Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

Она стояла неподвижно, как камень. И каждую минуту я отнимаю у Париса и трачу на этот камень.

– О какой женщине ты говоришь?

– Ее зовут Энона. Она знает секреты целебных трав. Она вылечивает даже неизлечимые раны. Я должна найти ее и привести к нему. Иначе он умрет!

– Кто-нибудь знает, где ее найти? Ты знаешь?

– Я видела ее однажды… Это было недалеко от того места, где она живет. В роще…

Я вспомнила. Мы с Парисом любили там друг друга. Если я выйду на нужную тропинку, я смогу восстановить весь путь шаг за шагом.

– А если нас поймают греки?

– У меня нет выбора! – крикнула я. – Если меня захватят, я буду меньше страдать, чем сидя в безопасности и глядя, как яд убивает Париса!

Конечно, я понимала, что Андромаха смотрит на вещи иначе. Если ее захватят в плен, то я буду повинна в том, что погубила существо, о котором обещала Гектору заботиться. За спасение Париса я готова заплатить любую цену, но нельзя этого требовать от Андромахи. Я взяла себя в руки и сказала:

– Я все понимаю. Ты не можешь пойти. Прости мне мой эгоизм.

Значит, я пойду одна. Вероятность, что найду дорогу, невелика, но попытаться нужно. Эта попытка – единственное, что я могу сделать для Париса.

– Ты ошибаешься, – произнесла Андромаха. – Я пойду с тобой. И если меня ждет смерть, то я с радостью сойду в царство теней. После смерти Гектора я и так живу в доме, населенном призраками. Возможно, под землей я встречу тень милого мужа. Я готова умереть. Лишь теперь я поняла, что значит такая готовность. – Она надела дорожный плащ, сандалии на толстой подошве и протянула мне руку. – Идем же. И пусть греки не встретятся нам на пути, пока мы не найдем Энону.

Наша колесница проезжала по Нижнему городу, точнее, по тому, что от него осталось. По мере того как атаки греков становились все более длительными и сокрушительными, испуганные жители покидали свои дома на склоне, не доверяя защите, состоявшей из рва и деревянного частокола. Теперь они наряду с беженцами прятались за стенами Верхнего города, ночуя на улицах. Цитадель превратилась в вечно кишащий муравейник. Когда мы выехали из южных ворот, я убедилась в правомерности поступка горожан: греки начали засыпать ров и пробивать брешь в частоколе.

Но в ту ночь у южного склона не было признаков присутствия греков поблизости: ни факелов, ни лошадей. Колесница тряслась, и я одной рукой ухватилась за поручень, а другой обняла за талию Андромаху, которая покачивалась рядом. Она ответила мне тем же, хоть и не сразу, и ее жест походил скорее на объятие, чем на меру предосторожности.

Все это время мне так недоставало Андромахи, единственной женщины, в дружественном расположении которой я не сомневалась. Но сейчас радость от ее присутствия совершенно растворилась в тревоге, которая постоянно усиливалась. С каждым лошадиным шагом мы все больше удалялись от Париса, а моя душа стремилась к нему. Я предпочла бы сидеть рядом с ним, а не ехать на гору Ида в почти безнадежной попытке найти женщину, которую он глубоко обидел.

Мы поравнялись с подножием горы Ида, и возничий предупредил, что дальше проехать будет трудно. Я попросила Андромаху вспомнить то место, куда нас некогда – счастливые дни! – доставили Гектор с Парисом. Если удастся найти то место, у нас появится надежда. Мы давали указания вознице, но ориентироваться в темноте было трудно, и свет факелов мало помогал.

– Мне кажется, горячий источник там, – сказала Андромаха, всматриваясь в темноту, но я ничего не видела, только слышала плеск и журчание. – Там еще каменная скамья, помнишь?

– Да, припоминаю, – ответила я и рассмеялась. Как я могла смеяться в ту минуту – уж не сошла ли я с ума? – Но лучше всего я помню жрицу, мать-волчицу, или как ее там…

– Я благодарна ей. – Андромаха тоже рассмеялась. – Как бы то ни было, но она помогла. Теперь у меня есть Астианакс…

Колесницу с силой подбросило: одно колесо наткнулось на камень, другое попало в яму.

– Мы не можем ехать дальше, госпожа, – обернулся ко мне возница.

Мы сошли на землю; со всех сторон нас окружала темнота. Ничего не видя, мы с Андромахой вцепились друг в друга.

Медленно, ощупывая землю ногой, прежде чем сделать шаг, мы начали подниматься с маленькими факелами в руках. Издалека доносился шум потока, который смешивался с шелестом тревожимых ветром деревьев. Мы продвигались мучительно медленно.

Шорох камушков под ногами… Стрекот ночных насекомых… При восхождении я обращала внимание на все эти мелочи, словно они имели какое-либо значение, чтобы только отвлечься от ужасных мыслей о страданиях Париса.

Восточный уголок неба слегка посветлел. Словно туман, темнота стала рассеиваться, нашему взгляду открылись окрестности.

Мы стояли около большой зеленой лужайки. Мне она показалась знакомой. Или, может, все зеленые лужайки похожи друг на друга?

Я сжала руку Андромахи.

– Это место очень похоже на то, где я видела ее. Но она не жила там – пришла, чтобы повидать Париса. Парис называл ее нимфой. Да-да, она родниковая нимфа. Поэтому он велел искать ее возле водопада. Большого водопада…

Слева я увидела пруд, окруженный деревьями, на берегу которого Парис вершил свой суд и присудил золотое яблоко Афродите, а потом нежданно встретился с Эноной. В тот утренний час пруд выглядел вполне безобидно, его поверхность переливалась под первыми лучами солнца. Обогнув пруд, мы свернули налево, туда, где я надеялась найти водопад.

Под ногами стали все чаще попадаться булыжники, пока трава окончательно не сменилась каменистой поверхностью. Терпение охранников, которые следовали за нами по пятам, стало истощаться. И тут я услышала плеск воды впереди. Мы раздвинули ветки деревьев, и перед нами открылось темное озеро, в которое с высокой скалы, вершины которой мы не видели, падала вода.

– Нашли, – прошептала я. – Она должна быть здесь.

Не обращая внимания на мои слова, Андромаха подошла к озеру и опустила в него руку.

– Вода холодная как лед, – сказала она. – Такой холод может заморозить любую боль.

Об этом она и мечтала – найти средство, которое избавит от боли. Я подошла и опустилась рядом с ней на колени.

– Прошло время. Тебе не стало хоть чуть легче? – спросила я.

– Нет. Становится только больнее. В первый момент после смерти Гектора рассудок мой помрачился. А теперь он ясен, и я каждую минуту ощущаю: Гектора нет и не будет. Как ты думаешь, что легче?

Я не знала. Я не хотела знать. Нужно найти Энону!

Я бросила камешек в воду, и он ушел на дно, вызвав на поверхности едва заметные круги. Вдруг вода взволновалась, вскипела, взметнулась столбом.

Мы в испуге отпрянули. Водяной столб принял очертания Эноны. Мы с Андромахой оступились и упали на землю.

Энона, шагая по воде подобно стрекозе, ступила босыми ногами на берег. С ее плаща стекала вода, оставив его совершенно сухим. Волосы тоже не были мокрыми: крупными кудрями они ниспадали на плечи.

– Энона, ты? – прошептала я.

– Что тебя удивляет? – холодно спросила она. – Ты разве не знаешь, что мой отец – речной бог, а я – родниковая нимфа?

– Я мало знаю о тебе. – Я поднялась с земли, потирая ушибленные колени.

– Значит, Парис тебе ничего не рассказывал обо мне? – Ее голос стал ледяным.

– Рассказывал, он рассказывал! – спохватилось я, более всего опасаясь ее прогневить. – Просто меня всегда поражает встреча с проявлением божественного начала. Ты рождаешься из водной стихии… Это невероятно.

– Вот как! – рассмеялась она, но недобрым смехом. – А разве ты не можешь отправиться на колеснице к своему отцу Зевсу? Впрочем, может, он и не твой отец. Может, ты обыкновенная женщина, наделенная необыкновенной красотой. Узнаем, когда придет твое время умирать.

– Но сейчас не обо мне речь, а о…

– Знаю, о Парисе, – перебила она. – Что ж, давай поговорим о Парисе.

Она медленно подошла ко мне и остановилась рядом. Андромаха испуганно смотрела на нее.

– Парис ранен отравленной стрелой. Не знаю, отравлена ли она змеиным ядом – среди них тоже бывают смертельные – или ядом Лернейской гидры. Возможно, это была стрела Геракла. Стрела едва задела руку, оставив небольшую царапину, но она воспалилась и сейчас выглядит ужасно. Яд проник в кровь. Парис говорит, что его кровь кипит.

– Скорее всего, стрела была отравлена ядом гидры, – сказала Энона с безразличным видом. – Парису очень не повезло.

– Помоги ему! – Я схватила ее за руку. – Вылечи его. Ты должна знать противоядие. Ты владеешь искусством врачевания!

– Говоришь, он рассказывал обо мне? – спросила она, не отвечая на мои мольбы. – Что именно?

Я решила, что должна потешить ее самолюбие. Придумать что-нибудь, что угодно.

– Он рассказывал о том, как вы жили вместе. – Это прозвучало очень неопределенно, и я продолжила: – Он говорил, какое это было счастливое время, самое счастливое в его жизни.

– Ты лжешь. Если б он был счастлив со мной, он бы не оставил меня.

– Мужчины – странные существа. Иногда они сами не понимают, что для них лучше.

– Тут ты права, Елена Спартанская, жена царя Менелая. Парису лучше было бы не привозить тебя сюда. Некоторое время тому назад при нашей встрече я сказала, что наступит день, когда даже ты будешь нуждаться во мне, будешь умолять меня, но напрасно. Этот день наступил.

Я простерла к ней руки, я упала на колени. Меня нимало не заботило собственное достоинство, я готова была на любые унижения – хоть целовать ей ноги.

– Сжалься над Парисом! Будь милосердна. Не дай ему умереть!

– Если ему суждено умереть, пусть умрет. – Она приподняла подбородок и ответила голосом ледяным, как вода, из которой она явилась. Но я понимала, что это не равнодушие, а месть.

– Если он умрет, то по твоей вине, – ответила я.

– Если он умрет, то по своей вине! Он бросил меня. Он сказал, что я не нужна ему. Похоже, он просчитался. Все-таки я оказалась нужна!

– Будь милосердна! Забудь о своей уязвленной гордости и подумай о Парисе.

– Никогда! Он не думал обо мне, когда отправился в Трою.

Значит, он расстался с ней задолго до того, как встретил меня. Ее жестокость в сочетании с уязвленным самолюбием была непробиваема.

– Если он умрет, уже ничего не исправишь. Вылечи его, а потом расскажешь ему о своих обидах, – уговаривала я.

Она подошла вплотную ко мне, схватила за волосы и притянула к себе. На меня смотрели два огненно-голубых глаза.

– Никакой жалости. Он умрет. – Она с силой дернула прядь моих волос. – Мне жаль только одного: что я не увижу этого.

– Поедем с нами, и ты увидишь его. Никто не помешает тебе. Пожалуйста, поедем в Трою. – Она молчала, и я решила сменить тактику, от мольбы перейти к дерзости. – Или ты боишься? Боишься, что увидишь его и изменишь свое решение?

– Ты подозреваешь меня в трусости? Как ты смеешь?

– Да, смею!

Она подняла руку и ударила меня. Я ударила в ответ и столкнула ее в воду. Взмахнув руками, она исчезла в глубине.

Вода заволновалась, потом успокоилась. Все было кончено. Наше путешествие завершилось ничем. Энона не сжалилась.

Мы напрасно потратили драгоценное время. Тряская поездка в темноте, карабканье в гору наугад, поиски Эноны – и все напрасно. Лучше бы я провела это время с Парисом, отирая пот с его лба. Лучше бы я послала за всеми врачами, какие есть на расстоянии дневного пути! Лучше бы я позвала Геланора с его безумными идеями. Все было бы лучше, чем это!

LXV

Я проклинала себя за безрезультатное путешествие. Благодаря тому, что было светло, мы спустились с горы сравнительно быстро, хотя охранники ворчали, а животы сводило от голода. Скоро мы уже ехали обратно в Трою, которая манила своими белыми стенами, освещенными солнцем.

Издалека город казался таким же прекрасным, как раньше, и непобедимым. Цитадель на вершине отчетливо вырисовывалась: я видела и наш дворец, и дворец Гектора, и дворец Приама, и храм Афины.

Южные ворота были открыты. Троянцы воспользовались очередным временным затишьем, чтобы выйти из города, собрать в лесу кое-каких трав, пополнить запасы дров, попасти лошадей.

Я поспешила во дворец и на пороге от охранника узнала, что Парис при смерти.

Мне страшно. Я не вынесу этого! – заплакала я и уткнулась Андромахе в плечо.

– Ты должна. Если такова воля богов – будь они прокляты! – ты должна ее принять.

– Как ты?

– Как я.

Она повернулась и пошла к себе, а я стала подниматься по лестнице. Войдя в спальню, я ощутила запах мускуса, которым заглушали запах смерти, потом услышала стоны – так стонут только умирающие.

Ставни были закрыты, и я решительно направилась к окнам. Сейчас распахну их, впущу в комнату свет и воздух. Парис, обрадованный, сядет на постели и подставит лицо солнцу. От отчаяния я уповала на целительную силу светила. Поток света ворвался в комнату, слуга зажмурил глаза. Наконец я отважилась взглянуть на Париса. Он лежал раскинув почерневшие руки. Они распухли и затвердели, как бревна.

Упав на колени, я посмотрела ему в лицо. Это было не человеческое лицо, а иссиня-красный отек. Даже золотые волосы напоминали перегнившую прошлогоднюю траву. Приоткрытые губы почернели и потрескались.

– Елена… – Голос был по-прежнему голосом Париса, только тихий, едва слышный. – Она отказала?

– Да, чтоб она превратилась в тину болотную! Но мы обойдемся и без нее. Теперь я с тобой. Я сама тебе помогу. Глупо было искать помощи у чужих. Я могу…

Что я могу, что? Призвать своего отца, Зевса? Полноте, да отец ли он?

– Я могу позвать на помощь кое-кого помогущественнее, чем она. Почему я сразу этого не сделала?

Он попытался погладить меня, но рука не слушалась и осталась лежать такая же безжизненная, как бревно.

– Погоди, я сейчас. – Я наклонилась, чтобы поцеловать его в лоб, еще недавно горевший огнем, а теперь холодный, как озеро Эноны.

Тут меня пронизала волна трепета, и я быстро вышла из комнаты: я не хотела умолять Зевса при Парисе.

Трудно было найти в переполненном постояльцами дворце уединение. Наконец я отыскала чулан, в котором хранилась провизия: вряд ли подходящее помещение для разговора с Зевсом.

Я нашла две курительницы, поставила их на пол дрожащими руками и простерлась перед ними, всем телом ощущая холод каменного пола.

– Зевс, сын великого Кроноса, отец богов, царишь ты на небе, дела людей ты ведаешь благих и злых. Сжалься надо мной. Я в смирении простираюсь перед тобой, я молю тебя – подари жизнь моему супругу, Парису. Ты можешь спасти его. Ты можешь вернуть ему здоровье. Ты – могущественнейший из богов, и все в твоей власти.

Ответа не последовало. Значит ли это, что Зевса не существует? Или что он мне не отец? Или что я не знаю правильных слов?

– Я нахожусь в смятении, не могу найти правильных слов. Но ты ведь можешь читать прямо в моем сердце! Ты видишь мое единственное желание. Исполни его! Или дай мне умереть вместо Париса. Ты позволил Алкесте занять место мужа, позволь и мне!

Вдруг в голове пронеслась эта история. Аполлон пообещал Адмету, что, когда наступит его последний день, смерть пощадит его, если кто-нибудь из близких добровольно умрет из любви к нему. И вот прилетел к Адмету Гермес и призвал его в Аид. Адмет бросился к своим престарелым родителям, обхватил их колени и упрашивал уступить ему конец жизни. Однако оба наотрез отказались, сказав, что не устали еще наслаждаться жизнью и ему лучше смириться с выпавшим жребием, как делают другие. Тогда из любви к Адмету его жена Алкеста приняла яд, и ее тень спустилась в Аид.

Но Зевс молчал. Я приподнялась на колени и стала раздувать дым над курительницами, надеясь так привлечь внимание Зевса.

– Взываю к тебе, отец! Смилуйся надо мной.

И вдруг я услышала голос – то ли ушами, то ли сердцем.

– Я слышу тебя, дитя мое. Ты просишь о невозможном. Нить человеческой жизни держат в своих руках мойры. Я над ними не властен: они не мои дети, а дети великой богини Необходимости. Она зовется «Могучей судьбой», и с ней не спорят даже боги. Парису суждено умереть, и он умрет. Я не могу спасти Париса, как не мог спасти своего сына Сарпедона, когда он был ранен в сражении. Мне жаль, дитя мое.

– Ты называешь меня «дитя»?

– Да, потому что ты и есть мое дитя. Ты единственная земная женщина, которую я признаю своей дочерью, и ты не умрешь.

– Но я не хочу жить без Париса.

– У тебя нет выбора. Твоя природа такова. И мы с радостью встретим тебя, когда пробьет час.

– Из меня не получится богини. Я вечно буду оплакивать своего Париса.

– Богам тоже случается горевать, но честно тебе скажу: приятно быть богом.

Я опять потерпела поражение. Зевс, подобно Эноне, ответил отказом на мои мольбы. Я снова напрасно потеряла время, отняла его у Париса.

Я побежала обратно в спальню, нежно, стараясь не причинить боли, охватила руками голову Париса. Он приподнял опухшие веки и спросил:

– Что? Что такое?

– Ты выздоровеешь. Сейчас в тебя вольются новые силы и победят яд. – Я ненавидела лгать, но не могла же я сказать ему правду. Я погладила его раздутую руку. – Все это пройдет, ты будешь таким, как прежде.

– Зевс выслушал тебя?

Парис сделал попытку улыбнуться.

– Да, выслушал и пообещал спасти. Я все равно не стану жить без тебя!

– Елена… – Он вздохнул. – Я не заслуживаю такой верности. Я не стою тебя.

– Глупости! Что за глупости ты говоришь! Я предназначалась тебе от начала времен. Если бы твой корабль задержался хоть на день – я бы умерла!

– Возьми меня за руку, – попросил он.

Я взяла то, что некогда было рукой Париса. «О боги! – снова взмолилась я. – Афродита! Сделай же ты хоть что-нибудь!»

– Да, любимый, я буду держать тебя за руку, пока ты не выздоровеешь, – прошептала я.

– Как темно. Впереди глубокая пропасть. Я падаю в нее, – бормотал он.

– Нет, любимый, ты лежишь на своей постели. Все хорошо…

Я не успела договорить – он умер. Не оставив мне последнего слова на память, не попрощавшись – сорвался в глубокую пропасть, которая отверзлась перед ним.

Парис умер. Я вдова. Пока я не понимала значения слова «вдова» – все казалось лишенным значения по сравнению с тем, что Парис умер, – но скоро я пойму.

Я закрыла ему глаза. Сколько раз я целовала эти глаза!

Обернувшись к слуге, я сказала:

– Царевич Парис умер. Его дух покинул нас. Подготовь его тело к погребению.

Не в силах больше оставаться здесь, я вышла вон.

Я хотела остаться одна и пошла в комнатку, где спали мои служанки. Она оказалось пуста, и я упала на тюфяк. Слез не было. Ничего не было, только зияющая пустота. Парис умер. Мир потерял смысл для меня.

Я сказала правду Зевсу. Я не хочу жить. Моя жизнь закончилась с последним вздохом Париса. Он не сказал мне на прощание ничего, прошептал только, что падает в пропасть, и все.

Но ведь он не знал, что это будут его последние слова. Разве нам дано это знать? Пока человек здоров и полон сил, он воображает, как, лежа на смертном одре, произнесет исполненные нетленной мудрости последние слова, которые останутся в наследство родственникам подобно бесценному сокровищу. Но в действительности редко кому удается произнести эти слова. Погибает ли человек скоропостижно на поле боя, умирает ли после долгой болезни в своей постели, ему бывает не до красивых слов. Дыхание отлетает внезапно, и невысказанные слова умирают вместе с человеком, а близкие остаются перебирать воспоминания и гадать, что умерший хотел им сказать.

Я чувствовала горе, но не его границы. Горе казалось безграничным. Я заставила себя подняться с тюфяка и, ничего не видя перед собой, пошла к Андромахе. Лишь она могла разделить мое горе.

Она ждала меня, сидя у ткацкого станка, но челнок лежал рядом на стуле. Завидев меня, она поднялась и протянула навстречу мне руки. Я упала в ее объятия.

– Парис ушел к Гектору, – сказала я.

– Теперь они обнимают друг друга, как мы. Если мы постараемся, сможем увидеть их, – сказала она и погладила меня по голове. – Сестра моя по скорби.

Похороны Париса. Высокая поленница. Парис лежит наверху, закутанный в драгоценные ткани, которые должны скрыть, как изуродовала его смерть. Плакальщицы и плакальщики. У погребального костра стоят отец и мать. Оставшиеся в живых братья выстроились сбоку. Кажется, все троянцы до единого пришли сюда, на южный склон, где проводятся церемонии погребения.

Но здесь уже состоялось столько погребений, что слезы высохли. Троил, Гектор, простые воины. На Париса у троянцев не хватило слез. И не могли они избавиться от мысли, что Парис и был причиной всех этих смертей: если бы не он, Троя жила бы и процветала.

Наверное, они были правы. Я предпочла бы оказаться на месте Париса, но неумолимый Зевс не позволил.

От имени братьев речь держал Деифоб. Он был краток – похвалил Париса, обращаясь к богам. Приам сказал, что лучше бы ему досталась стрела, настигшая Париса. Гекуба рыдала.

Подожгли поленницу. Животных в жертву не приносили – ни лошадей, ни овец, ни собак. Парису это пришлось бы не по душе, и я настояла. Языки пламени взметнулись, лизнули Париса. Я вздрогнула, представив, какую боль причиняет ему огонь. «Он не чувствует больше боли», – убеждала я себя, но сама не верила этому. Боль – это то, что мы обречены испытывать всегда, даже после смерти. Огонь охватил его, я отвернулась и пошла прочь, не в силах смотреть на это. Но запах догнал меня, запах, который свидетельствовал, что огонь пожирает не дрова, а другую пищу.

Вдруг у меня за спиной раздались крики:

– Остановите ее! Держите! Держите!

Я не сразу оглянулась, а когда оглянулась, то увидела Энону, которая подбегала к костру; ее одежды развевались.

– Прости меня! Прости! – крикнула она и бросилась в костер.

Пламя взметнулось и поглотило ее. Считается, что нимфа не может умереть. Видимо, может, если очень захочет.

– Женщина бросилась в костер! – крикнул стражник.

– Не женщина, а нимфа, – ответила я. – Так она захотела. Ее спасти нельзя, она рассыпалась на первоэлементы.

Я была поражена этим проявлением любви и не понимала, что помешало мне поступить так же.

Я посмотрела на Приама и Гекубу, ожидая утешения, но они отвернулись. Я осталась одна.

LXVI

Когда я вернулась в нашу – теперь мою – спальню, я нашла ее чисто убранной, без всяких следов болезни, залитой солнцем. Только в углу лежали пыльные доспехи Париса.

Завтра, когда костер остынет, белые кости Париса соберут в золотую урну, захоронят в семейной усыпальнице, а потом объявят погребальные игры. Затем все снова вернутся к заботам военного времени, к войне, которая не сулит ничего хорошего троянцам.

А я? Я не знала, как мне жить дальше. Впереди было пусто, как в этой комнате.

Остаток дня я бродила по своим покоям, полуслепая от слез, которые вдруг хлынули потоком. Слуги приносили подносы с едой, но я отсылала их обратно. Я никого не принимала. Время от времени я ложилась на кровать, потому что голова кружилась и комната шла ходуном. Потом вставала и сосредоточенно занималась бессмысленными делами: сортировала клубки шерсти по размеру и раскладывала по разным корзинам. То вдруг высыпала свои украшения на стол, в один ряд клала браслеты, в другой – ожерелья, в третий – серьги, а потом все сгребала в шкатулку, как прежде. Только углубившись в эти занятия, мне удавалось отвлечься от лица Париса, глядевшего на меня отовсюду.

Смогу ли я когда-нибудь восстановить его прежний облик, который любила столько лет, и стереть из памяти ужасное распухшее лицо его предсмертных часов? Оно заслоняло собой прежнего Париса. Отравленные стрелы Геракла украли не только жизнь Париса, но и его красоту.

В оцепенении и бесчувствии я вдруг начинала выкладывать одежду Париса из сундуков на пол. Дрожащими руками я разглаживала складки, расправляла туники, готовила их к приходу хозяина. Я не чувствовала себя сумасшедшей: желание, чтобы Парис вернулся, было столь острым, что казалось исполнимым. Всеми силами души я обращалась к нему и призывала его, упав на одежды, которые еще хранили его запах.

– Елена, вставай!

Я вынырнула из мглистого сумрака – скорее всего, из тумана Аида. Пальцы сжимали ткань. Я лежала на полу.

Появилось дрожащее пятно света – кто-то внес масляную лампу и склонился надо мной.

– Елена, вставай! Как не стыдно! – Эвадна присела, погладила меня по голове. – Как им не стыдно! Бросили тебя одну.

– Да. Парис бросил меня одну. – Я посмотрела в ее глубокие глаза.

– Я говорю про твоих слуг. Как они посмели уйти?

– Я сама их отослала. Я никого не хотела видеть. Даже тебя.

– Тебе нельзя сейчас оставаться одной. Это опасно для души.

– Что же делать? Я одна, даже когда ты рядом. Никто не может разделить со мной горе.

– Все равно, рядом с тобой должен находиться живой человек, – настаивала Эвадна.

– Зачем отвлекать людей от их дел? Какой в этом смысл? – Я медленно встала на ноги. – Ступай, Эвадна. Мне никто не нужен.

Я хотела остаться в темноте.

Погребальные игры. Я даже не стану описывать их. Разве имеет какое-либо значение, чьи лошади пришли первыми в состязании колесниц, чье копье улетело дальше, чьи ноги пробежали быстрее? Одно показали результаты этих игр: троянцы устали, троянцы измучены, они выступали вяло и неуклюже. Война подточила их силы, как грызуны подтачивают стену. Я вручала победителям призы – доспехи и оружие Париса. Я расставалась с ними без сожалений – они служили мне только тяжелым напоминанием. Шлем Париса достался какому-то упорному юноше, пусть он хранит и чтит его как реликвию.

Первый, самый торжественный, пир прошел по всем правилам. Парис председательствовал на нем, как некогда Троил и Гектор. Боль всех потерь сплавилась в одну скорбь – скорбь о погибающей Трое. Подали любимую еду Париса – жареного козленка и медовые лепешки. Такие же сладкие, как лепешки, произносились речи, за которыми скрывались обвинения – их никто не решался высказать вслух.

Из всех присутствовавших только Приам, Гекуба и я действительно горевали о Парисе. Другие лишь делали вид. Голос Приама дрожал, когда он говорил, что обрел сына для того, чтобы вновь его потерять. Гекуба сожалела о том времени, когда питала отчуждение к найденному сыну, хотя он был рядом, был жив.

– Я бы все отдала, чтобы вернуть те годы, прижать его к сердцу, – шептала она, и мне было невыносимо это слышать. – Отдалив его от себя, я себя же и обокрала. Теперь до конца дней остается рвать на себе волосы.

Я молчала. Слова застревали в горле, которое сжала невидимая рука. Я просто сидела опустив голову.

Урну опустили в усыпальницу и закрыли крышкой. Каково там Парису? Мы ничего не знаем о мертвых, о том, чего они хотят и что чувствуют. Мы знаем только то, что они отличаются от нас, живых. И даже тех, кого мы любили, мы не в состоянии понять.

Когда мы, печальные, возвращались обратно, Приам пошел рядом со мной. Деифоб, старший из оставшихся в живых сыновей, шел рядом с Гекубой.

Как сгорбился и одряхлел Приам! Я вспомнила солнечный день, когда впервые увидела его, сильного и статного, несмотря на годы. Тогда я стояла перед ним рядом с Парисом. Парис с гордостью представил меня. Парис меня защищал!

– Елена! – заговорил Приам. Даже голос его одряхлел, стал тонким.

– Слушаю тебя, отец.

– Теперь войне можно положить конец. – Он взял меня за руку, явно собираясь сказать что-то очень важное. – Парис, который нарушил священные законы гостеприимства – бывает, что в любовном помешательстве человек выходит за установленные границы, – больше не связывает тебя. Теперь ты вдова.

Я напряглась. Значит, он хочет просить, чтобы я принесла себя в жертву и вернулась к Менелаю. К чему еще может сводиться этот разговор? Действительно, причина, которая навлекла на троянцев кару, устранена. Троя может быть спасена.

Приам в затруднении замолчал. Я решила помочь ему. Откуда ему знать, что я умерла вместе с Парисом и моя дальнейшая участь мне безразлична?

– Дорогой отец, не заставляй себя произносить слова, которые тебе произнести тяжело. Я сделаю все, что в моей власти, чтобы спасти Трою. Я вернусь к грекам. Я вернусь к Менелаю, склонюсь перед ним. Греки вернутся домой.

Что станется со мной – не имеет значения. Пусть Менелай убьет меня. Это будет лучше всего: я воссоединюсь с Парисом.

– Нет, я хотел сказать другое, – ответил Приам. – Ты должна выйти замуж за Деифоба.

– Нет! – Я вырвала свою руку. – Я принадлежу Парису и больше никому.

– Это поможет спасению Трои.

– Каким образом? Лучше всего спасению Трои поможет мое возвращение к грекам.

– Деифоб требует тебя, иначе…

– Что «иначе»?

– Иначе он отказывается защищать Трою.

– Вот как? Значит, если он не получит Елены, он станет предателем? – Я не могла скрыть презрения. – Какого же сына ты породил?

И подумать только, что эти люди смели обвинять Париса в трусости!

– Я породил много сыновей. Среди них несколько героев, – ответил он.

Его ответ возмутил меня, и я хотела сказать, что думаю, но вдруг поняла, что в его словах было горестное смирение: родить так много сыновей, и среди них так мало тех, кем можно гордиться.

– Я не могу стать женой Деифоба, – коротко ответила я.

– Ты должна.

Улицы наполнились людьми, многочисленные прохожие кланялись и приветствовали нас. Разговор пришлось прекратить, но я думала, что дала ясный ответ.

Я сидела в спальне. Мегарон по-прежнему занимали беженцы и воины союзников. Многие из них принимали участие в погребальных играх, и я испытывала к ним благодарность за внимание к памяти Париса.

В согласии с моим желанием меня оставили одну. Ни слуги, ни члены семьи не беспокоили меня. В этой комнате я находилась в полном одиночестве, даже тень Париса покинула ее, словно повиновалась ритуалу погребения и не покидала усыпальницы. Каждый раз, поднимаясь к себе, я надеялась встретить ее здесь, но тщетно.

Я ходила кругами по комнате, как делают охотничьи собаки Приама, когда ищут место, куда прилечь. Но мне ни одно место не приносило покоя. Я опустилась на стул и уставилась в темноту.

Если бы у нас был ребенок! Если бы Парис оставил мне о себе такую память!

Если бы я могла поговорить с Парисом, увидеть его еще хоть раз!

Я легла в постель, вытянулась под одеялом, мечтая об отдыхе. Но я желала не сна, а полного забвения. Смогу ли я, подобно матери, завязать веревку узлом и накинуть на шею, чтобы утром меня нашли висящей?

В тишине я слышала свое дыхание, тихое, как шепот, чувствовала, как вздымается грудь.

Вдох – выдох. Вдох – выдох. Это значит, я жива. Я жива, а Парис мертв. В комнате темным-темно. Заботы дня остались позади. «Впереди – глубокая пропасть. Я падаю в нее».

Парис! Погоди, я тоже шагну за тобой в эту пропасть.

Вот и все. Так просто. Не понадобились ни кинжал, ни веревка. Я умерла.

Я ощупываю ногами дно пропасти. Темно, ничего не видно. Что-то щекочет ноги. Трогаю рукой – кустарник. Асфодели. Цветы царства мертвых. Наконец-то я здесь.

Вот души недавно умерших ожидают переправы. Матушка, Троил, Гектор уже переправились. А Парис? Может быть, он еще тут.