Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

Я постыдно забыл о Гольбейне. Не позаботился о его бренных останках, повел себя как варвар, как свихнувшийся от страха малец. Чума сделала меня язычником… меня, главу церкви Англии. Проезжая мимо кучи трупов, я вознес пылкую молитву: «Им даруй, Господи, вечное упокоение».

И, вспомнив о себе, добавил: «Прости мои проступки и слепоту».

Знания умножали понимание жизни, однако не уменьшали количество грехов.

* * *

За городскими стенами нам на глаза попалось много брошенных на произвол судьбы или закрытых домов. Но я ошибался, считая, что чума не проходит сквозь стены. Фермеров смерть настигала прямо в полях, а их семьи в то же время гибли в усадьбах. Тощие коровы, свиньи, овцы, козы бродили по дорогам. Сорвавшиеся с привязи собаки одичало рыскали в поисках добычи, припадая к земле и рыча при нашем приближении. Повсюду колосились заброшенные поля, злаки выросли, но некому было собирать урожай. В людях проснулась грубая алчность, и они срывали и скашивали все, что созрело и годилось в пищу. Перемалывали зерна в муку, заквашивали пиво, но не задумывались о завтрашнем дне и не делали запасов.

Двигаясь на запад, мы проехали по деревням Уокингема, Силчестера и Эдингтона. Чем дальше от Лондона, тем меньше крестов попадалось на дверях, все реже встречались на пути зловонные кучи трупов, и наконец, достигнув Уилтшира, мы обнаружили местечко, где люди спокойно жили, не ведая ни о каких несчастьях, и трудились на ухоженных и радующих глаз наделах. Мы настолько привыкли к хаосу и запустению, что взирали на этих селян как на чудо.

Всю дорогу я тревожно оглядывался назад, подобно Орфею. Я очень боялся потерять своих спутников. Вдруг кто-то из них остался в чумном аду?

Черная смерть обошла Уилтшир стороной. Процветающие села сменились древними угодьями, не изменившимися со времен короля Артура, и из Савернейкского леса мы выехали на хорошо знакомую мне узкую дорожку с колеями, которая вела к Вулф-холлу.

Вновь я увидел крепкие стены этого небольшого замка. Родной дом Джейн. Меня охватили трепетная радость и щемящая грусть.

Глупец, глупец, зачем ты приехал сюда? Неужели надеялся увидеть Джейн?

Нет, ответил я сам себе. Но у меня хватит сил, чтобы вынести ее отсутствие.

Странная гордость охватывает порой человека, постигшего Господню волю, и он в исступлении готов принять терзания тернового венца…

LVI

Уилл и доктор Баттс расположились вместе со мной в бывших покоях сэра Джона. Эдуард спал в девичьей спальне Джейн, а Том Сеймур занял свои прежние комнаты. Леди Парр обосновалась в гостевом крыле.

Мы вели незатейливую сельскую жизнь, и я вдруг понял, что наслаждаюсь ею. Нас не тревожили усердные священники, никто не ходил на утренние мессы. Мы спали сколько заблагорассудится, хотя обычно просыпались около семи часов утра. Нас будили голоса поднявшихся на три часа раньше крестьян, запахи свежескошенной травы и яркие лучи солнечного света, пляшущие на полу. Сходясь к завтраку, мы подкреплялись черным хлебом и сыром, свежайшим деревенским маслом и сливовым вареньем, выпивали по кружке эля и выходили из дома, иногда в полном молчании, вбирая в себя пьянящий воздух июньского утра, напоенный ароматами еще влажных от росы гвоздик и цветущего шнитт-лука. Кейт Парр ежедневно занималась с Эдуардом; Том беспокойно слонялся по усадьбе и близлежащим деревням; Уилл и доктор Баттс прогуливались, обсуждая вопросы политики и медицины. А что поделывал я? Я пытался решать мировые вопросы, поддерживая связь с Тайным советом и Континентом. Сидя в скромной мансарде, я едва верил, что за ее стенами мое слово может иметь хоть какой-то вес.

Обед проходил в ленивой праздной обстановке. Подавали традиционные местные салаты из репчатого и зеленого лука с листьями одуванчиков, запеченных в тесте жаворонков и голубей, вишни со сливками и пряное вино. И мы с удовольствием подолгу просиживали за грубо сколоченным столом на скамьях, установленных прямо на выложенном булыжником дворе, нам не хотелось расходиться, и кто-нибудь обычно заводил разговор. Беседовали мы свободно и на любые темы. Послеобеденное время посвящалось дальним прогулкам, музицированию или любительскому философствованию. По вечерам, когда удлинялись тени, мы собирались в просторной верхней гостиной для скромного вечернего молебна. Я проводил службу, сам выбирая псалмы и простые молитвы, подходящие для завершения дня.

Так тихо и благостно проводили мы время. Я поначалу не осознавал, насколько целительна для меня такая жизнь. Но обратил внимание, что ходьба по лесам и лугам теперь доставляет мне удовольствие. Больные ревматические ноги стали кое-как гнуться и больше не ныли. По-правде говоря, они с трудом носили мое отяжелевшее тело (вес его, увы, не убавился) и порой бунтовали в самые неподходящие моменты, но в целом здоровье мое заметно улучшилось.

Поздним вечером, если было желание, мы заходили друг к другу в гости. Но и уединение никому не возбранялось. Живя сегодняшним днем и не загадывая на будущее, мы отменили все правила придворного этикета. Впервые я чувствовал себя свободным от них.

Каждый вечер Эдуард рассказывал мне о своих успехах, сделанных за день. Я внимательно выслушивал сына. Бывало, леди Кейт подсказывала ему что-то, но не всегда. Они легко достигли взаимопонимания, и в ее присутствии Эдуард вел себя спокойно и самоуверенно (что редко случалось при моем появлении).

* * *

За двумя полями, разделенными заброшенной пасекой, высился огромный амбар, где покойный сэр Джон устроил пир в честь нашего с Джейн обручения. Четырнадцать закатов озарили его кровлю, прежде чем я осмелился пойти туда. Да, мне было страшно. Я боялся воспоминаний о тех безмятежных днях, не хотел пробуждать образ утраченного счастья… однако раз уж я здесь, надо собраться с силами и добрести до амбара. Стыдно быть малодушным. К тому же отказ от памяти Джейн – чистое святотатство.

И вот, после одного веселого ужина, на который подали рыбу, пойманную Эдуардом в ручье за заливными лугами, перед поздней вечерней я отправился в поход. Я посмотрю на это исполинское сооружение и примирюсь с тем, что оно стоит на своем месте, а былое блаженство давно поглотила могила.

Я с трудом ковылял по узкой дорожке. Ходил я теперь со скоростью улитки – уж очень был грузен. Похоже, резвым мне не стать никогда… Солнце спешило на отдых. Длинные косые лучи озаряли все вокруг, их мягкий свет ласкал поля, золотил колосья и амбарную крышу.

Наш обручальный пир тоже проходил в цветущую пору года. Тогда в долгих сумерках вдоль всей дорожки до самого амбара горели факелы… впрочем, и сам он преобразился в сказочный дворец. Грубые глинобитные стены затянули шелками, своды увили цветочными гирляндами, а внутри настелили дощатый дубовый пол и установили длинные столы, накрыв их в честь праздника скатертями и уставив золотой и серебряной посудой.

Нынче вечером, заглянув в амбар, я увидел, каков он в будни: скудно освещался земляной пол, а воздух пропитался запахами сена и животных. Магия исчезла, она осталась в прошлом вместе с волшебным дворцом и его обитателями.

Я присел на узкую скамью и привалился к стене. Прогулка утомила меня. Нижняя одежда промокла от пота. На что я надеялся, стремясь сюда? Хотел убедиться, что прекрасные мгновения миновали? Успокоить одолевавших меня призраков? Или приобщиться к некоему таинству?

Как бы то ни было, действительность перечеркнула все надежды. Я увидел лишь старый амбар, завеса времени отделяла меня от праздника, который я пытался возродить. Никто не смог бы перемахнуть через барьер времени даже с помощью воображаемого шеста. На страстное желание вернуться в прошлое нельзя опереться.

Я такой, какой есть. Живу на белом свете. Печальные и унизительные рассуждения о себе самом, как ни странно, даровали мне свободу. Я принимал себя настоящего. Сейчас, в этот момент. Но во мне живет еще и бывший молодой, и будущий старый Генрих…

Внезапно мои размышления прервала чья-то веселая беседа. Кто посмел нарушить мое священное уединение, тайный обряд поклонения моим богам?

– А вот знаменитый амбар Вулф-холла, – произнес звонкий голос Кейт. – Его построили… – Паузу заполнил шелест страниц. – В тысяча четыреста пятьдесят втором году по приказу прадедушки вашей матушки. Здесь проходил ее обручальный пир.

– В амбаре? – раздался голос Эдуарда, удивленный и плаксиво-пренебрежительный.

– Да. Тут может разместиться множество гостей. Смотрите, какой это замечательный амбар.

Она вышла на середину и развела руками.

– Как удачно, что его построили таким огромным!

– Амбар, – повторил мальчик.

– Волшебный амбар, – громко сказал я, выступая вперед.

Некрасиво было бы подслушивать дальше!

Они оба побледнели, их явно не порадовало мое неожиданное появление.

– Я забрел сюда, чтобы оживить воспоминания об обручальном пиршестве с моей дорогой женой, – пояснил я. – И нет ничего постыдного в том, Эдуард, что мы отпраздновали нашу помолвку в амбаре.

Я взглянул на леди Парр. Мне не хотелось показывать, как я тронут. Умница Кейт привела сюда мальчика, чтобы рассказать ему о матери…

– Очень любезно с вашей стороны, что помимо истории Древнего Рима вы знакомите принца с семейной хроникой, – сказал я.

Она лишь молча склонила голову.

– Да, Эдуард, именно здесь мы с твоей матушкой отметили наше обручение. Тогда стояла чудная майская ночь, и все местные дворяне и помещики прибыли, чтобы поздравить ее, – сообщил я.

На лице его не отразилось никакой заинтересованности. «Вот оно, наше настоящее, – мысленно отметил я, – в равнодушии наших детей». Повествование о любви родителей ничуть не тронуло Эдуарда. Старый амбар оставался для него старым амбаром, лишенным магии, которая соединяет чудесное прошлое с настоящим.

– Жаль, я не успел с ней познакомиться, – наконец вымолвил он.

«Теперь только благодаря портретам Гольбейна вы можете узнать друг друга», – подумал я.

Убежав в дальний конец амбара, Эдуард залез на стожок недавно скошенного сена. Внезапно, сам не зная почему, я почувствовал себя старым и больным. Нам проповедуют, что «в страданиях наших Христос говорит с нами». Но о чем Он говорит? Я ничего не слышал. В эту пору жизни уже следовало подводить итоги, но я не мог. Во многих отношениях я казался себе незрелым человеком. В изношенном хвором теле все еще жил несведущий юнец.

Пока Эдуард прыгал на сене, Кейт стояла рядом со мной. На губах ее блуждала улыбка.

– Пусть пока по-детски, но ваш сын почитает и любит свою мать, – заметила она. – По-моему, для него очень важен приезд сюда, в родовое гнездо Сеймуров. Он должен знать, что в его жилах смешалась кровь Тюдоров и Сеймуров.

– На таких древних фамилиях зиждется величие Англии. Сеймуры, Денни, Парры – все они составляют настоящее могущество страны, – сказал я и взглянул на нее. – Да, Парры славно послужили короне, и, говоря о настоящих англичанах, я имею в виду также и ваш род. Без Парров наша родина не выстоит под натиском врагов.

Кейт хотела было возразить, но почему-то передумала.

– Да, – молвила она, – мы гордимся английским происхождением.

О чистокровных англичанах любила рассуждать Елизавета. Она с торжеством заявляла о своей беспримесной родословной. Надо будет послать ей письмо. Вероятно, в Натфилде тоже безопасно, но, право, девочке лучше перебраться к нам сюда. Мне не хотелось потерять ее. Нет… Ведь я любил дерзкую маленькую мятежницу…

Мысли мои разбегались, но я постарался сосредоточиться. Кейт молча ждала.

– Слава Англии основана на родовой гордости, – заключил я.

Прогулка лишила меня сил. Я мечтал добраться до кровати. Обратная дорога представлялась ужасно дальней. Хорошо бы сейчас сесть в паланкин. Но в то же время меня ужасало то, что придется остаться в пустых покоях. Вот если бы у меня появилась родственная душа…

Мы с Уиллом часто болтали.

Да, но… Уилл был мужчиной.

«Мне очень не хватает понимающей и внимательной жены… – Невольное признание так потрясло меня, что я ошеломленно тряхнул головой. – Жены?..»

О супружестве не может быть и речи, напомнил я себе.

А если… у меня появится просто спутница? Подруга жизни. А вовсе не жена в традиционном, привычном смысле.

Монашеский, платонический брак?

Да, почему бы и нет? Король может позволить себе все, что угодно.

Близкая подруга всегда составит мне компанию, почитает перед сном, а в моменты мучительных приступов отвлечет разговорами.

Но где же найти поистине добродетельную даму? Ее не прельстят никакие драгоценности.

Драгоценности?.. Я бросил взгляд на руку Кейт Парр. Да, она носила рубиновое кольцо, что я подарил ей после того скандального Валентинова дня.

– Кейт, – сказал я. – Хотите стать моей женой?

Она повернулась ко мне, на лице ее застыло непроницаемое выражение. Потом ее губы изогнулись и дрогнули.

– Ваша милость, – после долгой паузы произнесла она, – может быть, лучше… вашей любовницей?

– Любовницей? – презрительно воскликнул я.

Я совершенно не нуждался в плотских утехах, мне не хватало лишь духовной близости. Мысль о женских прелестях вызывала у меня отвращение. Развратные липкие объятия? Ни за что на свете.

– По-вашему, это меня интересует? Нет, мадам, значит, вы не понимаете меня! – Я обвел рукой просторы сумеречного амбара. – Думаете, я пришел сюда, желая оживить воспоминания о непристойных наслаждениях? Неужели вы считаете, что мне недоступны возвышенные чувства?

Зачастую мы и не подозреваем, что кто-то кроме нас самих способен желать душевного тепла.

– Простите меня, – наконец ответила она. – Я не имела в виду ничего предосудительного. Но я знаю… мне рассказывали… что брак предполагает… физическую близость. У меня были старые мужья, и я осталась… несведущей в данном вопросе. Я могла бы… научиться. Но сейчас не представляю себе в полной мере, что значит быть женщиной.

– Вы уже обладаете всем, что необходимо красивой и здоровой женщине, – успокоил ее я. – А прочее… о, храните невинность, милая Кейт! Эти отношения ничтожны!

– Как же они могут быть ничтожны, если их воспевают в Библии? «Я принадлежу возлюбленному моему… Прекрасна ты, возлюбленная моя, как Фирца, любезна, как Иерусалим, грозна, как полки со знаменами… Как ты прекрасна, как привлекательна, возлюбленная, твоею миловидностию!.. Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность…»[142]142
  Книга Песни Песней Соломона, 6:3–4; 7:7; 8:6.


[Закрыть] Мне… не довелось испытать такую любовь, – грустно закончила она.

О счастливица! Судьба избавила ее от порока!

– Дважды овдовев, вы остались девственной, – молвил я. – И со мной тоже сохраните целомудрие. Кейт, я нуждаюсь в вашей доброте, а не в плотском женском очаровании. Меня пленяет ваша духовная натура.

– И какова же она, по вашему? – В ее голосе прозвучала странная печаль.

– Вы вобрали в себя все достоинства благочестивой христианки.

– Да?

Она выглядела разочарованной, услышав столь высокую похвалу.

– Будьте моей женой. Разве вы не согласны с тем, что Англия достойна благочестивой королевы?

– Согласна.

– Вы говорите «да», сознавая ваш долг перед родиной, или по… личным мотивам?

– По личным мотивам, – кивнула она. – Я не настолько патриотична.

Значит, я ей небезразличен. Мое сердце вдруг учащенно забилось.

– Я буду добрым с вами, Кейт, – пообещал я. – Добрым, мягким и праведным.

Она покорно склонила голову и тихо произнесла:

– Да, ваше величество.

* * *

В доме я нашел лишь Уилла, доктор Баттс отправился в луга собирать целебные травы, в том числе такие редкие, как очиток, чернобыльник и валериану, которые с восторгом обнаружил во время одной из прогулок. Уилл сидел на подоконнике, его фигура казалась темной на фоне золотистых летних полей. Он выглядел слегка отяжелевшим и уставшим. Неужели он тоже состарился, как не раз уже говорил мне?

– Уилл! – завидев его, сразу воскликнул я. – Должен сообщить тебе удивительную новость… Даже не знаю, как объяснить, но…

Он вяло пошевелился и повернулся ко мне, загородив весь оконный проем.

– Уилл, я… решил жениться, – заявил я, сам удивляясь своим словам.

– О господи, не может быть!

Он спрыгнул с подоконника, впустив в комнату свет.

– Так и есть, – подтвердил я.

– Не может быть… – повторил он. – Неважно, кто она, главное, что тебе нельзя больше жениться… Ты же поклялся…

Он подошел ко мне.

– И я не отказываюсь от клятв. Но сейчас все будет по-другому.

– Боже упаси! Ты говоришь так всякий раз. И ты прав, всякий раз все бывало по-другому, ведь другими были и сами дамы. О, Хэл, все многоженцы с упорством, достойным лучшего применения, на самом деле женятся на одной и той же любимой женщине, так ничему и не научившись. Если бы ты потрудился поразмыслить над этим, то не счел бы пятерых твоих жен такими уж разными, и тогда…

Неужели пятерых?

– Нет, настоящих жен было меньше! – возмущенно возразил я.

– Но, ваша милость, ведь венчался ты с каждой из них. И каждая из твоих избранниц, хотя бы краткое время, могла с гордостью и радостью называться новобрачной.

– Это неважно, Господь не возрадовался вместе с ними.

– Значит, не возрадуется и на сей раз!

– Эге! Похоже, ты претендуешь на то, чтобы Всевышний делился с тобой Своими намерениями! Ладно, признаюсь, что я и сам советовался с Богом, спорил, соглашался и даже восставал против Него, и мне, как никому из смертных, открывались глубины Его могущества. И хочу сообщить тебе… пути Господни поистине неисповедимы, никому не под силу понять их. Поэтому мы действуем по подсказке собственного скудного ума, уповая, что наши деяния таинственным образом впишутся в мозаику божественного замысла. И я, Генрих Тюдор, с этой надеждой вновь вступаю в брак.

– Значит, Кейт суждено стать королевой, – тихо пробурчал Уилл. – Пророчество сбывается. Ее честолюбивые стремления вознаграждены.

– Какое пророчество?

– То, что она сама себе напророчила, по утверждению ее брата Уильяма. В детстве ей, видимо, с трудом давались женские рукоделия. И она заявила матери: «Мои ручки предназначены для держав и скипетров, а не для прялок и веретен».

Вероятно, шутливый отказ от скучных занятий превратился в мечту, породившую внутреннее стремление, которое может изменить судьбу. Разве эти вещи не связаны между собой?

– Все мечтают стать королевами, даже служанки и чистильщицы дымоходов. Таковы детские фантазии, – парировал я.

– И когда сие произойдет?

Уилл и вправду выглядел усталым, а я исполнился новых сил, чувствуя себя помолодевшим.

– Когда закончится эпидемия и мы вернемся в Лондон, – ответил я. – Нет, я не собираюсь искать сельского священника и тайно венчаться… хотя это, конечно, весьма романтично.

Скромная приходская церковь… раннее утро, таинственное бракосочетание, прогулка по лугам за незатейливыми полевыми цветами…

– Главное, что на сей раз не будет закулисных тайн и слухов. Торжественный обряд проведет Гардинер. Или Кранмер. Надеюсь, Господь сохранит их. Уже пять дней я не получал известий из Суффолка. Эдвард Сеймур и Педжет всего два дня назад добрались до Глостершира… Я хочу, чтобы все они присутствовали.

И вообще, прохладная часовня и шествие по лугам мне решительно противопоказаны, не стоит даже думать об этом.

– Что ж, желаю тебе счастья, – сказал Уилл. – Ты не слишком много видел его с твоими бывшими женами.

LVII

Во дворе накрыли длинный деревянный стол, за которым мы ежедневно собирались под раскидистым орешником, в приятной тени, которой не давали днем стены замка. Перед нами стояли кувшины с вином и букеты цветов, только что собранных доктором Баттсом, Эдуардом и Кейт.

Все ждали, когда подадут обед. А я готовился сделать заявление.

Кейт, как обычно, сидела рядом с Эдуардом. Мне хотелось поймать ее взгляд, но она не смотрела в мою сторону. Она глядела только на Эдуарда.

Кухарки принесли первое блюдо – молодого барашка и жаворонков, приправленных луком и петрушкой.

Когда перед всеми едоками появились наполненные тарелки, я налил себе легкого красного вина, кислого, но подслащенного медом, и громко приказал:

– Наполните свои кубки!

Все поспешили исполнить мое повеление. Я сделал глоток и, подняв свой кубок, произнес:

– Хочу поделиться с вами великой радостью. Англии должно иметь королеву, а мне – жену.

Я склонил голову в сторону Кейт.

«Взгляни же на меня, женщина!» – мысленно воскликнул я, поскольку она продолжала старательно изучать свою тарелку.

– Прекрасная и почтенная леди Латимер станет моей женой и вашей королевой.

Она по-прежнему не поднимала глаз.

– Благопристойная и скромнейшая из королев! – произнес я с шутливой серьезностью, чокаясь с ее кубком.

Звон заставил ее посмотреть на меня.

Все сотрапезники улыбнулись. И лицо Кейт тоже озарилось смущенной улыбкой.

– Король оказал мне великую честь, – тихо промолвила она. – И я молюсь, чтобы Господь помог мне стать доброй, праведной и верной спутницей его величества.

– Ну уж нет, леди Латимер, к чему такой похоронный тон! – игриво воскликнул Сеймур.

Том сидел на своем обычном месте в торце стола. Усмехнувшись, он облокотился на столешницу, и широкие рукава его легкой рубашки вздулись, как паруса.

– Женитьба не свод благочестивых правил, но благословенная страсть и постельные утехи, – прибавил он, глотнув вина.

– Удивительно, как вы можете так говорить, – ответила моя Кейт. – Откуда холостяку знать о супружеских отношениях?

– Увы, увы, миледи, мне известно лишь о том, к чему понуждает бурная юность, – он огляделся кругом, – а счастье брачных уз испытать не довелось, хотя я давно достиг цветущей зрелости. Однако поэты настаивают на том, что жена дарит величайшее наслаждение!

– Марк Антоний прожил почти полвека, прежде чем полюбил Клеопатру, – вставил Уилл, – и их любовь прославлена в поэмах.

– Неужели мы будем обсуждать сегодня вопросы любви? – спросил доктор Баттс.

– Нет, лучше будем воспевать ее, – сказал Уилл. – Ибо любовь рождается от желания вкупе с сердечной близостью и достигает высшего расцвета при их гармонии.

Все выпили, и я взял Кейт за руку. Она взглянула на меня, но лицо ее хранило загадочное выражение.

Один Эдуард искренне радовался вместе со мной, ибо ему не хватало матери и он успел полюбить свою воспитательницу. Мальчик явно полагал, что ему повезло не меньше, чем мне.

* * *

В тот же день, чуть позже, Кейт подошла ко мне.

– Мы должны написать Марии и Елизавете, – сказала она. – Пусть они узнают обо всем непосредственно от нас, а не из третьих рук, когда слухи дойдут до них.

Да, давненько не приходили вести из Хатфилд-хауса, и я необычайно беспокоился за Елизавету.

– Верно, – согласился я. – Я напишу им письма, и вы тоже, отправим их вместе.

Корреспонденция теперь доходила быстрее; согласно сообщениям из Кента, Суссекса, южных, наиболее пострадавших графств, число жертв чумы пошло на убыль. Но в центральных графствах, Вустершире, Бекингемшире и Нортгемптоншире, эпидемия еще уносила много жизней. Черный мор странствовал по моему королевству, прихотливо выбирая, где устроиться на постой, и требуя к себе особого почтения.

* * *

В тот же вечер я написал Елизавете, поинтересовавшись ее здоровьем и положением дел в окрестностях Хатфилд-хауса. Я сообщил ей о моих свадебных планах, выразив желание, чтобы она присутствовала на венчании, которое состоится сразу после того, как в Лондоне восстановится здоровая атмосфера.

В течение недели от нее пришло ответное письмо, весьма вежливое и изящное, однако она не упомянула о нашей размолвке и не извинилась за свое поведение. Она написала, что Хатфилд-хаус и его окрестности пока не пострадали от чумы, но имеются сообщения – возможно, недостоверные, – что болезнь добралась до Сент-Олбанса и Данстейбла. Кроме того, дочь выразила радость по поводу моего будущего венчания, поскольку относилась с большим уважением к леди Латимер и считала честью породниться с нею.

Мария, жившая в Вудстоке, прислала чопорное письмо, подтвердив, что приедет на венчание, и пожелала мне счастья.

* * *

Мы коротали время в Вулф-холле. Июньские дни выдались приятными, но всем нам страстно хотелось вернуться к столичной жизни.

Природа стала утомлять меня, хотя мы наслаждались свежим воздухом, цветочными ароматами и теплым солнцем. Извечный парадокс, горожане мечтают о приволье, строят загородные дома, мечтая зимой уехать туда на лето… и однако сельская жизнь очень быстро надоедает им, а местные жители начинают раздражать своей тупостью.

Том Сеймур настолько извелся, что я решил послать его в Лондон или во Францию для выяснения политической обстановки. Судя по доходящим до меня сведениям, Франциск, оплакивая любимого сына, продолжал готовиться к войне, и в пограничных районах уже шли беспорядочные бои с императорскими войсками. А мне приходилось торчать в захолустье, дожидаясь окончания чумной заразы!

Уилл тоже помрачнел, сельские радости его не привлекали. Как типичный горожанин, он не видел особого смысла в прогулках по лесу и целыми днями либо дремал, либо почитывал Гомера.