Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"
Автор книги: Маргарет Джордж
Жанр:
Историческая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 148 (всего у книги 346 страниц)
Когда я быстрым движением сорвала покрывало уже в полном свете утра, ворон снова принялся кричать о голом императоре. Ну и шуточки! Интересно, сколько потребуется времени, чтобы расширить словарный запас этой птицы?
В комнату, робея, заглянул Эрос.
– Твоя находчивость по части благоустройства моего жилья… впечатляет, – сказал Антоний.
Эрос покраснел и засуетился вокруг: положил принесенную для Антония чистую одежду, поспешил за теплой водой. Когда Антоний одевался, я присмотрелась к его ране – стало только хуже.
– Надо обязательно показать твою руку Олимпию, – заявила я.
Конечно, Олимпий недолюбливает его, но пусть относится к Антонию как к обычному больному. Я не допущу, чтобы мой муж лишился правой руки из-за неприязни моего врача.
«Я правая рука Цезаря», – сказал однажды Антоний. Неужели теперь эта рука откажет?
Олимпий собирался увидеться со мной позже: утро он посвятил обходу, осмотру солдат и консультациям с армейскими врачами. После памятной поездки в Рим у него сохранился стойкий интерес к вопросам заживления ран.
Мы встретились в боковой комнатушке штаба, и мне сразу бросилось в глаза его воодушевление.
– Сколько тут работы! – с ходу заявил он. – Я в жизни не сталкивался с таким количеством ранений, нанесенных стрелами. Воспользовался «ложкой Диокла» – приспособлением для извлечения наконечников, – и ты знаешь, оно действует!
Чувствовалось что он в приподнятом настроении.
– Надо думать, инструмент хитроумный. Судя по названию, его изобрел грек.
Я слышала про это приспособление, но никогда не видела.
– Хочешь, я тебе покажу? – спросил он. – Сегодня после обеда…
Я покачала головой. Олимпий перестал тарахтеть и присмотрелся ко мне.
– Ну что ж, должен признать, что ты выглядишь лучше. Во всяком случае, не такая унылая. Наверное, нет нужды спрашивать, какое средство тебе помогло!
Он говорил раздраженно, словно завидовал тому, как я провела время с Антонием.
– Я чувствую себя гораздо лучше, хотя до конца еще не поправилась, – сказала я, желая задобрить его. – Но у меня возникли два вопроса. Они не связаны с моим здоровьем, но все-таки по твоей части. Надеюсь, ты сможешь помочь. Во-первых, вот этот корешок.
Я вручила ему высушенное растение и рассказала о том, какое воздействие оказывает оно на людей.
Олимпий покачал головой.
– Никогда не видел и не слышал о нем. Впрочем, возможно, это так называемое «волчье проклятие» – растение, встречающееся в холодных краях. Да, похоже. Чтобы выяснить точнее, мне нужны манускрипты из Мусейона. Ох уж эти путешествия, – он досадливо поморщился, – они все усложняют. Ну а что второе?
– Рука Антония. Она никак не заживает. Рана выглядит воспаленной.
Он подался назад, но заметить это непроизвольное движение мог лишь тот, кто знал его так хорошо, как я.
– При чем тут я, если это обычная рана? Магией я не владею, а лечить раны римляне и сами умеют.
– Рана уже старая, он упоминал о ней в письме. Я вижу, что дело становится хуже, но Антоний не обращает внимания. Пожалуйста, хотя бы взгляни на его руку.
– Простая рана есть простая рана, – упрямо повторил он. – Она либо заживает, либо нет. Полагаю, ее уже обрабатывали вином и медом?
– Я не знаю. Похоже, ее вообще не лечили.
Он фыркнул.
– Что ж, когда он применит обычные средства и они не помогут, позови меня. – Олимпий помолчал. – Рука не перевязана?
– Нет. Потому-то я ее и заметила.
– Хм. Хорошо, что она не покрыта повязкой. Но…
Он призадумался.
– Антоний тебя не укусит, – заверила я его. – И не опозорит. Прикосновение к его руке никак тебя не скомпрометирует. А вот отказ от лечения будет нарушением твоей клятвы.
Пусть это проглотит, если может!
– Зачем ты так говоришь? Ты ведь знаешь мои чувства. Нарочно решила нас свести?
– Если ты думаешь, что это заговор с моей стороны, ты льстишь себе! – Неожиданно Олимпий стал мне неприятен, со всеми его «высокими принципами». – Ведь именно ты настоял на том, чтобы сопровождать меня. Я не просила тебя покидать Александрию! Я хочу, чтобы лучший врач, какого я знаю, вылечил руку лучшего военачальника Римской империи. Что здесь плохого?
Он ухмыльнулся.
– Хорошо, я осмотрю его. Но повторю еще раз: я не волшебник и ничего гарантировать не могу. Раны коварны, порой они сводят на нет все наши старания.
Ничуть не проще оказалось убедить Антония, твердившего одно и то же: «Ерунда, пустяки, не болит, оставь мою руку в покое». Но я настояла на своем. В конце концов в тускнеющем свете сумерек он позволил Олимпию осмотреть свою рану. Несколько минут тянулось молчание, и первым его нарушил Антоний, так и не дождавшись от неразговорчивого врача ни слова.
– Итак, я наконец увидел знаменитого Олимпия.
В ответ Олимпий буркнул что-то невразумительное, демонстрируя явное нежелание общаться, и мне захотелось дать ему хорошего пинка. Его отстраненность граничила с грубостью: порой это забавляло, но не сейчас. Антоний не заслуживал столь пренебрежительного обращения, он не какой-нибудь возница или разносчик.
– Говорят, ты настолько искусен, что почти воскрешаешь мертвых, – продолжил Антоний, но на сей раз Олимпий вообще не откликнулся. Он молча рассматривал руку. – Да и как не поверить в это, если ты вырвал из лап смерти мою царицу и ее детей, когда, казалось, они были уже обречены.
Кажется, это подействовало: Олимпий поднял глаза, и прежнее кислое выражение его лица изменилось. Он слегка кивнул.
– Рана давняя?
– Получена в последней стычке с парфянами, как раз перед переходом границы Армении… Тому назад дней двадцать или больше. Я ее не сразу заметил.
– Да, процесс поначалу развивается скрытно, – сказал Олимпий, ткнув пальцем. – Здесь болит?
Антоний попытался рассмеяться, но смех получился вымученный.
– О, самую малость – как при умеренной пытке.
Он слегка подскочил.
– Ага, горячо, – пробормотал Олимпий, проведя пальцем вдоль раны.
– И? – спросил Антоний.
– Если ею не заниматься, она может зажить и сама, – ответил Олимпий, выпрямившись. – Только останется большой шрам, и ты не будешь владеть рукой в полной мере.
– А если лечить? – осведомился Антоний, сжимая и разжимая пальцы, как человек, примеряющий перчатку.
– Это весьма болезненно, – проговорил Олимпий своим самым высокомерным лекарским голосом. «Чего ты, конечно же, не хочешь», – подразумевал этот тон. – Мне пришлось бы срезать всю потемневшую плоть. Она омертвела, об этом свидетельствует запах. Соскрести если не до кости, то до здоровой плоти, чтобы заживление пошло оттуда. Возможно, мне придется использовать одно старое приспособление. Нынче им никто не пользуется. Оловянная трубка для осушения…
– Ну, так действуй, – не раздумывая, сказал Антоний.
Олимпий удивился: он ожидал, что Антоний откажется и вопрос решится сам собой.
– Я не могу заняться этим прямо сейчас, – торопливо заявил он. – Мне нужен дневной свет, чтобы все хорошо видеть. И время для подготовки дренажа… и еще кое-что.
– Что именно? – спросила я. – Я позабочусь о том, чтобы все было сделано к завтрашнему дню.
– Красное вино, которому от шести до девяти лет, – ответил Олимпий. – Оно оказывает самое сильное воздействие на свежие раны.
Антоний рассмеялся.
– У ран дорогие вкусы! Закажи достаточно, чтобы мы и сами угостились. Конечно, после операции.
– А я рекомендую тебе выпить перед ней, – промолвил Олимпий. – Вино поможет немного притупить боль. Сильную боль.
Последние слова он произнес с нажимом, но на Антония это впечатления не произвело.
– Как не последовать мудрому совету мудрого врача? – отозвался он, и на сей раз Олимпий не мог не улыбнуться.
– Еще мне потребуется мирт, – сказал врач, повернувшись ко мне. – Если раздобудешь его до вечера, я смогу к завтрашнему утру все приготовить.
– Ты немного просишь! – усмехнулась я. – Мирт на закате!
Но я найду его.
На следующий день Олимпий и Антоний скрылись под полевым тентом, который впускал дневной свет, но прикрывал от слепящих лучей. Их не было очень долго, и я поймала себя на том, что хожу туда-сюда и даже разговариваю с вороном. Птица то каркала, то восклицала:
– Пр-р-ривет! П-р-рощай! К-р-расота!
Когда Олимпий наконец вернулся, он выглядел опустошенным, как висевшая у него на плече врачебная сумка.
– Я сделал все, что мог, – сказал он. – Но рана скверная: пришлось убрать так много плоти, что у него там останется впадина… если он вообще поправится.
– Поэтому так долго?
Мне казалось, что дети рождались быстрее.
– А сколько прошло времени? – Олимпий опустился на скамью. – Я потерял счет. Но с вином и миртом шансы на успех хорошие. И дренажная трубка – я очень ею горжусь. Такие трубки описал еще Гиппократ, но сейчас их никто не использует. Это будет интересно.
– Ага, значит, ты пил вино?
– Я – нет. А Антоний – да. Он пил вино, беседовал и задавал мне весьма странные вопросы.
– Например?
– Он хотел узнать, что мы делали в детстве, когда я впервые встретил тебя, и все такое. Какой ты была.
– Я надеюсь, ты не рассказал ему! – воскликнула я, хотя подобный интерес тронул меня.
– Ну, только то, что никак не уронит тебя в его глазах, – ответил Олимпий. – Но кое о чем из наших приключений поведал. Например, как мы забрались к бальзамировщику, и ты легла на стол, прикинувшись мумией. А еще как мы спрятались в болоте и перевернули маленькую лодчонку, притворившись крокодилами.
– Да уж, – вздохнула я, – «умные» детишки. Чудо, что мы не нарвались на настоящих крокодилов.
Он рассмеялся.
– Счастливые времена.
Да, но для меня те времена были опасными. Причем опасность исходила не от крокодилов, а со стороны дворца, где мои сестры захватили корону. Однако таково уж детство: в те дни мне ничего не стоило выбросить из головы все серьезные угрозы и отправиться на болота искать приключений, запомнившихся на всю жизнь.
– Да, удивительно, что Антоний об этом спрашивал, – заметил Олимпий.
Однако он был польщен, я чувствовала. Антоний начал завоевывать его. Олимпий – крепкий орешек, и на его покорение уйдет немало времени, но теперь мой старый друг уже больше не будет считать моего мужа демоном.
Всю ночь Антоний махал забинтованной рукой – огромной, как медвежья лапа. Из повязок торчала тонюсенькая жестяная трубочка, отводившая жидкость. Руку с повязкой и железкой следовало каждый час окунать в ведро с фалернским восьмилетней выдержки.
– Болит? – решилась я спросить.
– С ума сойти, как больно! – весело ответил Антоний.
– Если поможет, оно того стоит, – сказала я.
– Легко говорить – тебе-то не пришлось терпеть, пока он кромсал твою руку.
Через несколько дней, после многочисленных осмотров и смены повязок, стало ясно, что лечение приносит плоды. Олимпий казался окрыленным: покраснение уменьшилось, опухлость спала, края раны были чистыми. Мой эскулап продолжал щедро орошать больное место вином, посыпать молотым миртом, а его стежки выглядели аккуратными, как сирийская вышивка. О чем я ему и сказала.
– В следующий раз я обязательно воспользуюсь золотой нитью, – отозвался он, – и сделаю декоративный шов.
Принимать решение следовало быстро: открылась навигация, и пора было отправлять донесение в Рим. Но какое донесение? Антоний долго ломал голову и в итоге сообщил мне, что потери в Парфии преуменьшит, но о победе объявлять не станет.
– Ложь постыдна, а в том, чтобы умолчать о некоторых подробностях, ничего особенного нет.
– Это введение в заблуждение, – заметила я.
– Просто умолчание. А в умолчании нет бесчестья, – упорствовал Антоний. Да, чтобы избежать призрака бесчестья, он готов на все! – Так же, как нет бесчестья в том, чтобы не замыкаться на прошлом и заглянуть в будущее. Я сделаю упор на предстоящий поход в Армению.
По крайней мере, так мы получим время, чтобы восполнить потери.
– При отсутствии Октавиана в Риме это хорошо нам послужит, – сказала я.
– Если он еще не уехал, то скоро уедет.
Поступили известия, что Октавиан нашел новую цель для своих легионов – он сосредоточил их на границе Иллирии.
– А что, он и правда собрался лично возглавить армию? – спросила я.
– По слухам, да. Он отчаянно хочет проявить себя на воинском поприще, ему и ранение пошло бы на пользу, – ответил Антоний. – Ведь все начинают понимать, что без Агриппы, который воевал за него, он бы ни в чем не преуспел.
Но тут на лицо Антония набежала тень. Может быть, собственных успехов Октавиан и не имел, но и подобных неудач у него тоже не было. Не Октавиан потерял в злосчастном походе сорок тысяч человек; ирония заключалась в том, что Октавиан никогда бы не отправился в такой поход.
– Если он уедет, мне самому надо отправиться в Рим, – сказал Антоний, размышляя вслух. – Я мог бы возобновить там свои связи.
С кем же – с Октавией?
– Если ты появишься там, тебя начнут расспрашивать о Парфии, а врать ты не умеешь, – торопливо заговорила я, – и не сможешь отвертеться. Не езди туда, пока не поправишь дела.
– Я так долго отсутствовал, что боюсь утратить всякое влияние. Люди меня попросту забудут. Может быть, необходимо нанести визит, чтобы напомнить о себе.
– Но если ты явишься в отсутствие Октавиана, создастся впечатление, будто ты его боишься! – быстро сказала я. – Как будто хочешь прокрасться в город тайком, за его спиной, потому что робеешь встретиться лицом к лицу.
Конечно, я достаточно хорошо знала, что ехать надо, иначе он окончательно утратит влияние в Риме. Беда, однако, в том, что он может снова угодить под влияние Октавиана.
«Он всегда будет находиться под влиянием той сильной личности, что окажется рядом с ним».
На такой риск я пойти не могла. Значит, следовало удержать его подальше от Рима.
– В таком случае я поеду и приглашу его на встречу, – сказал Антоний.
– Нет, нет! – возразила я. – Пусть он остается в Иллирии. Пусть его разобьют там – позволь иллирийцам сделать эту работу за тебя. Иначе у него появится предлог вернуться в Рим, а войну опять свалить на Агриппу, который добудет для него еще больше славы.
– Пожалуй, это разумно, – согласился Антоний, хотя я чувствовала, что убедить его полностью мне пока не удалось. – Я поеду позднее. Тогда, когда смогу провести в триумфальной процессии закованного в цепи царя Армении.
– Отличная мысль. Римляне обожают триумфы, такое зрелище впечатлит их. А Октавиан пока не победил ни одного внешнего врага и не вправе претендовать на триумф.
Теперь следовало сменить тему, и побыстрее.
– Я должна быть в Египте. Мне придется скоро вернуться.
– Да.
– А каковы твои планы? Поплывешь со мной или останешься здесь, с войсками?
– Если бы мне удалось переформировать легионы, я бы организовал нападение на Армению, и как можно скорее. Но сейчас уже март, и подготовить кампанию в этом сезоне я уже не успею: горные перевалы остаются проходимыми очень недолго. К тому же Секст на свободе, ни к кому не прибился со своими тремя легионами. Я не могу отправиться на восток, оставив спину незащищенной.
– Значит, ты потеряешь еще год, – сказала я. – Целый год будет вычеркнут, и опять по милости других людей. Сперва все откладывалось из-за Октавиана, теперь из-за Секста. Это безумие: чужие обстоятельства зажимают тебя в тиски, и ты не в силах ни разжать хватку, ни игнорировать ее.
– С Секстом нужно разобраться, – стоял на своем Антоний.
Тут он, конечно, был прав. Суть заключалась в том, что после прошлогодних событий Антонию необходимо перегруппироваться, оживить и свою армию, и свой дух.
– Значит, ты остаешься здесь?
– Еще на несколько недель, – ответил он. – Потом я, вероятно, смогу наблюдать за течением дел и из Александрии.
– Поспеши, – попросила я. – Твой город скучает по тебе.
– Александрия там, где находишься ты, – сказал он, взяв мое лицо в свои ладони – одна забинтованная, другая здоровая – и глядя мне в глаза.
Мои приготовления к отъезду почти завершились, и я уже могла отбыть, воссылая благодарности Исиде и двум богам врачевания – Асклепию и Имхотепу – за то, что они вернули Антонию руку. Она прекрасно зажила, трубку и швы уже удалили.
Но тут поспело письмо из Рима. В нем сообщалось, что Октавия уже отправилась в путь, чтобы доставить Антонию помощь: домашний скот, еду, корабли, оставшиеся от одолженных Октавиану, и две тысячи лучших римских солдат, отобранных опять же из личной гвардии Октавиана.
Привез письмо любезный человек по имени Нигер, друг Антония. Мне пришлось принимать его и развлекать беседой, попутно выясняя, где же находится Октавия. Как оказалось, в настоящее время она вместе с грузом должна прибыть в Афины, где будет дожидаться указаний от Антония.
– И каковы эти указания? – спросила я Антония, когда мы готовились ко сну. – Не сомневаюсь, она послушно сделает все, о чем ты попросишь!
И почему он с ней не развелся? Почему я не настояла на этом? Моя ошибка!
– Солдаты мне не помешают…
– Смех, да и только, – сказала я. – Две жены с разных концов мира плывут к тебе с помощью и утешением! Странно, как мы с ней не столкнулись.
– Она мне не жена, – проворчал он.
– Почему? Разве ты с ней развелся? И я помню, что Рим полностью проигнорировал сообщение о нашем бракосочетании. Для них как раз я тебе не жена.
– Ох, я устал от этого! – простонал Антоний, плюхаясь на кровать.
– Тогда покончи с таким положением! – сказала я.
Мне хотелось добавить: «Как следовало бы сделать давным-давно», – но не стоило сейчас перегибать палку. Всему свое время.
– Отошли ее обратно.
– Но солдаты…
– Эти солдаты – оскорбление! Он должен тебе четыре легиона, а посылает лишь маленький отряд, наживку. Да, да, это наживка, причем неотделимая от Октавии. Схватишь ее – и попался на крючок, как рыба. «Веди себя хорошо, Антоний, и тогда, может быть, я тебе еще что-нибудь пожалую от своих щедрот!» Вот что тебе говорят! Ты хочешь слушать его, танцевать под его дудку? Это наглый, возмутительный вызов! Две тысячи солдат, когда он должен тебе двадцать тысяч, и то в придачу к его сестре, которая от него неотделима. – Я бросила на Антония сердитый взгляд. – Ты же говорил, что это как ложиться в постель с самим Октавианом!
– Да, да.
Он уставился в потолок.
– Что ж, делай как знаешь, – сказала я от души. Он должен решать за себя. – Я возвращаюсь в Александрию. Ты должен взойти на борт корабля, отплывающего либо в Афины, либо в Александрию. В противоположных направлениях.
Я отвернулась и натянула одеяло на плечи. Мое сердце билось быстрее обычного, но только потому, что все бесповоротные решения – как вот это – приходится принимать второпях.
Я сама не ожидала, что поставлю вопрос ребром, но, возможно, оно и к лучшему? Теперь ему придется определиться и отплыть либо на север, либо на юг.
И я уже не пыталась склонить его к выгодному для меня выбору. Нет уж, пусть он решит сам, по велению собственного сердца. А иначе чего стоит его выбор?
На следующее утро от Октавии пришло жизнерадостное письмо. Она сообщала о прибытии в Афины и подписывалась: «твоя верная жена». На следующий день мы с Олимпием взошли на борт корабля, направлявшегося в Александрию.
Как и в день нашего прибытия, Антоний стоял на берегу один, глядя на нас.
Я ждала его, хотя и не признавалась себе в этом, однако сосредоточиться на личных переживаниях мне не позволили накопившиеся за время моего отсутствия дела. Торговля, страдавшая от пиратских набегов Секста, теперь возродилась и оздоровилась.
– Без сомнения, Октавиан помог всем, избавив моря от этого разбойника, – заявил Мардиан. В руке он держал отчет, где говорилось об амфорах с маслом, отправленных в апреле. – Всякий раз, когда кто-то макает хлеб в масло, он может благодарить Октавиана – и за хлеб, и за масло. И в Греции, и на Кипре, и в Италии.
Мне пришлось неохотно согласиться. Даже здесь, в Александрии, мы пожинали плоды успеха Октавиана: теперь наши торговые суда беспрепятственно плавали повсюду.
– Вот еще одно свидетельство расширения торговли, – сказал Мардиан, выуживая из короба существо, шевелившее лапами и двигавшее сморщенной чешуйчатой шеей. – Две черепахи из Армении, подарок тамошнего царя. Пишет, что прослышал о нашем зверинце. Надеется, что таких диковинных созданий у нас еще нет.
Евнух повертел животное в руке.
– Он сообщил, что кровь у них не замерзает, и они могут спать в снегу без дурных последствий.
– В отличие от солдат Антония!
Если армянский царь думает откупиться от кары за измену с помощью мелких подношений, то он просто глуп.
– Да, это трагедия, – протянул Мардиан, поглаживая голову черепахи. Зверюшке это понравилось, и она перестала дергаться. – А теперь еще… ситуация с Октавией.
– Она сидит в Афинах, насадив на крючок наживку. И уж конечно, ее послал Октавиан, она не сама придумала.
В этом я была уверена.
– С чего ты взяла? – нахмурился Мардиан.
– Он не позволил бы ей предпринять ничего идущего вразрез с его интересами. Да и нет у нее никаких собственных мыслей, желаний или планов.
Откуда им взяться у такой слабой женщины? Она и замуж вышла как рабыня, по указке брата. А раз так, какой толк от ее хваленой добродетельности?
– В Риме ей расточают похвалы, – осторожно заметил Мардиан. – И говорят, что она… красива.
– Видела я Октавию, и она совсем не красавица! Люди болтают невесть что, дабы раздуть из нашего с ней соперничества увлекательную историю. Таинственная восточная царица с колдовскими уловками против добродетельной римской красавицы.
Я знала, что многие воспринимают события именно так, и понимала, что ничего тут не поделать. Люди любят драматические конфликты и истории, где замешаны сильные страсти.
– На сей раз Антонию придется решать самому, – заявила я. – И пальцем не пошевелю, чтобы помочь ему определиться.
– Ну, моя дорогая, если того, что ты уже сделала, недостаточно, то не помогут никакие дополнительные усилия, – сказал Мардиан.
При свете дня я разговаривала с Мардианом весьма решительно, но вот ночью лежала без сна и чувствовала себя куда менее уверенно. С точки зрения здравого смысла, Антонию следовало вновь включиться в жизнь Рима. Раз восточная авантюра провалилась, о ней следует забыть, отбросить за ненадобностью и сосредоточиться на новых задачах. К тому же ему, как хамелеону, присуще замечательное свойство приспосабливаться к любой среде. В пурпурном плаще он настоящий полководец, в тоге – римский магистрат, в тунике – эллинский гимнасиарх, в львиной шкуре – Геракл, в венке из виноградной лозы – истинный Дионис. В отличие от меня, он становился кем угодно для любого народа. Таков его особый дар, его редкостные чары.
Теперь он мог с легкостью вновь облачиться в римскую тогу, взять за руку свою супругу, добродетельную матрону, и отплыть обратно в Рим. Восток не ответил на его чаяния – ну и ладно, место найдется повсюду. Октавиан окажет ему радушный прием. Если бы и было между ними непонимание, прошлое недоразумение давно забыто. А меня как досадную помеху их союзу они и не вспомнят.
Антоний – дитя Запада, и Запад его ждет. Взамен я могла предложить ему лишь борьбу за строительство широкого восточного союза с перспективой равноправного партнерства с Римом. И себя.
Но политический союз – это одно, а союз мужчины и женщины – несколько иное. Я решительно не понимала Октавию. Если бы мой муж открыто провозгласил своей супругой другую, подарил ей земли, отчеканил ее профиль на монетах рядом с собственным, я не стала бы мечтать о его возвращении. Во всяком случае, ни за что не приняла бы его назад, как бы мне этого ни хотелось. А уж гоняться за ним – о таком и подумать стыдно!
Но время шло, а положение оставалось неопределенным. Постепенно я привыкла и к неопределенности, и к ожиданию, стерпелась с ними.
Отзывчивый Мардиан даже поставил перед собой задачу найти литературные цитаты про ожидание и терпение. Он обратился за помощью к библиотекарю Мусейона.
– Гомер в «Илиаде» говорит: «Судьба человеку в удел дает терпеливую душу», – решился он однажды высказаться.
– Это так расплывчато, что ничего не значит, – отозвалась я.
И то сказать: кому дает, кому не дает. Разве мало людей, вовсе не умеющих терпеть?
– «Терпение есть лучшее лекарство от всех невзгод», – писал Платон, – заметил Мардиан в другой раз.
– Еще одно обобщение? – усмехнулась я.
– А вот тебе высказывание, принадлежащее Архилоху: «Боги дают нам горькое лекарство терпения».
– А почему оно должно исходить от богов? – спросила я, вдруг ощутив желание поспорить. – Взять Сафо, уж ей-то виднее. И она вот что пишет: «Луна и Плеяды на небе. Уж полночь, и время уходит. Я лежу в постели одна…»
Мардиан хмыкнул.
– Чего ради ты изводишь себя, читая эту Сафо?
– Поэзия утешает меня и вместе с тем воспламеняет, – ответила я.
– Тебе ли не знать, что это яд для души! – фыркнул он.
В другой раз он предложил цитату из Священного Писания.
Эпафродита, из «Плача Иеремии»: «Благ Господь к надеющимся на Него, к душе, ищущей Его».[172]172
Плач Иерем. 3:25.
[Закрыть]
Я рассмеялась.
– Это не тот Господь, которого я жду.
– Моя дорогая, я сдаюсь. Воспламеняй себя с помощью Сафо – или кого хочешь. Но это не поможет!
Вид у него был строгий.
После ухода Хармионы и Ирас я оставалась наедине с ночью в спальне с мягко шевелящимися занавесками и читала стихи. Давно ушедшие люди говорили со мной сквозь столетия. Казалось, само время придает их изречениям весомость, какой нет в словах живущих. Они и вправду дарили своего рода утешение: побуждали благодарить судьбу хотя бы за то, что я, даже испытывая боль, жива, а они, несчастные, уже мертвы.
Мертвыми быть впереди нам отпущена целая вечность.
Те же немногие годы, что жить нам дано, проживаем мы скверно…
Вот что говорили мне стихи, вот о чем предостерегали.
Я еще днем поняла, что получу известия, ибо в то время, когда причаливали и разгружались корабли, мне доложили о прибытии сухопутных гонцов. Уже ночью, когда я возлежала на открытой террасе, любовалась игрой лунного света на волнах гавани, наслаждалась поэзией и арабской засахаренной дыней, принесенное служанкой письмо едва побудило меня поднять голову.
– Оставь его здесь, – сказала я, махнув рукой на перламутровую чашу, где хранила незначительные безделушки.
Я так увлеклась искусными стихами Катулла, что не могла остановиться: они были столь же приятны и (как я подозревала) вредны для здоровья, как отменные сласти. Меня радовало, что я сподобилась выучить латынь и теперь могла проникнуться его терзаниями и устремлениями.
Как это не по-римски! По-моему, такая изощренность чувств делала поэта запретным не в меньшей мере, чем «подстрекательские» идеи.
Лишь пресытившись буйством эмоций (к тому времени, когда стихи были отложены в сторону, я чувствовала себя полностью выжатой), я небрежно потянулась, взяла письмо и сломала печать.
Письмо оказалось предельно кратким.
Моя дорогая и единственная жена. Я направляюсь к тебе.
М. А.
Эти простые безыскусные слова оказались красноречивее всего, что я когда-либо читала, и мигом затмили все литературные ухищрения.
Моя дорогая и единственная Я направляюсь к тебе.
Однако главный сюрприз ждал меня впереди. Мне было невдомек, что Антоний уже в Египте и письмо послано мне из гавани. Я же откладывала его так долго, что к тому моменту, когда закончила читать, автор уже приближался к моей спальне.
Услышав шаги и звук открывающейся двери, я ощутила раздражение – ну, что еще такое? Мне хотелось перечитать письмо, поразмыслить над ним. Поднявшись, я выглянула наружу, в темную переднюю, и позвала:
– Хармиона?
Кто еще осмелится явиться ко мне без приглашения в такой час? Ответа не было. Накинув на себя одеяние, я шагнула через порог.
Кто-то стоял там, лицо было сокрыто низко надвинутым капюшоном.
– Кто ты такой? Как ты сумел миновать охрану?
Судя по росту, мужчина. Он молчал.
– Кто ты? – повторила я. – Отвечай, или я позову стражу!
– Неужели ты меня не узнаешь? – послышался такой знакомый голос.
Откинув капюшон, Антоний устремился ко мне и заключил в объятия, крепко прижав к себе.
Ответить мне удалось не сразу: во-первых, не было слов, а во-вторых, он страстно целовал меня в губы.
– Я больше никогда не покину тебя, – твердил он между поцелуями. – Клянусь моей душой.
Я смогла высвободить одну руку и коснуться его лица. Это действительно он, а не призрак, вызванный моими чувствами, блуждающими в грезах и сновидениях.
Взяв Антония за руку, я подвела его к кровати, куда мы тихо присели. Моя александрийская постель не видела его почти пять лет. Долгое время мне приходилось спать в ней одной.
– И я не отпущу тебя, – прошептала я. – У тебя была возможность убежать. Теперь ты должен остаться здесь навсегда.
– Для меня нет иной реальности, кроме этой, – ответил он.
И я с радостью приняла его обратно – в мое сердце, в мою постель, в мою жизнь.
Iacta alea est. Жребий брошен. Как Цезарь перешел Рубикон и ступил на запретную территорию, так и Антоний отплыл по Средиземному морю на восток, в Египет, навстречу своему предопределению, своему будущему, своей судьбе.
