной список безупречен и абсолютно приемлем для другой стороны. Ему не нужно сочинять истории и объяснения, потому что его собственная история вне подозрений. Он происходит из католической семьи, хорошо известной в округе, активно участвует в деятельности католических кругов за рубежом и прибыл в Англию по рекомендации самого Томаса Моргана. Однако его католики находятся во враждебных отношениях с местными иезуитами, что дает ему идеальный предлог для отношений с нашей службой.

– Как его зовут? – поинтересовался Фелиппес, еще больше сузив глаза, и без того похожие на щелки.

– Гилберт Гиффорд. – Уолсингем замолчал и выжидательно посмотрел на своего агента. – Настало время приступить ко второй части нашего плана. Теперь мы можем открыть почтовую службу для королевы Шотландии. Ее переместят из Татбери в Чартли, и для нее это будет перемена к лучшему – по крайней мере в том, что касается ее переписки. Мы будем просматривать ее письма, когда обеспечим надежный канал для их переправки. Я уже говорил, Фелиппес, что она любит возиться с тайными посланиями. Доставим ей удовольствие! Пусть ее письма проходят через… так, давайте посмотрим. Что будет особенно драматичным? Пивная бочка! Да, она будет отправлять и получать письма в водонепроницаемом тайнике внутри бочонка. В Чартли нет собственной пивоварни, поэтому нам нужен поставщик, который будет курсировать между поместьем и ближайшим городом.

– По одному письму за раз? – спросил Фелиппес.

– Естественно. Нам не нужен потоп, а в пивной бочке нельзя спрятать большую посылку.

– А пивовар? Что, если он откажется сотрудничать с нами?

– Это же ваша работа, Фелиппес! Обеспечьте его сотрудничество. – Уолсингем строго посмотрел на него. – Как правило, я убеждаюсь, что в ситуациях, когда приходится выбирать между угрозой недовольства в высших кругах и обещанием денег, люди обычно выбирают второе.

* * *

К Новому году Фелиппес сообщил, что пивовар, пожелавший носить кодовое прозвище «честный малый», присоединился к ним.

– Он похож на собственную пивную бочку, – сказал Фелиппес. – И хотя вам трудно будет поверить в это, но его зовут Бруно. Как говорится, медведь, а не человек. У него также обнаружился медвежий аппетит к деньгам; он потребовал больше, чем вы упоминали.

– И?.. – спросил Уолсингем.

– Разумеется, я заплатил. У меня не оставалось выбора.

Уолсингем поморщился. Да, он был прав, но сколько хлопот! Эти шпионские дела обходились так дорого, что он никогда не покроет свои расходы из королевской казны.

– Вы правы. Но теперь, когда мы позаботились… кстати, как он воспринял эту идею?

Фелиппес рассмеялся лающим смехом и покачал головой:

– Он такой же, как и большинство обывателей: хочет плутовать и участвовать в темных делах, но безо всякой опасности для себя. Однако я дал ему понять, что именно он единственный продажный человек в этой цепочке. Француз Нау, секретарь королевы Шотландии, будет передавать ему пакеты.

– А он будет передавать их Паулету, который затем отправит их вам. Вы расшифруете письма и вернете их Паулету, который отправит их пивовару. И наконец, наш «честный малый» вручит их человеку, которого он считает обычным гонцом, для доставки во французское посольство. Однако этот человек будет нашим другом и новым коллегой Гилбертом Гиффордом. В свою очередь, Гиффорд будет передавать ее послания Паулету, а тот направит их вам.

– Зачем дважды повторять одну и ту же процедуру? На это будет уходить много времени, и отсрочка может вызвать подозрения…

Фелиппес нахмурился; мелкие оспины на его лице сместились и вытянулись вверх.

– Для того чтобы проверить пивовара и убедиться, что он ничего не добавил от себя и ничего не скрыл от Паулета. Нам нужно знать, что он не ведет двойную игру. То же самое, но в обратном порядке, будет происходить с письмами для нее, прибывающими в Англию, на этот раз для проверки Гилберта. Всегда нужно проверять продажных агентов и убеждаться в том, что их продажность не вышла из-под контроля или не была использована другими людьми.

Фелиппес заметно успокоился.

– Вот почему вы мой начальник, – сказал он. – Никто не может сравниться с вами в этой игре.

Уолсингем внутренне ликовал. Если бы только Елизавета выказала ему такое же одобрение!

– Благодарю вас. Я делаю все это ради ее величества. «Никакое знание не стоит слишком дорого». Что ж, немного позже я познакомлю вас с Гилбертом Гиффордом.

Уолсингем замолчал и встал, чтобы завести механизм шумовой машины, у которой кончился завод. Потом он повернулся к Фелиппесу и добавил:

– В последнее время Гиффорд был занят в Лондоне и знакомился с людьми из французского посольства. Секретарь посольства сир де Шерель – доверчивая душа, и Гилберт убедил его в своей непоколебимой преданности королеве Шотландии. Он дал Шерелю время для проверки своих контактов. Вскоре он сообщит Шерелю о тайном почтовом ящике и предложит свои услуги для доставки писем, накопившихся во французском посольстве за последний год. Разумеется, тот согласится – и volià! – наша система заработает. Перед королевой Шотландии откроется широкая дорога, которая, как мы надеемся, приведет ее к гибели.