Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

сообщить о нарушении

Текущая страница: 169 (всего у книги 346 страниц)

Улыбка пропала с его лица.

– Ты хочешь отравить его?

– Нет. Не его.

Олимпий был застигнут врасплох и потрясен. Я никогда прежде не видела, чтобы его облик столь явно выдавал чувства.

– Нет! – вскричал он, вскакивая на ноги. – Как ты могла обратиться с этим ко мне?

– Дорогой друг… – Я тоже встала.

– Нет! Я сказал – нет! – В нем боролись ужас и гнев. – Я не могу!

– Но если отказываешься ты, то кто же? – спросила я. – Боюсь, это окажется необходимым. Если ты не поможешь, мне придется прибегнуть к другим, худшим средствам.

– Я не могу использовать свои знания таким образом! – отрезал он. – Даже если бы мог, никогда не стал бы помогать тебе в… Ты мой друг, спутница всей моей жизни, ты мне дороже чем… чем…

– Тем больше у тебя оснований помочь мне. Или ты хочешь, чтобы меня подвергли пыткам? Забрали в Рим и казнили? Будет лучше, если я паду от меча или кинжала? Я в безвыходном положении!

Сейчас я и вправду чувствовала, что попала в ловушку: выдала свои намерения, не заручившись его поддержкой.

– Та Клеопатра, которую я знал, предпочла бы встретиться с врагом, а не уклоняться от него, да еще таким образом.

– А я и собираюсь. Будь уверен, все возможные средства – политика, дипломатия, подкуп, жертвы, чары – будут использованы. Но если они не подействуют, я должна быть уверена, что сумею избежать унижения и пыток. Должна знать, что сама определяю свою участь.

– Это преждевременно. Октавиан в Риме. Все спокойно.

Ну почему он не понимает!

– Но мы же знаем, что он явится! – воскликнула я. – И должны быть готовы.

Он внимательно посмотрел на меня.

– Ты сказала про жертвы и чары. Что именно у тебя на уме?

– Я попытаюсь улестить Октавиана, отправлю ему мои царские регалии, обращусь к нему с официальной просьбой передать престол моему сыну. Это политика и дипломатия. Я спрячу свои сокровища и пригрожу, что, если он не примет мои предложения, я уничтожу все. Это подкуп, а возможно, и жертва. Наконец, я встречусь с ним и напомню ему о чувствах, которые испытывал ко мне Цезарь. Возможно, он не решится вредить жене своего «отца». Тут мне придется использовать свои чары.

Таков был мой приблизительный план. Умирать я не хотела, но была готова к этому – вот в чем разница.

– А если, увидев тебя, он поддастся… твоим чарам и пожелает твоего расположения?

Я размышляла об этом. Это представлялось не слишком вероятным, ибо заклятые враги редко проникаются иными чувствами. С другой стороны, победители склонны рассматривать женщин как обычную добычу, в ряду трофеев своей победы. Овладеть женщиной Антония означало бы окончательно и полностью восторжествовать над поверженным врагом – большего трудно пожелать.

Сама мысль об этом казалась отвратительной. Я не была уверена, что вынесу такое даже ради Египта, даже ради Цезариона. Яд куда предпочтительнее. Но вовсе не обязательно сейчас во всем признаваться. Даже нежелательно.

– Сначала мне придется как следует выпить, – промолвила я. – И может быть, ты не будешь столь щепетилен и дашь мне что-нибудь, способное стереть память, чтобы добавить в бокал с вином.

Я надеялась, что сейчас подойдет именно такой ответ. Пусть думает, будто я хочу жить, пока не даст мне яду.

– Ты не остановишься ни перед чем! – воскликнул он в невольном восхищении.

– Я в отчаянном положении. Не усугубляй его.

– Я не для того спасал твою жизнь, когда ты рожала близнецов, чтобы потом убить тебя собственными руками. – Он решительно покачал головой. – Яда ты у меня не получишь.

– Значит, ты более жесток, чем Октавиан!

Ладно, не одно, так другое. Может быть, мне еще удастся уговорить его, а пока попробую заручиться его поддержкой в ином.

– В таком случае, я хочу, чтобы ты пообещал мне выполнить другую мою просьбу.

– Прежде мне необходимо узнать, в чем она заключается, – заявил Олимпий, скрестив руки на груди.

– О, ничего ужасного. Ты должен забрать из Александрии два списка моих воспоминаний и поместить один в тайник в постаменте большой статуи Исиды в ее храме в Филах. А другой отвезешь в Мероэ к кандаке.

– Мероэ! Ты хочешь, чтобы я отправился в такую даль? – возмущенно воскликнул он.

– Думаю, после прибытия Октавиана ты сам почувствуешь необходимость совершить путешествие. Ты обещаешь? Это все, чего я прошу.

– Все? Да ты знаешь, где это находится?

– Знаю. Я там была, если ты помнишь. Думаю, и тебе не помешает оставить Александрию на год или около того. А когда вернешься, Октавиана здесь уже не будет.

– А тебя? Где будешь ты? – спросил он подозрительно.

– Если ты не передумаешь, меня, скорее всего, заберут в Рим. Но давай не будем сбиваться на обсуждение других вопросов. Сначала закончим со свитками. Ты обещаешь?

Он вздохнул.

– Ну, наверное, да.

– Ты обещаешь? Даешь слово?

– Да.

– Хорошо. Я знаю, что тебе можно верить.

Время неумолимо текло своим чередом, ночи становились темнее, но мрак у меня на душе был непрогляднее, чем снаружи: сердце мое заполняли страх, ненависть и тревога. Я продолжала обучать Цезариона, показывала ему архивы, счетные книги, старалась привить знания, необходимые правителю: как отбирать чиновников, как разбирать письма по важности и по назначению, как награждать за хорошую службу и наказывать за дурную. Немало времени я проводила с Александром и Селеной, рассказывала им про Антония, чтобы они ощущали его присутствие. Я показывала его награды и вспоминала битвы, где он заслужил их. Вместе с близнецами приходил и Антилл, возможно, нуждавшийся в таких рассказах больше других. Он был одинок. Александрия оставалась для него чужой. Он вырос далеко отсюда, давно лишился родной матери, а из дома приемной его привезли сюда. Я сочувствовала ему и понимала: скоро и Цезарион окажется в том же положении. Ни отца, ни матери, ни мачехи.

«Антиллу все-таки легче, – промелькнула у меня мрачная мысль, – его хорошо знает Октавиан».

Его, по крайней мере, вернут к Октавии и будут обращаться с ним хорошо.

Что до младшего, пятилетнего Филадельфа, то с ним я просто играла, наслаждаясь его беззаботным смехом и отсутствием вопросов, отвечать на которые слишком больно.

Однажды Мардиан появился с особенно угрюмым видом, выдававшим суть полученного донесения.

– Ну, что там еще? – со вздохом спросила я.

Неприятности следовали одна за другой непрерывно, как волны, бьющиеся о волнолом. Хороших новостей не поступало вовсе, были только плохие и очень плохие. И мы ждали худшей из возможных – о том, что Антоний…

– Корабли, – простонал он, вручая мне письмо. – Малх.

Мне казалось, что меня уже ничем не проймешь, но как бы не так! Я прочла, что Малх приказал сжечь дотла мои корабли, значит, огромный труд по перетаскиванию судов через песчаный перешеек в Красное море был проделан лишь для того, чтобы к ним поднесли факелы и превратили их в головешки.

– О боги! – воскликнула я. – Все мои враги подняли головы!

Малх затаил на меня злобу еще с тех пор, как я перехватила его права на добычу битума.

– Надо думать, Дидий… это он, – осторожно вставил Мардиан.

Квинт Дидий, наместник Сирии, месяц назад перешел к Октавиану с тремя легионами.

– Что Дидий, при чем тут он?

– Чтобы доказать верность новому хозяину, он спустил на тебя Малха. Малх не посмел бы действовать без его дозволения.

– Да, ты прав.

Итак, корабли пропали. Этот путь спасения отпадает. Я уже стала привыкать к нескончаемым препятствиям и потерям. Единственное, что мне оставалось, – не опускать руки и надеяться на чудо, которое повернет вспять надвигающийся прилив. Октавиан, в конце концов, смертен. Мало ли что может случиться – кораблекрушение, лихорадка, несчастный случай… На все это, конечно, воля богов, но опыт показывает: боги идут навстречу тем, кто, не щадя сил, добивается своего здесь, на земле. Лентяев и трусов не любят ни люди, ни боги.

Значит, я буду бороться. Одна.

Глава 45

В Александрии осталось единственное место, сулившее мне успокоение. Пустые покои Антония стали прибежищем страданий, детские комнаты, всегда наполненные жизнерадостным шумом, напоминали о той сложной задаче, что передо мной стояла, донесения Мардиана о процветании и благополучии Египта вызывали досаду, а с Олимпием мы теперь вели игру в кошки-мышки – я скрывала свои истинные намерения.

Поездки по городу невольно заставляли меня задумываться о том, готовы ли александрийцы – такие изменчивые, приверженные удовольствиям и, конечно же, поверхностные – оказать сопротивление захватчику. Выдержат ли они осаду? Сомнительно. Обстрел из баллист и катапульт? Вряд ли. Во всяком случае, они не станут класть головы за впавшего в немилость римского военачальника. А за меня? Кто знает. Когда меня проносили по улицам в носилках, все взоры обращались ко мне и темные глаза поблескивали. Они оценивали меня точно так же, как я – их.

Октавиан знал, как добиться своего. Он предложит условия капитуляции, обещая городу неприкосновенность. Я и сама отчасти испытывала благодарность при мысли о том, что моя славная столица сохранится и переживет меня.

Белая гробница Александра манила меня, как много лет назад. В блистающем мавзолее под сводчатым куполом все звуки приглушались, слепящий свет рассеивался, делался нежнее и мягче. Но если тогда, в детстве, мое воображение пленял блеск золота, меч и панцирь, то ныне в глаза бросалась прежде всего полная, ничем не нарушаемая неподвижность. Теперь я понимала, что нигде и никогда не могла постичь подлинное значение смерти, ее способность преображать движение в безжалостную неподвижность. Так было и здесь: великий Александр, самый неукротимый из людей, пребывал в нерушимом покое.

И это не дарило успокоение, а ужасало.

Я покинула гробницу с намерением больше сюда не приходить и уже на выходе заметила промелькнувшую ящерку. Она, как и поправлявший кладку рабочий или цокавший копытами по мостовой ослик, обладала той силой, какой навеки лишен бывший властелин мира.

Я вернулась к своим носилкам, носильщики подняли их и понесли, громко топая ногами. Это было движение, это была жизнь…

Меня несли к храму Исиды на восточном краю дворцового мыса, туда, где эхом отдавались звуки моря, как в морской раковине. В то единственное место, где я еще могла обрести покой. Из портика мне была видна аквамариновая гладь воды с белыми пенными кружевами, венчавшими гребни волн. Казалось, что ветер, плачу которого подражают чайки, взывает ко мне. Внутри в тени стояла белая стояла статуя Исиды, словно только что вырезанная из слоновой кости. Она притягивала к себе.

Там, у ног богини – моей единственной матери, другой я не знала, – я могла склонить голову и побыть собой, ни на что не претендуя, никем не притворяясь. Исида видела все насквозь, она все ведала, и я могла безгранично ей верить; именно этого нам так не хватает в наших земных спутниках.

О Исида! Мать моя! Я чувствую себе покинутым ребенком…

Давным-давно моя земная мать канула в обманчивую голубизну гавани, вверив меня попечению Исиды.

Я мала, очень мала. Я едва достаю до постамента статуи, но тянусь и прикасаюсь к ней. Горестно заламывая свои детские ручки, я подношу ей, внушающей трепет, венок из полевых цветов.

– Теперь она твоя мать, – говорит мне старая няня.

Но она так бела, так далека – я едва вижу ее лицо. Мне хочется вернуть лицо настоящей мамы, ее свежие щеки, красные губы, зеленоватые глаза. Я снова тяну руки, и перед моими глазами возникают руки матери, ее тонкие пальцы, беспомощно молотящие по воде и исчезающие.

– Я твоя, возьми и меня! – кричу я богине. – Я хочу к маме!

Но богиня останавливает меня, берет за подбородок и шепчет:

– Дитя, дитя мое, смерть не для тебя. Ты принадлежишь мне и станешь моими руками, моими очами, исполнительницей моей воли, моим воплощением – всегда и во всем.

Я забыла это, или воспоминания спрятались от меня по воле богини – до сего мгновения. А сейчас, когда я стояла в тени статуи, все вернулось, как тогда. Только я стала выше, и руки мои, давно уже утратившие младенческую пухлость, так же беспомощно тянулись к коленям богини, как руки матери, гибнущей в пучине. Но лицо матери остается за пределами воспоминаний; Исида с ее строгой красотой – только такую мать я знаю.

– Каких действий ты ждешь от меня? – вопрошала я богиню. – Только ты можешь направить меня на верный путь. Буду ли я бороться? Ждет ли меня скорая смерть? Какая участь ждет моих детей, какова их судьба?

О Исида, властвующая над судьбой, открывающая и закрывающая двери на нашем земном пути! Поведай мне, к чему я иду, откуда, куда и зачем? Скажи, я готова услышать правду.

И тут словно шелест волн, ласкающих подножие храма, донесся до меня тихий голос рока:

«Потерпи, еще совсем немного, путь недолгий. В конце его ты, рожденная с отвагой в сердце, обретешь покой рядом со мной».

Рядом с ней. Да. Ведь мой мавзолей находится рядом с храмом Исиды, туда ведет одна дорога.

«Пока мужчины приходят поклониться мне, пока женщины приходят, произносят обеты, возлагают цветы и омываются священной водой, до тех пор не исчезнет след твой с лица земли и тебя будут чтить вместе со мной. Ты истинная дочь моя, пребудешь частицей меня с теми, кто любит меня, до конца мира – до самого конца нашего мира…»

Так что же это такое? Это кажется невозможным. Лишь статуи остаются жить на века. Даже Александр ныне недвижен, как пыль на его гробнице, а ведь он был моложе, чем я сейчас.

Однако всего на шесть лет! Мне тридцать девять. Я слишком молода, чтобы уйти, это слишком рано. Несправедливо рано.

Октавиан… Октавиан тоже моложе меня на шесть лет, он почти достиг возраста Александра: в сентябре ему исполнится тридцать три. А потом? Случится ли это потом?

Я спросила Исиду, ждать ли мне неизбежного потом?

И она ответила:

«Да. Потом».

Но я хотела изменить это, должна была изменить. Запечатлена ли судьба необратимо или подлежит пересмотру? И если наши усилия восхитят богов, разве не могут они своей несказанной мощью переписать предначертанное? Они прониклись состраданием к Психее: в неустанной борьбе она заслужила себе место на Олимпе, где присоединилась к сонму бессмертных, испив глоток амброзии. А Геракл… его подвиги сделали его богом.

Только тот, кто борется, вправе рассчитывать на воздаяние. Значит, я могу надеяться лишь на собственную решимость. Проще всего смириться и покориться, но награда за стойкость велика! Таким образом, боги своим невмешательством воодушевляют нас на борьбу, одобряя наше дерзновение.

– Мне сказали, что я найду тебя здесь, – донесся из портика приглушенный, едва слышный голос.

Я повернулась и увидела темный силуэт. Какой-то человек стоял, опершись рукой о колонну: черное рядом с белым.

– Кто смеет меня тревожить! – требовательно спросила я, ибо не желала присутствия смертных в этом священном месте.

Вместо ответа незнакомец, все еще неразличимый, убрал руку от колонны и медленно, осторожно двинулся ко мне.

– Ты не узнала меня?

В голосе Антония звучали печаль и разочарование.

Он жив! Он здесь, отвергая саму смерть!

Я устремилась к нему и, на что уже не надеялась никогда в жизни, обвила руками его шею.

Корабль с черными парусами… Саркофаг… Тихие похороны… Эти ужасные, мучительные образы рассеялись как злобная игра воображения.

Теплое дыхание, живая плоть – он не призрак.

– Благодарение богам! – вскричала я.

Он тоже пренебрег их повелениями, и вот он здесь, живой, со мной. Обратившись спиной к суждению Рима.

– Я должен был увидеть тебя снова, – сказал он. – Я не мог вынести нашу разлуку после того, как мы расстались.

Он наклонился и поцеловал меня, истово прижав к себе, и от его прикосновения, от его присутствия душа моя запела.

– Я не могу обнять тебя так сильно, как мне бы хотелось, – откликнулась я.

Сверху на нас бесстрастно взирала Исида.

Мы вернемся во дворец. Мы увидим детей. Как они обрадуются, как будут счастливы. Им не придется пережить то, что выпало на мою долю. Как это прекрасно!

– Теперь все сделано, – мрачно заявил он. – Теперь мы расстанемся, как должно.

– Не понимаю.

Неужели он проделал весь путь только для того, чтобы… Я повернулась и воззрилась на Исиду. Это новое испытание, недобрая шутка?

– Я останусь здесь, но не с тобой, – промолвил он. – Ныне я не тот, кто имеет право поселиться в царских покоях. Нет, я буду жить отшельником, в маленьком домике где-нибудь близ гавани, дожидаясь неизбежного прихода… победителя.

– Но…

Я пыталась осмыслить его слова. Это было ни на что не похоже, не отвечало никаким представлениям о чести, вообще не имело смысла!

– Но есть же у тебя какая-то цель, из-за которой ты вернулся?

– Я же сказал – чтобы увидеть тебя.

– Этим ты причинил мне еще более горькую боль. Как смогу я жить во дворце, зная, что ты в городе, но отказываешься прийти ко мне? А дети! Как ты объяснишь – как я объясню! – Александру и Селене, что отец здесь, но не желает их видеть? Они напуганы, растеряны. Ты нужен им.

Я не понимала, что за безумие им овладело.

– Я более не Антоний, – промолвил он. – Будет лучше, если они меня больше не увидят. Пусть запомнят, каким я был. Пусть лелеют мои награды – память о великом воителе. Но не об этом человеке, не об этом! – Он ударил себя грудь и сделал руками отстраняющее движение.

– Ты их отец! – сурово указала я. – Честь, слава и прочие побрякушки заботят детей куда меньше, чем тебе кажется. Они желают лишь одного: чтобы родители были живы и не разлучались с ними.

Моя мать, исчезая под водой, тоже покинула меня, но она сделала это ненамеренно.

– Ты жесток! – вскричала я. – Боги покарают тебя. Сознательная жестокость непростительна. При Актии ты не в силах был ничего изменить, но нынешнее поведение целиком на твоей совести. И ты за это заплатишь!

Он не имел права вернуться и отвернуться от нас, оставить свои комнаты пустыми… отказаться снова стать мужем и отцом.

– Антоний погиб при Актии.

Голос его звучал приглушенно.

– Но кто же тогда стоит здесь?

Я говорила с реальным человеком.

– Тень, темный двойник.

– Тогда пусть тень придет к нам.

– Такого вам не нужно, – возразил он.

– Если столь бесчувственный человек – все, что осталось от Антония, твои слова правдивы! – вскричала я. – Это не Антоний, чья доброта и великодушие не знали меры. Ты похож на Октавиана! Может быть, он превратил тебя в подобие себя самого?

– Позволь мне уйти с миром, – попросил он. – Запомни меня таким, каким я был.

– Это невозможно. Только последний взгляд запоминается навсегда. О Антоний! – Я протянула к нему руки. – Пойдем со мной. Встанем рядом, вспомним радости и победы прежних дней.

Но он просто повернулся и стал спускаться по ступеням храма. Плащ развевался за его спиной.

Я уронила голову на постамент статуи Исиды и разрыдалась. Он вмешался в мой разговор с богиней и прервал его только для того, чтобы уйти. И что мне теперь делать?

– Что мне делать? – воззвала я к Исиде.

«Пусть идет, – ответила богиня. – Сейчас здесь только ты. Ты и я. Я не убегу, не исчезну, я поддержу тебя. Вручи себя мне».

Когда я покидала храм, солнце уже закатывалось. Розовое свечение над горизонтом окрашивало храмовые колонны и придавало лику Исиды живой цвет. Море отступило, обнажив безобразные черные камни, объеденные приливами и отливами.

Я была измотана, словно после смертельной битвы. Сама мысль о возвращении во дворец, о неизбежных вопросах и пытливых взглядах ужасала меня. Но в отличие от Антония я готовилась встретить все это лицом к лицу.

Мои руки ныли после объятий, вернувших мне забытое ощущение его тела, губы до сих пор ощущали прикосновение его губ. Но я снова должна была его забыть, расплавить в горниле гнева и разочарования. Лучше бы уж все оставалось как прежде. Я возненавидела Антония за его неожиданное появление, за этот обман. Я не прощу ему такого отношения к детям. Если раньше я чувствовала горе, то теперь к нему добавилась еще и обида – горькая обида человека, которого предали.

– Держись, ты должна выбросить его из сердца! – твердила я себе, возвращаясь во дворец.

Но как я расскажу об этом Мардиану?

Мне не стоило волноваться: Мардиан уже разговаривал с Антонием. Как раз от него Антоний и узнал, где меня искать.

Теперь мой советник с беспокойством ждал итога встречи.

– Он пришел?

– Да! – выкрикнула я.

Гнев и печаль сражались в моем сердце, как пара гладиаторов.

– И?..

– Он ушел. Не знаю куда. Сказал, что намерен жить один и во дворец не вернется. О Мардиан!

Я бросилась ему на шею, ища утешения на груди верного и надежного друга.

– Он сломлен, – промолвил Мардиан. – Не суди его слишком строго.

– Но дети! – с жаром возразила я. – Как так можно?

– Ему стыдно встречаться с ними, – говорил Мардиан на ходу, увлекая меня в самую дальнюю укромную комнату. – Особенно после того, как его постиг новый удар.

– Какой?

– А он тебе не сказал?

– Нет. Отделался чем-то вроде формального прощания.

– Вот как?

Мардиан жестом предложил мне присесть на одну из его кушеток, что я и сделала, утонув во множестве подушек. Мне стало легче хотя бы физически – ведь столько времени пришлось провести на ногах.

– Что еще с ним случилось? – спросила я с замиранием сердца, желая защитить Антония от несчастий.

Мардиан взял кувшин из тонкого стекла и, не поинтересовавшись моим мнением, налил нам обоим сладкого освежающего напитка из меда, смешанного со свежевыжатым виноградным соком. Он вручил мне чашу, и я приняла ее с благодарностью.

– Несколько часов назад прибыл Скарп, – сообщил он. – Кажется, Галл с войском достиг Киренаики, где его ждали бывшие легионы Скарпа. Они объединились, и Антоний решил явиться в лагерь, чтобы лично обратиться к своим бывшим солдатам. Он собирался воззвать к ним, стоя за воротами лагеря.

О боги, какое унижение! Но, с другой стороны, если он намеревался поступить так, значит, он еще не сломлен окончательно.

– Ну, и что дальше?

– Скарп был вместе с ним, и он говорит, что это было постыдное зрелище. Всякий раз, когда Антоний возвышал голос – а ты знаешь, у него голос настоящего командира, слышный на огромном расстоянии, – Галл приказывал трубачам трубить, и они заглушали его. Попытка за попыткой, это продолжалось часами. В конце концов Антонию пришлось отступиться и уйти ни с чем.

Боль сострадания сжала мое сердце.

«Хватит бед для него, хватит! – взмолилась я обращаясь к Исиде. – Не взваливай на него еще больше тягот!»

– И тогда он отправился сюда, – сказала я.

– Очевидно, да.

Это подкосило его окончательно. Он чувствовал себя побитой собакой, ищущей какую-нибудь нору, чтобы забиться в нее и ждать смерти. О, если бы я знала обо всем, когда он стоял передо мной!

– Он тебе не рассказал? – спросил Мардиан.

– Нет.

Видимо, он решил, что мне знать этого не стоит. Ох, Антоний!

– Нет, даже не упомянул.

– Что же он тогда сделал?

Поцеловал меня. Посмотрел на меня. Попрощался со мной.

Я пожала плечами:

– Бормотал всякую чушь об одинокой отшельнической жизни, которую он будет вести, пока не нагрянет Октавиан.

Сейчас я и сама нуждаюсь в убежище, чтобы залечь на время. Мне вовсе не хотелось возвращаться в свои покои, где меня будут тормошить и расспрашивать дети, Ирас, Хармиона. В каком-то смысле я понимала Антония.

– Мардиан, можно я переночую у тебя?

Хвала богам, ему ничего не требовалось объяснять.

– Сочту за честь. Приготовить тебе постель не составит труда.

Поскольку он был высшим сановником, его покои по размеру могли соперничать с моими, а по части роскоши и изысков, полагаю, даже превосходили царские палаты. Он имел тягу к прекрасному и располагал средствами, позволявшими ее удовлетворять. Таможенные чиновники прекрасно знали его вкусы, и всякий раз, когда прибывал груз сирийской мебели, инкрустированной перламутром, или индийские ларцы из каллитриса, или шелковое постельное белье из Гоа, или прочее в этом роде, они непременно откладывали образчик для Мардиана. В результате анфилада его комнат была разукрашена так, что ни на стенах, ни на полу, ни на множестве столов не оставалось пустого места. Единственное исключение составлял его рабочий кабинет: там, как в хижине отшельника, имелось лишь самое необходимое.

Хижина отшельника… то, о чем говорил Антоний.

– Я считаю, что под рукой нужно держать только то, с чем сейчас работаешь, – как-то сказал Мардиан. – Лишнее вносит неразбериху и сбивает с толку.

– Как же ты живешь в такой пышной обстановке?

Меня избыток вещей угнетал; требовалось свободное пространство, чтобы дышать и дать отдых глазам.

– Ну, я хочу, чтобы за порогом кабинета все ласкало мои чувства, – ответил он.

Мардиан повел меня дальше по коридору, через множество палат, загроможденных дорогими вещами, как торговый склад. Мы направлялись в самую последнюю, угловую комнату, выходившую на две стороны: на море и на дворцовые сады. Из окна был виден мой мавзолей и храм Исиды, которому сгущавшийся сумрак придал фиолетовый оттенок. Вид его лестницы, по которой ушел прочь Антоний, заставил меня содрогнуться. Где он сейчас?

Я напрасно всматривалась в темноту, пытаясь уловить в тенях под портиком хотя бы намек на движение.

– Здесь, моя дорогая, ты можешь оставаться, сколько тебе заблагорассудится.

В комнате среди кушеток и кресел с расшитыми покрывалами высилась огромная кровать под балдахином с полупрозрачными занавесками.

– Конечно, ты говоришь это, ничем не рискуя, ведь ты прекрасно знаешь: завтра к утру мне необходимо быть в зале приемов, – сказала я и, потянувшись, коснулась его гладкой щеки.

Он рассмеялся. Я всегда любила его смех – такой же добрый и дружественный, как сам Мардиан.

– Но если ты не хочешь, тебе не обязательно там присутствовать. Я могу заменить тебя.

Мардиан был самым ценным и редким сокровищем из всех собранных здесь драгоценностей: заботливый друг, верный слуга и мудрый советник в одном лице.

– Знаю. Однако, как ты сам понимаешь, я буду там, – промолвила я и повернулась к кровати. – Тут у тебя столько всего, что сомневаюсь, можно ли здесь заснуть?

Свитки, картины, игровые доски, инкрустированные черным деревом, музыкальные инструменты – все это словно дожидалось гостей.

– Я могу прислать певца, чтобы он убаюкал тебя колыбельной, – отозвался Мардиан. – Есть у меня один ликиец с дивным голосом…

– Нет, сейчас мне милее тишина, – заверила я и, помолчав, добавила: – Знаешь, я сегодня побывала в гробнице Александра. Помнишь?..

– Как мы были там в первый раз? А как же. Ты тогда хотела меня прогнать!

Он рассмеялся своим ласковым смехом.

– Мардиан, сегодня все было по-другому. Александр не изменился, но я и мир – все теперь другое. Никогда больше туда не вернусь!

– Ну что ж, и я не заходил туда много лет. Знаешь, как бывает – когда живешь в большом городе, практически не посещаешь его достопримечательности. Видишь их только в детстве, когда тебя туда приводят. Думаешь, что еще успеется. Я бы сказал…

– Нет, я имела в виду совсем другое. Я ощутила там тяжесть и страх.

Мне хотелось объяснить это ему – или в первую очередь самой себе.

– Сколько я тебя знаю, тебя невозможно было напугать, – весомо промолвил он. – А сейчас вдруг гробница тебя страшит?

– Нет, не гробница. Просто… Конец. Конец всего. – Я с трудом облекала мысли в подходящие слова. – Не возвращайся больше туда, прошу тебя.

Он пожал плечами.

– Вообще-то я и не собирался. – Он обвел руками комнату. – Здесь у меня подушки, набитые самым нежным лебяжьим пухом…

Я лежу на кровати, голова провалилась в мягкую подушку, ради пуха которой принесли в жертву юных лебедей. Обзор затуманен занавесками из тончайшего голубого шелка. Роскошь вокруг меня распространяет ощущение безопасности. Возможно, Мардиан окружил себя ею, чтобы защититься от тревог внешнего мира. Возможно, на самом деле деньги для того и нужны, чтобы обеспечивать нам такую защиту, смягчать соприкосновение с шершавой грубостью мира.

А иметь такого друга в нынешнее время – это равносильно целебному бальзаму. Мне, как и Антонию, требовалось восстановить силы и прийти в себя в укромном месте. Но засиживаться здесь я не собиралась. Только на эту ночь… на одну ночь.

Дорогой Мардиан, ты никогда меня не подводил.

Три подвесных светильника отбрасывают на стены причудливые тени. Обладая воображением, в них нетрудно разглядеть людей, их силуэты, их истории. Тени… тени Гадеса, насколько они живы, что помнят, что чувствуют? Скоро я это узнаю. Быть – хотя бы тенью на стене, как они, – все же лучше, чем не быть ничем. Я не хотела исчезнуть, не хотела умереть.

Ждать этого, знать об этом наперед было ужасно. С другой стороны, лучше ли пасть от внезапного удара? Люди осмысливают свою смерть, готовятся к ней так же, как строят и украшают гробницу. Лишиться этой возможности – не значит ли уподобиться животным? Да, но последние часы животных не отравлены ужасом понимания. Что же предпочтительнее?

Сейчас вокруг меня витал сон. Я чувствовала, как мои мысли теряют четкость, словно размываются по краям: этот долгий и трудный день заканчивался.

Антоний. Дети. У меня еще много дел, очень много, но они подождут до завтра. До завтра…

Где-то посреди ночи поднялся ветер, да такой сильный, что распахнул окна и продул все уголки спальни, забрался даже в теплую постель. То была зимняя буря – одна из последних, ибо зима уже кончалась. Вместе с ветром в мое убежище ворвался шум волн, возвращая безумие внешнего мира. Я снова оказалась у мыса Актий, снова стала пленницей вод.

Вынырнув из сна, я села на постели и раздвинула занавески, подставляя лицо холодному воздуху.

Вода. Вода. Тот самый ни с чем не сравнимый ее шум и плеск, что окружал меня во все критические мгновения моей жизни. Александрийская гавань, я плыву на запад к Цезарю; потом путешествие в Таре, потом в Антиохию; наконец плавание к мысу Актий – это поворотные пункты моей жизни, и они обязательно связаны с водой, с судами. Сколько еще кораблей примут участие в моей судьбе? На корабле я собираюсь отправить Цезариона в Индию, корабли должны дать Октавиану последний бой в александрийской гавани, на речном судне Олимпий доставит мою историю в Филы и Мероэ… а может быть, среди них найдется лодчонка, которая унесет в безопасное убежище и меня с Антонием? Снова корабли. Снова вода. Но есть одно судно, на палубу которого я не поднимусь никогда, – то, что должно доставить меня пленницей в Рим. Нет, лучше мне взойти на ужасную ладью Харона, переправляющую через Стикс.

Судьба связана с водой. Смерть связана с водой. Ну не странно ли, что все судьбоносные моменты в жизни царицы Египта, страны пустынь, непременно связаны с водой?

Детям я сказала, что Антоний в Александрии, но он нездоров, – достаточно правдивое заявление. Мне доложили, что он поселился в маленьком домике на западном берегу гавани. Я знала, что оттуда ему видны огни дворца и царская бухта с покачивающимися на якорях золочеными кораблями. Он наверняка целыми днями меряет шагами комнату, почти не ест и подолгу смотрит в окно на море. Меч всегда при нем, и теперь я снова каждый день с ужасом ждала, что слуга с печальным лицом явится во дворец со словами: