Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

С высоты моего верхнего этажа конь казался детской игрушкой – веревка усиливала это сходство. На платформе под ним пристроились влюбленные, шепчась и обнимаясь. Мальчики соревновались, кто выше вскарабкается по ногам-бревнам.

– Троя свободна! Троя свободна! – распевали люди, взявшись за руки и покачиваясь, растекаясь по улицам и снова возвращаясь к площадке перед храмом, где возвышалась статуя.

Итак, конь в городе. В самом сердце Пергама. Когда-то Аполлон взял под свое покровительство стены города и пообещал, что они будут стоять несокрушимо, – и действительно, стены стоят. Только сам город он забыл взять под свое покровительство.

Мой взгляд почти видел коня насквозь: внутри, в темноте, шевелились какие-то тени.

Я надела плащ и заставила себя спуститься вниз, на площадь. Я оказалась в гуще толпы, ее жаркое, опьяненное дыхание было мне неприятно. Мой охранник расчистил дорогу, и я трижды обошла вокруг коня, а потом ступила на платформу. В свете факелов я разглядывала стыки между досками, пригнанными друг к другу на животе коня. Ни дверцы, ни люка заметно не было, возможно из-за недостатка света.

Сколько теней мелькает у меня перед глазами? Сколько человек могут поместиться внутри? Конечно, места не очень много, и люди вынуждены сидеть скорчившись, но человек шесть я насчитала. Что ж, шестерых вполне достаточно, чтобы открыть городские ворота и впустить сотни. Значит, они намерены выбраться, когда толпа разойдется по домам и троянцы уснут в своих постелях.

Как же мне выяснить, кто там, внутри? Какое средство может помочь, если зрения, даже двойного, недостаточно? Голос. Вот именно, голос. Давным-давно греки не слышали голосов своих жен, матерей, детей. Что, если они услышат их сейчас?

Я не знала, кто прячется внутри – знатные ли мужи, которые хотят первыми ступить на землю Трои в случае успеха, простые ли воины, которыми не жалко пожертвовать в случае неуспеха. Одно я знала точно: среди них непременно находится Одиссей. Это против его натуры: затеяв хитрость, не принять в ней участия и последним узнать результат. Конечно, Одиссей там, и еще, наверное, Менелай с Агамемноном. Я могу подделать голоса Клитемнестры и Пенелопы – она моя двоюродная сестра. Менелаю достаточно будет моего собственного голоса. Возможно, там сидит Малый Аякс, но я понятия не имела, есть ли у него семья. Говорят, он жесток и злобен, но не исключено, что и его любит какая-нибудь неразумная женщина.

Я встала сбоку от коня. Мой охранник крикнул и поднял руку, призывая толпу к тишине. Музыка перестала играть, крики затихли. Я постучала по животу статуи, чтобы привлечь внимание тех, кто внутри. Что они там есть, я ничуть не сомневалась. Я глубоко вдохнула, потом задержала дыхание на несколько мгновений и за эти мгновения представила, что я Клитемнестра.

– Дорогой Агамемнон, господин мой и муж, – заговорила я голосом сестры. – Я истосковалась за годы разлуки. Я не в силах более ждать. Любимый, приди ко мне!

Толпа озадаченно слушала меня. Мне показалось, что внутри коня раздались какие-то звуки.

– Выйди ко мне! – повторила я. – Я приехала за тобой в Трою!

Звуки прекратились.

– Одиссей, я знаю, что ты здесь! – заговорила я более высоким голосом Пенелопы. – Я знаю, что ты жив и здоров, милый муж мой! Годы, проведенные без тебя на каменистой Итаке, были несказанно горьки. Есть мужи, которые уверяют, что ты погиб, осаждают меня и принуждают выйти замуж. Чтобы спастись от них, я бежала сюда. Если ты рядом, покажись, утешь мое верное сердце! Оно чувствует, что ты рядом, любимый муж!

На этот раз ответом была полнейшая тишина, которая означала, что люди внутри лошади стараются не только не шевелиться, но и не дышать. Я подала знак охраннику, и он ударил коня копьем. Но сидевшие внутри себя не выдали.

Что ж, остался Менелай – если он, конечно, внутри. Если уж кто и должен отозваться, то это он.

– Менелай, дорогой супруг! Это я, твоя Елена. Прости меня и прими обратно! Я падаю тебе в ноги и молю о прощении. Я мечтаю снова увидеть твое лицо, лицо, которое преследовало меня все эти годы. Я ношу брошь, которую ты мне прислал, и не расстаюсь с ней.

О, лишь бы тень Париса была далеко, не слышала моих слов! На этот раз я уловила легчайший шорох внутри, не громче шороха мыши. А что, если это мышь и есть? Неужели я разговариваю с мышами? Никакой люк не распахнулся, и Менелай мне навстречу не выпрыгнул.

Я еще три раза обошла вокруг коня, взывая к каждому из троих по очереди, но тщетно.

Разочарованная, я обратилась к толпе:

– Продолжайте веселье. Можете шуметь сколько хотите.

И в тот же миг все посрывались с мест, словно их расколдовали после того, как они были превращены в истуканов, и теперь они упиваются способностью двигаться.

Я вернулась в пустой дворец. Наверное, я была одна из немногих в ту ночь, кто остался дома. Я стояла у окна и смотрела на берег, на брошенный греками лагерь. Мне почудилось какое-то движение на воде, но это оказались волны. Греческие корабли должны быть уже далеко, если они отплыли два дня назад.

Я всей душой желала, чтобы Парис стоял рядом со мной. Без него я никогда не почувствую себя самой собой, даже если проживу до глубокой старости. Если бы у меня остался хотя бы его шлем! Скорбь лишила меня разума, когда я раздала доспехи. Теперь у меня было такое чувство, будто я раздала самого Париса, ибо все, чего он касался и что любил, было частью его самого.

Внизу по-прежнему пели, пили и танцевали. Неужели это и правда конец Троянской войны? Столько загубленных жизней – и этот деревянный конь в награду? Нет, это игрушка, детская игрушка, которую нам подбросили, а мы и вцепились. Что сказал бы об этом Парис? Этот деревянный урод унижает нас, обесценивает, делает нас самих и наши чувства игрушечными. Может, там внутри и нет никого. Просто греки решили поиздеваться над нами, выразить свое презрение.

Я сидела одна, оцепенев от тоски. Не знаю, сколько времени прошло, когда я осознала, что шум внизу затих. Я выглянула в окно и увидела, как расходятся, втаптывая в землю гирлянды, последние гуляки. Мальчик-флейтист обошел вокруг конской ноги, сыграв напоследок несколько нот, и убежал. Площадь опустела, только конь возвышался перед храмом.

Устав от пиров и веселья, троянцы наконец угомонились и крепко уснули. Тишину не нарушал даже лай собак. Мне не спалось. Я достала из шкатулки брошь Менелая и приколола ее на плечо. Я сказала ему, что ношу ее. Наверное, я надеялась этим поступком вызвать Менелая из конского чрева, если он сидит там: вероятно, брошь связана с ним таинственным образом.

После этого я легла в постель, но усталость мешала уснуть. Тяжелые шаги Деифоба приблизились к моей комнате. Он постоял и пошел прочь. Я часто слышала его шаги у своего порога, но он никогда не входил. Он ушел к себе в спальню, и вскоре до меня донеслось его глубокое дыхание – он спал сном младенца. Деифоб никогда не страдал бессонницей. Мысли его были просты, как у трехлетнего ребенка, его не мучили вопросы, которые мешают нам спать по ночам.

Я лежала тихо-тихо, но какая-то сила не давала мне уснуть. Как я поняла позже, это была моя хранительница, которая взялась спасти мне жизнь. Но кто? Афродита? Неужели ей до сих пор есть дело до меня? Или она покинула меня вместе с Парисом? А может, Персефона, моя первая госпожа? Я забыла о ней, но, возможно, она не забыла обо мне. Вдруг я услышала странные звуки: скрип, за ним глухой удар. Отбросив одеяло, я подбежала к окну. На веревке, которая спускалась из-под конского живота, болтались какие-то фигуры – как бусины на ожерелье, но эти бусины перемещались вниз.

Значит, все-таки внутри коня прятались люди. Я свесилась с подоконника и увидела, как первые спрыгнули на землю и крадутся по улице. Они направлялись к воротам.

– Стойте! – закричала я. – Караул! Держите их!

Один из мужчин остановился и поднял голову. В свете луны я разглядела лицо. Это был Одиссей.

– Тихо! – приказал он. – Мы здесь, чтобы спасти тебя.

– Вы здесь, чтобы убивать! – закричала я снова. – Охрана! Сюда!

Но все часовые, пьяные и усталые, покинули свои посты и спали кто где.

– Сначала она! – Еще один человек спустился по веревке и подскочил к Одиссею, указывая на мое окно. – Нужно взять ее, а не идти к воротам.

Какая же я идиотка, что выдала себя! Нужно было молчать.

– Она твоя, – ответил Одиссей. – Занимайся ею, никто из нас ее не коснется.

Он продолжил свой путь вдоль улицы, за ним еще несколько человек.

Менелай же направился ко дворцу. Я хотела убежать, спрятаться. Моя единственная мысль была – лучше умереть, чем вернуться к нему. Мысль о встрече с ним приводила в ужас. Менелай не ориентируется в Трое. Нужно где-нибудь спрятаться. Но где? Столько лет этот человек был для меня пустым звуком, бледным воспоминанием. И вот он, во плоти, шагает по улице и сейчас будет в моем дворце.

Он не заставил себя долго ждать. Как я могла забыть, что именно бегом он завоевал меня когда-то! Не успела я спуститься по лестнице, как он уже поднялся. Но он свернул не налево, а направо, в комнату, где спал Деифоб.

Я заглянула туда. Менелай подошел к Деифобу, схватил его за волосы и приподнял голову. Деифоб широко раскрыл глаза.

– Ты Деифоб? – спросил Менелай, как будто они встретились в зале собраний.

Вместо ответа Деифоб потянулся за мечом. Менелай приставил свой меч к его горлу и проткнул насквозь.

– Нужно отвечать, когда тебя спрашивают, – усмехнулся Менелай. – Негостеприимно вместо ответа хвататься за оружие.

Он сбросил тело с кушетки, и оно с грохотом упало на пол в нелепой позе: ноги широко раскинуты, туника задралась.

Я отпрянула, бросилась к лестнице. Менелай повернулся и увидел меня.

– Елена! – крикнул он.

Я мчалась по лестнице вниз, прочь из дворца, из прекрасного дворца, который мы с Парисом построили для себя. Теперь по нему ходит Менелай. Ходит и убивает. Он и меня убьет. Но только не в моем дворце. Я пересекла площадь и ворвалась в храм Афины. Едва очутившись внутри, я ощутила враждебность и поняла, что не найду здесь защиты. И все же приникла к алтарю, обняла его руками. Возле него лежало золотое ожерелье, мое подношение Афине в день свадьбы с Парисом.

Позади послышались тяжелые шаги Менелая, потом скрежет металла – он вынул меч из ножен. Я прижалась щекой к алтарю: пусть я погибну, как жертвенное животное. Перед глазами стояло лицо Париса. Я с радостью умираю. Парис, я иду к тебе! Я уже ощущала прикосновение холодного металла к шее.

Вместо этого жесткие пальцы вцепились мне в волосы.

– Быстрая смерть – подарок, которого ты не заслужила, – раздался голос. – Сначала поговорим. Потом умрешь.

Рывком меня подняли на ноги, я отняла руки от алтаря. Глаз я не открывала. Я хотела видеть лицо Париса.

– Открой глаза, подлая изменница, низкая тварь!

Грубый палец ткнулся мне в глаз, как будто пытался выдавить его.

Я открыла глаза и увидела искаженное ненавистью лицо.

– Сколько лет я ждал этой минуты! – Горячее дыхание обжигало меня. – И вот она наступила. Я снова вижу тебя. Я могу сделать с тобой все, что захочу. Ты мне заплатишь.

– Бери свою плату. И не медли.

– Ты еще смеешь мне приказывать? Твое бесстыдство превосходит все границы. – Он снова схватил меня за волосы и бросил на колени. – Ты должна умолять, чтобы я подарил тебе жизнь. Умоляй меня! Ползай в ногах!

– Я умоляю тебя. Но только не подарить мне жизнь, а убить меня. Умоляю, убей!

– Знаю я эти хитрости, – рассмеялся он. – Просить о противоположном. Эта старая уловка, моя госпожа, меня на нее не поймаешь. Ты умрешь.

– Хорошо. Бей! – Я склонила голову.

Менелай взглянул на алтарь и заметил золотое ожерелье. Он ошарашенно смотрел на него, не веря своим глазам.

– Как? Мой свадебный подарок! – воскликнул он. – Ты настолько презираешь его! Впрочем, почему ты должна уважать свадебный подарок больше, чем свадебную клятву?

Он пришел в ярость, взмахнул мечом.

Парис, я иду к тебе! Я протянула руки ему навстречу.

Что-то упало со звоном на пол: Менелай швырнул меч, и тот отлетел в другой конец зала. Когда я поднимала руки, брошь – его брошь, которая скрепляла тунику на плече, – расстегнулась, и моя грудь обнажилась.

– Как ты могла, как ты посмела раздеваться передо мной, бесстыжая… – И, бормоча что-то невразумительное, Менелай прижал меня к себе. – Прикройся!

Он зарыдал.

– Прекрати! – приказала я. – Возьми меч и убей меня.

Но он спрятал лицо в ладонях и продолжал рыдать в голос, приговаривая:

– Жена моя, моя любимая… Единственная…

Это была пытка! Неужели нет достойного выхода из этого безобразного положения?

Я посмотрела вниз: весь перед туники был залит кровью, которая сочилась из проклятой броши.

– Выслушай меня. – Я отняла руки от его лица. – Позови своих друзей и заставь отказаться от их замысла. Пусть они оставят Трою в покое. Тогда… я уеду с тобой и снова стану твоей женой.

Неужели я произнесла эти невероятные слова? Но ведь все потеряно, Париса больше нет. Пусть хотя бы Троя останется. Если, пожертвовав собой, я спасу троянцев, то чего мне еще желать?

– Слишком поздно, – ответил Менелай. – Они хотят утолить жажду мести во что бы то ни стало.

Вот почему платье было залито кровью: это кровь, которой предстоит пролиться.

– Это твой подарок.

Я указала на брошь.

– Гляди на эту кровь и помни, что в каждой капле повинна ты.

– В крови повинны греки. Они начали кровопролитие, – ответила я.

– Главное – ты снова ляжешь в мою постель, а запятнана ты кровью или нет – мне все равно. Я как-нибудь переживу. Ничего не поделаешь, если Елена и кровь неразрывно связаны.

Он вывел меня из храма и повел обратно во дворец.

LXX

Вернувшись во дворец, он осознал, что оказался на территории Париса, и его охватило отвращение. Он выволок меня из комнаты, больно заломив мне руку. Так я покинула спальню, которую делила с Парисом, чтобы больше никогда ее не увидеть.

– Пора заняться делом. Предстоит много работы, – пробормотал он.

– Вы устроите бойню? – холодея, спросила я: туника совсем промокла.

– Бойню, какой не видел свет: ведь Троя больше всех других городов.

Мы спускались по лестнице в темноте. Менелай спотыкался, незнакомый с дворцом. Но он шел впереди, не выпуская моей руки.

В нижних залах было тихо, люди спали в пьяном беспамятстве, гирлянды цветов обвивали их шеи. Менелай тащил меня мимо спящих, осторожно обходя их.

– Проснитесь! – закричала я, стала толкать их ногой. – Проснитесь! В Трое враги!

– Ах ты! – Менелай рванул меня, поставил перед собой и ударил по лицу. Из носа теплой струйкой потекла кровь. – Замолчи! Еще один звук – и… – Он сжал руку в кулак и замахнулся.

Спящие зашевелились.

– Поднимите тревогу! Греки в городе! – успела я крикнуть, прежде чем он опустил кулак, ударом свалив меня на пол.

Это дало мне свободу. Окруженная множеством рук и ног, я затерялась среди них и стала отползать вглубь, а Менелай растерянно озирался в полумраке, потеряв меня из виду. Я мысленно благодарила всех этих чужестранцев. Закон гостеприимства, который некогда нарушил Парис, теперь меня спас. Наши гости стали моими спасителями.

Они просыпались, вскакивали на ноги.

– Греки? Где греки? – спрашивали они.

– Они вылезли из коня! – крикнула я. – Они сидели внутри! А теперь пошли к воротам. Бегите защищайте ворота!

Услышав мой голос, Менелай взревел и бросился на его звук. Но снова меня спасли темнота и скопление людей. Я затесалась среди них и вместе со всеми выбежала на улицу.

Конь стоял на месте, дверца в низу живота болталась, открытая. Греки испарились, только Менелай задержался из-за меня. Улицы стояли тихие, безмолвные, словно зачарованные. Пробегая по ним к воротам, я видела в домах спящих людей, они улыбались и шевелили губами во сне, погруженные в приятные сновидения. Я стучала в окна, пытаясь разбудить их, но некоторые были так пьяны, что не устояли бы на ногах.

Внутри коня сидело не более десяти человек. Их задача – незаметно прокрасться к воротам и открыть их. Тогда остальные – ясно, что они не уплыли, а где-то спрятались – ворвутся в город, вооруженные и беспощадные.

Но если только ворота удастся защитить, тогда троянцы без труда справятся с горсткой греков, выследят их, поймают. Главное – не дать открыть ворота! Я бежала задыхаясь. Ветер холодил щеки, горевшие после удара Менелая.

Вот и Скейские ворота, сбоку от них – Большая башня. Темно и тихо, ни души. На посту ни одного часового. Неужели часовые тоже напились до потери сознания? Горе Трое, если так.

Огромный деревянный засов на месте. Но некому защитить его. Хоть бы в башне были люди! Я колотила в дверь, но никто не отозвался, не открыл.

Та самая башня, в которой Гектор прощался с Андромахой, завещая ей быть мужественной. В первый раз я порадовалась тому, что Гектора нет в живых и он не видит этого позора. Часовые покинули пост! Какой смысл в том, что люди доблестно погибали в сражениях, если город будет сдан врагу из-за беспечной халатности?

– Елена!

Из темноты вышел человек, но не троянец: тот обратился бы ко мне «царевна Елена». Так запросто мог назвать меня только грек.

Значит, они уже у ворот. Замешкался один Менелай. Это был Аякс, отвратительный Малый Аякс.

– Не трудись, их уже не разбудишь. Когда мы пришли, часовые спали. Мы помогли им уснуть вечным сном, – сказал он, и его лицо изобразило подобие улыбки. Он сделал выпад вперед, схватил меня и сказал кому-то из товарищей: – Эй, держите ее! Подарок Менелаю.

Необычайно мускулистый и необычайно молодой юноша положил руки мне на плечи.

– С удовольствием, – улыбнулся он. – Разве можно держать Елену без удовольствия?

– Так получи удовольствие по полной, – рассмеялся Аякс. – Кто скажет Менелаю? А ей он не поверит. Все знают, что она лгунья и предательница.

Юноша отвел меня в сторону. За моей спиной переговаривались греки, послышался скрежет вынимаемого засова. Со скрипом раздвинулись створы ворот.

Ворота открыты. Открыты. Троя погибла! Я закричала; юноша дотронулся до меня:

– Поздно. Все равно ты ничего не смогла бы поделать.

В отличие от Менелая и Аякса он был до смешного почтителен со мной. Его руки дрожали, когда он держал меня, и ни разу он не отважился меня толкнуть.

– Как тебя зовут? – спросила я.

– Какая тебе разница? – ответил он, но я почувствовала, что мой интерес ему приятен.

– Отблагодарю тебя за доброе отношение, если буду у власти.

– Ты никогда не будешь больше у власти. Твоя власть кончилась. Вместе с Троей.

– А если нет? – настаивала я, не отступаясь. Я хотела переманить его на свою сторону: больше мне среди греков рассчитывать не на кого.

– Это так. Твоя власть рухнула в тот самый момент, как тупые троянцы втащили коня в город.

– Кончилась моя власть или нет – решать Менелаю.

– Менелай ненавидит тебя. Он собирается убить тебя, он говорил нам. И он сделает это, как только увидит тебя.

– Мы уже виделись с Менелаем, – рассмеялась я, и юноша вздрогнул, услышав мой смех: он не соответствовал данному моменту. – Как видишь, я жива.

Я повернулась к свету, чтобы был виден мой нос.

– Он ударил меня, только и всего, но принял обратно. Он не причинит мне вреда, раз любит. – Я глубоко вздохнула и добавила: – Он хочет меня.

Юноша помолчал, потом сказал:

– Меня зовут Элат.

– Очень хорошо, Элат. Я не забуду тебя, когда вернусь в Спарту.

«Вернусь в Спарту»! Дорого бы я дала, чтобы этот день никогда не наступил.

– Благодарю тебя, моя госпожа.

Он был так юн. Как Парис когда-то. Как я сама. Навсегда покинули меня вместе с юностью невинность и доверчивость. Ничего не осталось, кроме хитрости и расчетливости – плодов зрелости.

Он отошел к воротам, оставив меня одну возле стены, улыбнувшись на прощание. Он надеялся, что я никуда не денусь.

Я смотрела с отчаянием в сердце на широко раскрытые створы ворот. Снаружи приближалась греческая армия, заполнившая всю равнину.

Лазутчики вышли навстречу товарищам, им не терпелось приветствовать их. Я отделилась от стены и по боковой улочке побежала в город. Я не хотела, чтобы у юноши были неприятности из-за того, что недосмотрел за мной, но война есть война.

Город по-прежнему спал как заколдованный. Для его жителей еще ничего не произошло, хотя конь стоит пустой, ворота распахнуты, равнина покрыта греками. Уже слышны их крики. Почему никто не просыпается? Что за злые чары опутали троянцев?

Я добежала до своего дворца. Менелая не было видно. Но и те, кого я разбудила, тоже исчезли. Их не было ни во дворце, ни на улице.

Я поспешила к Андромахе с криком:

– Проснитесь! Греки в городе!

Тишина в ответ. Я помчалась по улицам, я снова колотила в окна и двери, но тщетно. Троя была погружена в глубокий сон. Троянцы решили проспать последнюю ночь своей жизни. Они не ведали, что конец уже наступил. Конец Трои. Конец света.

Эвадна, Геланор. Нужно найти их, спасти. Мы вместе убежим. Эвадна жила в маленькой комнатке во дворце, но, когда я поднялась туда, она была пуста. Я успела добежать до дома Геланора, стала стучать в дверь, но его тоже не оказалось. Куда же они подевались?

А потом раздался вой. Нет, не вой – больше чем вой. Это был предсмертный вопль Трои. Стон и плач поднимались по улицам вместе с греками, которые шагали вверх от ворот, вырезая всех на своем пути. Они изголодались, как звери. Столько лет они томились вдали от дома, страдали, терпели лишения. Вся накопившаяся ненависть прорвалась и обрушилась на троянцев.

Греки покорили Трою. Слова плохо передают подлинный смысл. Греки покорили Трою – это значит, Троя перестала существовать. После того как добыча поделена, женщины изнасилованы, мужчины перебиты, дети заколоты, стены должны быть разрушены, город сожжен. И дым пожарища должен стать последним памятником ему, после чего само его имя должно быть стерто из истории. А кто судья? Кто выносит решение – существовать такому великому городу, как Троя, или исчезнуть? Лучше не спрашивать. Ибо судья продажен, нечист на руку, падок на лесть. К земным судьям мы и то предъявляем больше требований, чем к олимпийским. Что естественно.

Страха я не испытывала. Со мной все худшее уже свершилось. Я хотела только хоть как-то облегчить участь троянцев. Я бегала от дома к дому, поднимала тех, кто еще спал. Наконец-то все проснулись, высыпали наружу, дико озираясь, дрожа от неутихающего гула и воя. Где же наши советники, военачальники? Я подбежала к дому Антимаха. Антимах тряс головой, пытаясь стряхнуть сон. Посмотрев на меня, он спросил:

– Тебя побил Деифоб?

– Нет, Менелай. Он убил Деифоба. Греки в городе. Где наши воины?

– В бараках.

Бараки находились в Нижнем городе. Значит, у нас больше нет армии: все уже погибли в стычке или зарезаны во сне.

– А твоя охрана, где она?

Он кинулся на поиски охраны, бросив мне на ходу:

– Спрячься! Найди надежное место и спрячься.

Я расхохоталась, как в истерике. Весь город превратился в мышеловку – где в нем можно укрыться? Разве что в колодце, спустившись к воде, и то ненадолго. А если обломки соседних домов завалят крышку, то навсегда. Я направилась к Антенору. Конечно, спастись никому не дано, но лучше встретить смерть на ногах, чем во сне.

Антенор не спал. Он был одет и вооружен. Его жена стояла в дорожном плаще.

– Лаокоон был прав. Этот конь не предвещает добра, – сказал он и увидел кровоподтеки у меня на лице. – О Елена! Ты должна уехать из города вместе с моей женой.

– Это невозможно. Все ворота закрыты, кроме Скейских. А через них входят греки.

– Ты видела? Ты была там?

У Антенора задергалось лицо.

– Так я и знала! – крикнула его жена. – Это она подала сигнал грекам! Она с ними заодно.

– Замолчи! – остановил ее Антенор и посмотрел на меня. – Всегда были люди, которые не верили тебе и считали, что ты предашь Трою. Я не из их числа.

– Были и такие, которые не верили тебе, потому что ты встал на защиту Менелая и Одиссея, когда они приходили на переговоры. Я тоже не из их числа. Ночью, когда Менелай вылез из коня, он захватил меня, но мне удалось бежать от него. Я была у ворот. Они остались без защиты – часовые спали. Ты не знаешь, что с царской семьей? Во дворце тихо и темно.

– Что ж, Елена, моли свою богиню защитить тебя. Другой защиты ждать не приходится, – сказал Антенор и обратился к жене: – А ты собери женщин, ступайте в храм. Может, там вас не тронут.

– Собраться вместе, чтобы грекам удобнее было захватить всех разом? – возмутилась жена.

Я покинула супружескую чету, оставив их спорить. Мне нечего было с ними делать, а присоединяться к группе женщин я не хотела. Улицы были запружены людьми, которые метались в ужасе. Троя очнулась от сна.

Вдруг я увидела Энея. Я окликнула его, но он не расслышал. Приближалась толпа греков, которые мечами прорубали себе дорогу. Убитые падали под ноги, преграждая путь. Греки топтали их и рвались вперед. Давлением толпы меня прижало к стене, почти расплющило. На тех, кто оказался на обочине, греки не обращали особого внимания: их влекли дворцы с сокровищами на вершине холма.

Геланор. Я вновь оказалась возле его дома. Нужно было только пересечь улицу, но я не смогла пробиться к спасительной двери поперек общего потока. Толпа подхватила меня, как пылинку, и понесла вдоль улицы. Среди греков я не видела ни Менелая, ни кого-либо из знакомых.

Укоренившаяся привычка почитания привела толпу ко дворцу Приама. Даже паника и хаос оказались не властны над обычаем. Некоторые яростно набросились на коня, вокруг которого они так недавно веселились и проплясали, пропили свою жизнь, другие устремились в храм Афины, надеясь найти там убежище.

Вдруг греки ворвались на площадь. С военными кличами обрушились они на безоружных людей, которые хлынули в храм Афины, и я со всеми. Богиня не защитила никого. Зажатые в замкнутом пространстве, люди стали легкой добычей. Под сводами вместо гимнов звучали вопли и стоны.

Солдаты управились быстро. Жертвоприношение в честь Афины завершилось, тела устилали храм. Меня случайно оттеснили за деревянную перегородку, где я стояла, незамеченная, но все могла видеть сквозь щель. Когда наступила тишина, нарушаемая только довольными смешками и похвальбами греков, я увидела у подножия алтаря Кассандру. Она так крепко держалась за статую, которая заменила похищенный Палладий, что грек не смог оторвать ее и потащил вместе со статуей. Статуя упала, мужчина отпихнул ее ногой и навалился на Кассандру, сорвав с нее одежду. Она звала на помощь. Он подхватил ее и вынес прочь из храма, смеясь как сумасшедший. Когда он проходил мимо, я увидела его лицо. Это был Малый Аякс.

Я тоже закричала и бросилась вслед за ними.

LXXI

Между тем на площади разыгралась чудовищная пародия на празднество, которое состоялось здесь накануне. Вместо песен – стоны, вместо вина – кровь, вместо танцев – тщетные попытки увернуться от смерти.

Стражники доблестно защищали дворец Приама от горожан, которые напирали со всех сторон, пытаясь прорваться в двери, словно старый царь мог защитить их. Греки без устали орудовали копьями и мечами. Несколько стражников забрались на крышу и оттуда сбрасывали на врагов черепицу, кое в кого она попадала, но большинство греков смеялись над этими снарядами.

Сзади, со стороны храма, послышались крики: там троянцы напали на греков. Те попытались забраться обратно в брюхо коня, но, пока они карабкались по веревке, троянцы успевали заколоть их. Греки тяжело падали на землю.

Грекам удалось проложить дорогу ко входу во дворец и разделаться с охраной. Они навалились на дверь, но она устояла. Тогда один солдат выступил вперед и крикнул:

– Стойте! – Его голос, который, похоже, совсем недавно приобрел мужской тембр, по-юношески сорвался. – Сейчас я открою эту дверь!

Он поднял руку, и солдаты остановились, глядя на него.

Я удивилась, что в этом хаосе кого-то не только слышат, но и слушаются. Это был высокий воин, стройный и, по моему впечатлению, совсем юный. Шлем скрывал его лицо, но руки и ноги были длинные, почти как у подростка. В руке он держал огромный щит, украшенный с необычайным искусством, который показался мне знакомым. Такой драгоценный щит может взять в бой только уверенный в своих силах воин, который знает, что это произведение искусства не достанется врагу в качестве трофея.

Ахилл. Это же щит Ахилла. Я догадалась, кто этот воин: Неоптолем, сын Ахилла. Значит, и последнее пророчество сбылось.

Сколько же ему лет? Пятнадцать, не больше.

Неоптолем выхватил у одного из солдат факел и метнул его на крышу дворца, задев нескольких стражников, которым пришлось отступить в глубь крыши.

– А теперь дружно! – приказал он солдатам.

Они послушно навалились все вместе на дверь, она заскрипела и повисла на петлях.

– А теперь посторонитесь-ка! – Неоптолем прыгнул и сорвал дверь с петель. – Готово! Говорил вам – я открою эту дверь! – крикнул он, хотя основную работу проделали другие. – Значит, и войти я должен первым! – заявил он.

Его верная свита отстранила других греков, чтобы они не могли войти вместе с Неоптолемом. Его волновало только одно: чтобы никакой другой воин не украл его славу. Обезумевшие троянцы, и я в их числе, устремились вслед за ним.

Первое, что меня поразило после уличного хаоса, – тишина и покой внутреннего двора. Деревья и цветы росли ровными рядами, утверждая красоту и порядок. Двери в чертоги детей Приама были закрыты, нетронуты, медные украшения блестели, отражая факелы тех, кто пришел их сломать.

Я обогнала толпу, почти поравнялась с Неоптолемом. Чтобы он не заметил меня, я замедлила шаг и старалась держаться в тени.

В дальнем конце двора возле алтаря трехглазого Зевса я увидела группу людей. Притаившись за деревом, я стала сквозь ветви всматриваться в лица. Позади послышался топот толпы.

Вот Гекуба возле алтаря, она обнимает дочерей, которые стоят по обе стороны от нее. Там и Поликсена, и Илона, и Лаодика. Черные глаза Гекубы напряженно всматриваются в темноту двора.

Неоптолем подскочил к ним, сорвал с головы шлем и стал разглядывать их.

– Ты, должно быть, Гекуба, – сказал он. – А ты кто такая?

Быстрым, как у ящерицы, движением он выхватил меч и приставил его к горлу Поликсены.

– Поликсена, – вскрикнула она.

– Помнится, ты понравилась моему отцу. Скоро ты с ним встретишься, ему на радость. – Его высокий юношеский голос наводил ужас своей небрежностью, полным презрением к чужой жизни. – А вы кто?

Все по очереди назвали свои имена.

В этот момент появился Приам в полном боевом облачении, с оружием: он замешкался, надевая доспехи.

– Старик! Ты, наверное, царь Приам? – Неоптолем был явно доволен. – Хочешь сразиться со мной? Смешно. Неужели ты думаешь меня одолеть?

Ты жестокий и глупый ребенок, – ответил Приам. – Несчастная тень своего отца. Я встречался с ним, мы вели мужской разговор. Он бы пощадил детей, стариков и женщин. Его голос звучит в твоем сердце – прислушайся к нему. Будь достоин его.