Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

– В это время года выбор блюд весьма ограничен.

Нам еще ничего не подали, а я уже начал извиняться за скудность трапезы.

– Пять хлебов и две рыбки? – со смехом спросила она.

– Немногим более того, – признал я.

В конце зимы, как правило, пекли хлеб из залежалой ржаной муки, он получался плотным и тяжелым. Из этой же муки делали сытные похлебки. Кроме того, нам принесли блюдо с карпом.

– Кто заботится о карповых прудах после закрытия монастырей? – прозаично спросила вдова.

Да, именно монахи усердно разводили карпов, благодаря чему эта вкусная рыба стала обычным блюдом зимнего стола.

– Фермеры. Но мы больше не можем рассчитывать даже на карпов, ведь идет Великий пост.

– Глупый папский обычай, – оживилась она. – Я рада, милорд, что вы упразднили много предрассудков.

– Но еще недостаточно, верно? – спросил я, тщательно выбирая слова.

Она тоже подумала, прежде чем ответить.

– Жизнь меняется. Лишь истины незыблемы.

– Что вы читали в церкви? – поинтересовался я, резко меняя тему. – Или, вернее, хотели прочесть?

Я кивнул на лежащую рядом с ней книгу.

– Мой молитвенник, – сказала леди Парр, передавая его мне. – Результаты размышлений… некоторые молитвы я составила сама.

Я открыл книжицу и увидел подчеркнутые слова «вера», «Писание», «кровь», «оправдание». Да, попахивает протестантизмом.

– Будьте осторожны, Кейт, – мягко предупредил я, возвращая молитвенник.

Она слегка скривилась и натянуто произнесла:

– Никто не называл меня Кейт.

– Разве нет? Но это же светлое имя, столь же радостное, как вы сами. От него веет молодостью, так же как от вас. – Неужели только мне удалось увидеть ее такой? – Но если вам угодно, я могу вернуться к церемонному «леди Парр».

Она не стала возражать.

– Вы пригласили меня, ваше величество, потому что приготовили для меня подарок?

Подарок от «Валентина»: отрывок из Овидия, его поэма о любви. Мне думалось, что она с удовольствием переведет ее. Но сейчас я понял, что такое подношение будет крайне неуместным и даже непристойным.

– На Валентинов день мне выпала записка с вашим именем, – медленно сказал я, судорожно соображая, как исправить положение. – И нам следовало обменяться памятными подарками, а я по нерадивости забыл…

– Вы плохо себя чувствовали, – быстро напомнила она.

– Да-да. Итак, я хочу подарить вам… – милостивый Боже, что мне в голову пришло! – одно скромное украшение. Рубиновое кольцо.

Алые сердечки. Валентинов день. Да, это вполне подойдет.

– Я в трауре, – сказала она.

– Мы же говорили о том, что христианам не о чем скорбеть. Поэтому не отказывайтесь.

Я достал из шкатулки кожаный мешочек, выудил из него кольцо и вручил ей.

Она неохотно взяла его.

– Оно из какого-нибудь святилища?

– Нет, кольцо не из сокровищницы Бекета, если вы этого опасаетесь! Невозможно разделить рубин, сохранив его округлость. Вам это, разумеется, известно. Если хотите, я расскажу, откуда у меня это колечко… Его носила в девичестве моя любимая сестра Мария. Примите его, потому что вы так же чисты, как и она.

Конечно, Кейт знала мужчин: брат выдал ее замуж по политическим соображениям; старый супруг вожделенно пускал слюни, его сменил алчный второй муж, не давший цветам ее траура смениться плодами. Рубин детских надежд… Странно, что зрелая, дважды овдовевшая женщина оказалась единственной из моих знакомых, кого я счел достойным носить этот рубин. Даже умная малышка Елизавета была… чересчур чопорной, замкнутой. Тут дело не в годах…

– Благодарю вас, – сказала леди Парр, надевая кольцо на палец. – Очень любезно с вашей стороны, что вы вспомнили о подарке.

«А с вашей стороны очень любезно было забыть о том ужасном вечере, – подумал я. – Подобная забывчивость милосердна… и доступна далеко не всем».

Вдова Парр… нет, Кейт… воплощала в себе доброту, и любовь, и свет.

Но она склонна к протестантизму!

Перед уходом леди извлекла из кармана крошечный томик псалмов.

– Мне хочется подарить вам кое-что, – внушительно сказала она.

И лицо Кейт опять засияло неземным светом – такой мне хотелось бы видеть ее всегда.

– Прочтите, – произнесла она настойчиво, вложив томик в мою руку. – Я надеюсь, что сделала верные переводы.

Она ушла, и я остался один, прижимая к сердцу книжку в черном кожаном переплете.

Только протестанты делают свои переводы священных текстов!

* * *

Листая Псалтирь, я вдруг вспомнил о помрачении своего рассудка – первый раз спустя добрых шесть часов! Безмятежное благоразумие вдовы Парр изгнало дурные мысли и исцелило больное воображение.

L

На тот день я назначил аудиенции иноземным послам. Пора было разобраться в наших отношениях. В частности, меня очень разозлил известный испанец, который, пользуясь своими знакомствами или влиянием на Шапюи, стал очевидцем казни Екатерины, после чего осмелился накропать «хронику». В ней он поведал о романе королевы и Калпепера, о моей жестокости и прочих грязных подробностях. Приблизительно сотню экземпляров его пасквиля уже успели издать, и они разошлись не только по Лондону, но и по всей Европе. Он оказал мне плохую услугу, изобразив меня до безумия влюбленным самодуром, которому свойственны все пороки на свете.

Согласно регламенту аудиенций, послы должны были сменять друг друга каждый час: в два часа я ждал Шапюи, в три – Марильяка, в четыре – посланца Шотландии, одного из бастардов Стюарта, и в пять – папского ставленника. А после приемов в моей гостиной за ужином я надеялся вволю насладиться вином и запеченными миногами. Повар получил заказ заранее, поскольку блюдо это требует кропотливости – после трудоемкой чистки миногам удаляют головы…

Мне принесли парадное облачение. Иноземцы должны видеть английского монарха во всем блеске. Я надел расшитый самоцветами камзол и парчовый, переливающийся золотом плащ. На плечи мне легла отделанная мехом королевская мантия, чей фасон, по-моему, не изменился со времен правления отца. Сейчас я был одет как пожилой человек, который, по слабости здоровья, вынужден носить теплые и плотные вещи. Что ж, от правды никуда не денешься. Я и так слишком долго молодился. Но нынче уже не считал важным скрывать свои годы от окружающих. Я разрешил Гольбейну писать мой портрет в полном королевском облачении и, позируя, опирался на трость – тем самым я подчеркивал свой почтенный возраст. Изысканную резную трость подарил мне отец Нилла Мора. Этот ирландец… Кстати, надо будет побеседовать еще и с ирландским послом. Как же я мог забыть? Я как раз думал о нем в прошлый четверг и составил для него послание… Куда же оно могло подеваться? Такая забывчивость просто недопустима, я начинаю терять важные бумаги.

– Ваше величество, прибыл посол императора, – объявил паж.

– Мы готовы принять его.

Усевшись на трон под балдахином, я застыл в величественной позе. Необходимо выглядеть безупречно, ведь чужой глаз подмечает малейшие детали, выискивая недостатки… Люди подобны почуявшим запах крови псам, и для них нет большего удовольствия, чем растравлять твои раны. Необходимо следить за каждым жестом, каждым взглядом и словом. Дабы никто не распознал в тебе ни малейшего изъяна.

В зал вступил Шапюи. Сколько раз уж открывались перед ним эти массивные высокие двери? Много, всех визитов и не упомнишь! Одно время он зачастил сюда, когда я расстался с Екатериной Арагонской и был в разладе с дочерью Марией. Но после нашего примирения навещал меня лишь изредка.

– Ваше величество.

Он опустился на одно колено. Я заметил, с каким трудом это ему далось. Старость лишает нас плавности движений. Должно быть, ноги его сильно болели.

– Наш дорогой императорский посол, прошу вас, присаживайтесь.

Я показал на стоящее рядом с троном мягкое кресло. Поднявшись с показной легкостью, он медленно направился к нему. Устроившись поудобнее, посол настороженно взглянул на меня.

– Ваше величество посылали за мной?

– Верно, Шапюи, – глубоко вздохнул я. – Мы с вами не нуждаемся ни в каких преамбулах, ибо знаем друг друга очень давно. Поэтому давайте побеседуем начистоту, без дамских околичностей. Дело в том, что один из ваших испанских протеже злоупотребил полученной привилегией. Каковая, господин посол, состояла в дозволении ему присутствовать при исполнении вынесенного королеве приговора… тринадцатого февраля сего года. Он сочинил некое описание данной истории, но, что гораздо более отвратительно, имел наглость трактовать ее по собственному разумению. И поскольку он проник в Тауэр благодаря вашему влиянию, то предал он именно вас, злоупотребив вашим доверием. Ибо отныне, разумеется, вы будете лишены полномочий выдавать подобные разрешения.

Его обезьянье личико сморщилось, и он одарил меня сверкающим взглядом.

– Ах, какая жалость. Неужели в ваших планах еще много таких экзекуций? Печально, что некоторые не смогут насладиться подобным зрелищем.

До чего же он язвителен. Вечно пытается вывести меня из себя!

– Вы уклоняетесь от темы, – спокойно произнес я.

Прошли те дни, когда я взрывался, выдавая свои сокровенные помыслы и обуревавшие меня страсти. Старость. Старость. Надежная броня опыта защищает пожилого человека. Что ж, хоть какое-то преимущество.

– Вопрос в том, как вы могли позволить вашему протеже совершить столь гнусное деяние и осквернить гостеприимную землю Англии! Ведь он накропал настоящий пасквиль.

Сей опус находился у меня под рукой среди государственных бумаг.

– А что, разве законы Англии запрещают печатать пасквили? – вежливо осведомился он. – Или есть какие-то ограничения, закрепленные в законодательстве?

– Печатные станки появились совсем недавно, поэтому у нас не было времени принять соответствующие акты! Но в просвещенном обществе существуют определенные правила поведения, этические законы, и они применимы ко всем сферам жизни, включая и книгоиздание!

Но что, если я не прав? Может, мои понятия о чести устарели и отношение к этому в мире изменилось?

– Простите, но, порвав отношения с Римом, вы сами нарушили традиции и подали пример другим. – Он развел руками. – Как говорится, нынче от былого почтения не осталось и следа. Вы же понимаете, что от оных перемен могут пострадать не только святые отцы, но и короли. – Шапюи пожал плечами. – В сущности, ваше недовольство вызвано лишь тем, что простой обыватель позволил себе написать клеветническую историю? Не успеешь оглянуться, как подобные сочинения станут обычнейшим делом в наш новый век, ведь вы сами, ваше величество, всячески поддерживаете обновления.

– Но в этой книжонке полно несуразицы!

– Да?

– Вот он пишет тут, – я раздраженно перелистал страницы в поисках нужного места, – что Екатерину допрашивал Кромвель. А Кромвеля-то уже нет в живых! Неужели ваш пасквилянт полагает, что покойный воскрес ради такого случая? Кошмар. И это доказывает мою правоту.

– Да уж, тут он хватил. – Шапюи рассмеялся высокомерным довольным смехом, – А сколько еще таких Кромвелей явится нам в эту чудотворную – он едва не сплюнул, произнеся это слово, – новую эпоху, зарождению коей, кстати, способствовали вы сами. Скоро не останется ни малейшего пиетета к власти – Папу готовы сбросить с престола! – а вот криков об уважении к простому человеку будет предостаточно. Лучше всего, ваше величество, свыкнуться с такой мыслью. А в данном случае все зависит от того, какой пирог захочет испечь некий обыватель и съедобным ли он будет, то бишь способен ли выскочка написать грамматически верную прозу и издать ее. Наш бумагомарака присутствовал на казни, и положение очевидца наделяет его известными полномочиями. Его прозаическое сочинение, возможно, лживо, но оно написано прекрасным английским языком. Он сумел оплатить издание из своего кармана. Безусловно, есть еще четвертая составляющая успеха, о которую могут споткнуться первые три: необходим читатель, жаждущий заплатить свои денежки за то, чтобы прочесть его грязную писанину.

Он прав. «Испанская хроника», как назвал свой опус сей наглец, удовлетворила тех, кто обожает сплетни. Но правда не на их стороне.

– Так вы отказываетесь опровергнуть пасквиль или пресечь его распространение? – спросил я Шапюи.

– Увы, это не в моих силах, – развел он руками.

Удобная отговорка.

– А вы найдите в себе силы…

– Хотелось бы, ваша милость. Эта нелепая книжонка к тому же прославляет Екатерину Говард, награждая ее посмертно такой славой, какой она не имела при жизни. Она была… э-э-э… – он нерешительно замялся, словно не хотел говорить о ней, но свойственная ему честность взяла верх, – да… не совсем подходящей супругой для главы католического королевства. Боюсь, ее поведение очернило само понятие католицизма в Англии. Лучше уж пусть помнят благочестивые времена принцессы Арагонской и забудут о том, как выпачкали веру в этой сточной канаве.

Я оценил его откровенность.

– Ну а протестанты замарались в кознях Болейн, – усмехнувшись, ответил я. – Опасно для духовного организма полагаться на добродетели смертного представителя.

Внезапно он разразился восторженным искренним хохотом.

– Конечно, за исключением Его Святейшества, – отсмеявшись, уточнил он.

– Ну уж нет, никаких исключений. – И я тоже позволил себе расхохотаться. – В сущности, он ничем не лучше Анны или Екатерины. Нет, духовное представительство человеку не по зубам!

– Однако, ваша милость… ведь вы сами ныне верховный глава английской церкви!

– Глава, но не образцовый духовный представитель.

Я поднялся с трона. Шапюи, мой старый и верный противник, вызывал у меня большую симпатию. Несмотря на наше противостояние, он принадлежал к моему миру, к привычному кругу, а это сейчас стало необычайно важным для меня. Нас оставалось все меньше и меньше. Я положил руку ему на плечо – костлявое и узкое плечо старика.

Молодые годы позади. Но Шапюи еще ждет счастливое путешествие домой. А меня караулит злое одиночество. Я задрожал от страха.

– Вас знобит, – заметил он почти с нежностью.

Будучи врагами, мы сохранили уважение друг к другу, и оно переросло в глубокое понимание. Ушли из моей жизни принцесса Арагонская, ведьма Болейн, принцесса Клевская и блудница Говард! Но Шапюи остался.

– Такое иногда со мной бывает, – признался я. – В марте мне обычно никак не удается толком согреться.

– Да, у вас в Англии и в июле бывает зябко!

– Вы скоро покидаете нас… – грустно сказал я, зная о его грядущей отставке.

– Да. Наконец-то.

– Южное горячее солнце исцелит все ваши недуги. Я уверен. Долго вам пришлось терпеть северные холода.

– Я уж забыл, каким бывает солнце. Честно говоря, я чувствую себя в Англии, как дома. Мне думалось, что я заехал к вам ненадолго. Что, мол, вот отслужу свой срок и вернусь к жарким дням, пышным цветам, ванильно-шоколадным сиестам. Но я заблуждался, потому что забыл о том, как люблю принцессу Арагонскую. Мне довелось познакомиться с ней еще до отъезда в Англию, тогда она была совсем юной девушкой… и мне захотелось служить ей.

– И вы служили ей верой и правдой, – признал я, снимая с тощего стариковского плеча свою тяжелую руку. – Вы всегда видели в ней молоденькую принцессу, даже когда она стала вдовствующей матроной. В общем-то… – Я зажмурил глаза, но в памяти помимо воли всплывали одна за другой картины давней юности. – Нам всем нужны защитники…

У меня не осталось никого, но никому не следовало знать об этом.

– Ваш господин император полагает, что… – Я задумчиво помолчал. – Что ваше влияние поможет придать особую важность папской булле против меня? Остерегайтесь призывов к священной войне…

– Мы с вами понимаем, что уж если он не поднялся на защиту своей тетушки, то едва ли пошевелится сейчас. Конечно, последнее время, за счет беспорядков в Германии и Нидерландах, император стал более благочестивым и религиозным. Только сражаться ему придется с тамошним протестантизмом… а не с Англией. От козней Карла вы сейчас надежно избавлены, – заключил он. – Только, прошу, не передавайте ему моих слов.

Я сердечно обнял его.

– Разумеется, не буду.

– У меня есть еще одна забота, ваше величество. – Шапюи перевел дух. – Принцесса Мария. Не пора ли выдавать ее замуж?

– Увы, не вижу подходящих женихов. Пока Франция и император не осознают важность нового союза…

– Она в смятении. Ей нужен муж! Я говорю с вами как друг, а не как посол или ее приверженец. Принцессе уже двадцать шесть лет, ваша милость, она давно не ребенок, и скоро способности к деторождению пойдут на убыль. Проявите же к ней отцовское милосердие!

Меня поразила его горячность.

– Но за кого я могу выдать ее замуж? Принцы…

– За герцога, графа, да за кого угодно! Родовитость и вероисповедание жениха не имеют значения! Важно, чтобы он видел в ней женщину, женщину, отчаянно нуждающуюся в супруге и детях. Моему господину, императору, вряд ли понравилось бы, если бы он услышал мои речи. Но если вы любите своего ребенка… Помогите ей! Никто, кроме вас, не сделает этого важного шага. Вашей дочери необходимо любить кого-то. Иначе свойственные ей добродетели перерастут в пороки.

Мария… В детстве – очаровательная малышка. Позже пешка в войне между мной и Екатериной. Потом никчемное прозябание. Слишком озабоченный собственными делами, я совсем не думал о ее нуждах. Я полагал, что, пока я жив, у нее все будет благополучно.

Оказывается, нет. Жизнь Марии полна уныния и лишена смысла.

– Верно вы говорите, – сказал я. – Она ужасно одинока.

Странно, как я сам не понимал этого. Я воображал, что все, кто меня окружает, испытывают довольство и радость. Увы.

Я очень любил дочь, но оттолкнул ее, когда она встала на сторону матери. Былая преданность стремительно сменилась жестоким обращением. Что-то сместилось в моей голове… Возможно, мое безумие началось много раньше – с исчезновения привязанностей.

Нет, я не помешался. Но почему так упорно досаждают мне головные боли?! Где же мое лекарство, та настойка, что избавляет от мучительных ударов в висках? Надо принять очередную дозу. Слуга подал мне склянку. Славный изумрудный бальзам. Он успокоит меня к началу следующей аудиенции.

Да, теперь хорошо бы тихо посидеть, дожидаясь его благотворного воздействия. Но из приемной уже доносился стук башмаков, отдававшийся в моей голове пульсирующими толчками.

* * *

– Посол Марильяк ожидает приема.

Значит, он уже прибыл? Что ж, прекрасно.

– Пусть войдет, – сказал я.

Месье Марильяк явился в зал аудиенций. В сущности, я толком не знал этого человека, он прибыл в Англию всего несколько месяцев тому назад. Франциск не разрешал своим посланцам надолго задерживаться у нас, чтобы они не завязали со мной личных отношений. Может, он опасался моего обаяния и влияния?

– Ваше величество.

Посол преклонил колено, затем поднялся и приветливо взглянул на меня.

Должен признать, что обаятельная улыбка красила его.

У Уолси была на редкость притягательная улыбка. Да к тому же подобострастные манеры льстивого и одновременно исполнительного слуги.

Уолси… Уолси уже давно нет.

– Мы рады видеть вас, месье Марильяк. Жаль, что за время вашего пребывания на английской земле мы с вами не успели как следует познакомиться. Прошу вас, подойдите ближе, месье, позвольте мне посмотреть на вас.

Я пригляделся к его внешности, оценил наряд. Судя по всему, этот толстяк непробиваемо спокоен и очень доволен собой. С такого рода людьми трудно найти общий язык. Это почти так же нелегко, как завоевать одну из моих новых крепостей около острова Уайт – мощных, круглых, неприступных фортов, оснащенных современными оборонительными орудиями. Вот где можно было успешно использовать стратегию пушечного боя. Эти сооружения менее всего напоминали об эпохе романтизма или рыцарства. И такое же впечатление производил французский посол.

– Как поживает мой брат Франциск? – быстро спросил я.

– К сожалению, ваше величество, не слишком хорошо, – ответил он. – Его крайне огорчают преследующие вас напасти.

Да, я действительно получил письмо с соболезнованиями от Франциска. Он уныло проповедовал: «Легкомыслие женщин не затрагивает чести мужчин». Насмешка это или выражение сочувствия? Так или иначе, я не собирался обсуждать послание с чужеземцем.

Я глубокомысленно хмыкнул. Голова еще болела. Когда же подействует целительная настойка?

– Какие указания вы получили от короля перед отъездом? Велено ли вам добиваться дружеского расположения или будете щетиниться передо мной иглами, как дикобраз? – процедил я, понимая, что вопрос в лоб вынудит посла сказать правду.

– Я… то есть он…

Мой расчет оказался верным. Грубоватое английское выражение вывело Марильяка из равновесия.

– Перед моим отбытием из Франции его величество сдержанно отзывался о ваших отношениях… До того, как он… узнал о злосчастии, постигшем вашу милость…

– Ложь! – Вскочив с трона, я треснул кулаком по подлокотнику. – Это было до его собственной ссоры с ранее любезным ему императором! – Я резко развернулся и пристально взглянул на него. – Разве я не прав, плут?

Исключительно драматическая, пафосная сцена. Шапюи с удовольствием посмеялся бы. А этот зеленый враль обиженно сдвинул брови и сделал именно то, на что я надеялся: выболтал правду.

– Нет, отношения их стали более прохладными, после того как император не захотел понять…

– Ага! Отлично! У императора всегда были сложности с пониманием! Ему не удается порой распознать даже то, что чует его длинный нос! Увы, увы!

Марильяк пораженно отступил.

– Ваше величество!

– Ваш государь глуп, – небрежно бросил я, вновь отвернувшись и спокойно усаживаясь на трон. – Он понимает, что ему придется сражаться против меня. Почему он выжидает? Такова его тактика игры? Изводить меня своей глупостью? Зато он обещает поддержку скоттам и посылает им деньги, подстрекая их выступить против меня. Неужели он полагает, что мне неизвестно, почему Яков не смог встретиться со мной в Йорке? И он думает, что я забуду такую обиду? Итак! Каковы его планы?

Марильяк безмолвно взирал на меня.

– Вы не можете говорить за него? Какой же вы тогда посол? Разве Франциск не наделил вас полномочиями? Вы не получили писем с инструкциями?

Он выглядел жалко. Марильяк не способен вступить даже в словесную перепалку. Это походило уже не на развлечение, а на избиение младенцев.

– Скажите-ка мне вот что, – наконец смиренно произнес я, постаравшись придать своему голосу обезоруживающую мягкость. – Хорошо ли чувствует себя Франциск?

– Вполне хорошо, – надменно заявил Марильяк.

Ложь. Я знал, что Франциска разъедает галльская зараза, которая уже начала смертельную схватку с его мозгом.

– Благодарю вас за искренность, – улыбнулся я. – Приятно, что Франциск одарен добрым здоровьем, а еще более радует правдивость его слуг. Вы можете передать моему брату Франциску, что… – Я имел наготове легкое благовидное замечание, но вырвалось у меня совершенно иное: – Я надеюсь на новую встречу с ним на ардрских равнинах. Да, если он пожелает, я могу вновь прибыть в Валь-д'Ор. Но на сей раз мы не будем сооружать сказочные дворцы, не будем устраивать турниры, просто повидаемся… Франциск и я. Вы напишете ему о моем предложении?

– Сегодня же вечером, ваше величество. – Француз отвесил мне низкий поклон.

В тот же вечер он написал следующее: «Мне приходится иметь дело с самым опасным и жестоким человеком в мире». Двуличный французишка! (А как я узнал об этом? Разумеется, благодаря наследству Кромвеля: его тайной полиции. С этими наемниками хлопот не было – они действовали по заведенному порядку. Я счел их полезными и взял к себе на службу, пока меня не опередили мои враги.)

Шпионы существовали во все времена. Даже Юлий Цезарь, говорят, пользовался их услугами, хотя его соглядатаи оказались на редкость тупыми, раз не предупредили о готовящемся убийстве. Доносчики нужны – полагаю, это государственная необходимость. Необходимость, крайне неприятная для меня.

Мне хотелось верить, что я сумею прочесть по лицу человека мысли, которые таятся за льстивыми речами. Я понял, что французский посол лгал. На самом деле меня не слишком интересовало содержание его писем. Их изъяли, и я прочел копии – может, это унизило его, но не добавило ничего существенного к моему мнению о нем. Однако в нынешние времена подобные ухищрения считались чем-то само собой разумеющимся.

В висках по-прежнему ломило. Изумрудная настойка не окончательно избавила меня от пульсирующей боли. Видимо, той дозы не хватило. Я налил бальзама – немного больше обычного – в лекарскую мензурку и проглотил жидкость.

Буквально через пару минут я почувствовал облегчение. Неужели, чтобы снять боль, достаточно принять лишнюю пару капель? А большинство врачей не додумались до такой простой вещи.

* * *

В четыре часа меня ждал визит шотландского посла. Готовясь к аудиенции, я развернул свиток с составленной мной хронологией наших отношений, начиная с того времени, когда мой отец заключил родственный союз с Яковом III, выдав за него замуж мою сестру. Отвратительная история предательств и обоюдного недоверия. Почему шотландцы упорно враждуют с нами? Мы же их ближайшие соседи, живем на одном острове. Но они предпочитают союзничать с Францией. В 1513 году мы воевали с французами, и шотландцы атаковали нас с тыла. А когда Кромвель подыскивал мне невесту, Яков V выступил с такими же притязаниями и увел Марию де Гиз прямо у меня из-под носа. И напоследок гнусно обманул наши ожидания в Йорке.

– Граф Арброт, – провозгласил паж.

Я как раз успел занять тронное место и принять величественную позу. В зал вошел самодовольный граф и направился ко мне с таким небрежным видом, словно ежедневно наносил визиты королю Англии.

Он облачился в национальный шотландский наряд: немереные ярды шерстяной клетчатой материи, кинжал в ножнах, огромный вычурный аграф из серебра, скрепляющий концы пледа.

После предательской попытки покушения на мою жизнь герцога Бекингема было запрещено являться с кинжалами на аудиенцию. Я сделал знак телохранителям, и они церемонно избавили посла от оружия.

– Вы действительно являетесь представителем наследника Роберта Стюарта? – спросил я. – Уполномочены ли вы представлять Шотландию?

Его статус действительно волновал меня.

– Настолько, насколько может человек представлять достославную страну. – Его звонкий голос взлетел к лепнине высокого потолка.

– Тогда вам предстоит ответить на много вопросов, которые лишают меня спокойного сна.

Я пригласил его подойти ближе.

– Что означают цвета вашего тартана?

Расцветка клетчатого шерстяного пледа была незатейливой, но приятной для глаз.

– Преобладает белый цвет. Он имеет особое значение? – продолжал интересоваться я.

Большой, как у рыбы, рот шотландца растянулся в улыбке.

– Белый цвет в одежде указывает на то, что она праздничная. Значит, человек не собирается утомлять себя охотой или конными турнирами и пачкать наряд дорожной грязью.

Как примитивно! И как просто! Темные ткани – для верховых прогулок. А белые полосы означают: «Я верю вашему слову чести, мы будем беседовать в чистых залах, а скачки подождут».

– Вот как. Понятно. Итак, я надеюсь, вы дадите ответы, каковых я не дождался от вашего правителя. Шотландский король отказался встретиться со мной в Йорке, и мне совершенно непонятны его мотивы. Объяснений не последовало.

– Он опасался похищения.

– Неужели он так мало доверяет мне?

– Не вам, ваше величество, но враждебным шотландским кланам, готовым выступить против него. Они могли воспользоваться его отсутствием и захватить трон.

– И какие же из шотландских родов столь враждебно настроены?

Как в трансе, я выслушал длинный список родовитых фамилий. Среди них встречались и южные равнинные, и северные горные шотландцы, включая вождей и лордов Гебридских островов. Что же творится в этой стране?

– Разделенная, несчастная страна, ваше величество. С незапамятных времен большие древние кланы горцев, как вы называете их, властвуют в своих землях. Они живут в небольших долинах и ущельях и желают только того, чтобы их оставили в покое. Пограничные шотландцы действуют совсем по-другому. Это разбойничьи банды вымогателей, готовых предать ради собственной выгоды и соотечественников, и англичан. Особые интересы у островных жителей – они являются потомками скандинавов, обосновавшихся там издревле, и вообще не считают себя подданными нашей страны. Они прозябают на голых суровых островах Ирландского моря и называют себя христианами, однако…

Он развел руками, словно говоря: «Разве можно считать таковыми этих дикарей?»

У меня при дворе служил сейчас Макдоналд, сын вождя острова Рам. Судя по его речам, его соплеменники были не прочь брать заложников…

– Если в вашей стране царит такая неразбериха, то как же вы умудрились избрать посла? Что за кланы или графства вы представляете?

– Я прихожусь кузеном королю Якову, хотя и незаконнорожденным. Полагаю, я могу говорить от его имени. Мне известны его планы.

– У него могут быть планы? – резко бросил я. – Определенные и неизменные? Вы знали их, когда покидали Эдинбург. Но каковы они теперь?

– Думаю, они незыблемы. Я понимаю, что волнует моего короля.

– Измены, вы имеете в виду. Отлично. Так что же насчет наших с ним отношений? Отношений Якова Пятого с королем Англии, его родственником, дядей?

– Он желает мира.

Я подавил усмешку. Избитая старая фраза! Так же произносят «Аve Маria»[136]136
  «Радуйся, Мария» (лат.); первые слова наиболее употребительной католической молитвы.


[Закрыть], не имея в виду того, что на самом деле подразумевают эти слова.

– Я знаю путь к миру, – заявил я. – Объединение наших стран. Разве не странно, что на одном острове находятся два королевства? Давайте объединимся. Для начала посредством брака. Потом подумаем о слиянии парламентов…

– Брачные отношения уже завязались, ваше величество. В союзе Маргариты Тюдор и Якова Четвертого в тысяча пятьсот третьем году.

– Он получился не слишком удачным из-за выбора союзников. Моя сестра Маргарита… не слишком хорошо понимала, что ей выпала высокая честь. Она уехала в Шотландию совсем ребенком.

И осталась тем же ребенком в свои пятьдесят три года. До сих пор ею владели страсти, к сожалению, она недальновидна и лишена воображения.

– Кстати, как она поживает? – поинтересовался я.

На лице посла отразилось смятение. И в этом замешательстве виновата сама Маргарита. Подверженная своей похоти, порывистости… она скверно сыграла роль королевы, и никто больше в ней не нуждался. Ее окружали равнодушные сторожа. Даже родной сын считал ее обузой… как старого пса, который пачкает ковры и целыми днями дремлет на солнце. А его владельцы покорно ждут, когда он издохнет.

– Она сейчас… выздоравливает. В Метвенском замке. Она болела… э-э-э… У нее неладно было с головой[137]137
  На самом деле Маргарита Тюдор умерла 24 ноября 1541 года, то есть с тех пор прошло уже четыре месяца.


[Закрыть].

– А как же ее… так называемый муж, лорд Метвен?

Она вышла за него замуж тринадцать лет тому назад после развода с Ангусом, а сейчас вновь хочет развестись, чтобы вернуться к прежнему супругу. Глупая похотливая баба!