Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

– Надеюсь, ваши дела завершились удачно, – сказала она. – Прошу вас, присоединяйтесь к нам. Вы выглядите грустным.

Грустным? Да, пожалуй, невесело получать известия об отлучении от церкви и еще более огорчительно читать нынешние и будущие проклятия в свой адрес, выраженные весьма откровенно. Я хмыкнул и присел поблизости. Но у меня не было настроения развлекаться, и вскоре я извинился и покинул зал.

Когда Анна наконец отослала гостей и зашла повидать меня, я уже крепко спал, погрузившись в беззвездную пустоту.

Осталось два дня до заключения королевы в родильных покоях. Обычно в преддверии традиционных событий я старался с заблаговременной почтительностью настроиться на них. И надо признать, всегда неудачно. Честно говоря, мы оба, и Анна, и я, жили на грани терпения, нам почти не о чем было говорить. Поэтому пятнадцатое августа, день, назначенный для церемонии, воспринялся как некое освобождение, Анна проследовала в дворцовую церковь на службу, потом приняла традиционную чашу, а после того как ее гофмейстер вознес Господу пылкую молитву, прося ниспослать благую помощь, ее брат Джордж и дядя, герцог Норфолк, проводили королеву до личных покоев. Она вошла туда в сопровождении фрейлин, и двери медленно закрылись. Началось ее затворничество.

– Не хватает только перегородить вход каменной скалой, – усмехнулся Норфолк.

– И тогда лишь спаситель – то бишь наследник – сможет справиться со всеми запорами? – уточнил Николас Карью.

Меня невольно потрясло их богохульство. Как смели они столь небрежно поминать Христа в присутствии меня, Защитника веры? Тут же припомнился проклинающий папский вердикт, и мне показалось, будто темная тень накрывает меня, мой двор, мое королевство… Нет, полный бред. Этот тайный свиток ничего не значит.

– Если вы осмеливаетесь высказываться подобным образом, то вам придется ответить на обвинение в ереси! – резко бросил я.

Норфолк изумленно глянул на меня.

– Я же не серьезно, ваша милость. Это всего лишь шутка…

– Над рождением моего сына?! Поистине, плохая шутка!

Весельчаки переглянулись, словно говоря: «Король рассержен. Лучше ему не перечить». Они поклонились и ушли. Такие взгляды мне предстояло видеть еще не раз, и со временем все чаще: в них смешивались снисходительность и страх.

* * *

Конец августа был восхитительным. Урожаи обещали быть гораздо богаче недавних памятных лет. Плоды на деревьях налились такой дивной спелостью, что их нагретые солнечными лучами запыленные бока едва не лопались. Вонзая зубы в только что сорванную грушу или сливу, я неизменно обливался соком. Ласковое солнце золотилось над моей головой, и я воспринимал все это как доброе предзнаменование, как простертую надо мной длань Господню.

* * *

Седьмое сентября. Сегодня состоится венчание Чарлза Брэндона и Кэтрин Уиллоби, если у них ничего не сорвалось. Омраченный этой мыслью, я поднялся с кровати и, как всегда, произнес утренние молитвы. Я просил о том, чтобы Господь ниспослал им счастливую жизнь, но мольбы мои были лишены сердечной теплоты. Вместо Кэтрин в свадебном наряде перед глазами у меня стояла Мария в мраморном склепе. Ведь она покинула наш мир всего три месяца тому назад.

В надежде развеять печаль, чей темный шлейф тянулся за мной, грозя испортить весь день, я приказал оседлать лошадь и отправился на уединенную прогулку в сторону Элтамского дворца. Он находился за старым лесом в трех милях от Гринвича, далеко от речного берега на открытом всем ветрам холме.

В юности, до коронации, я частенько ездил туда на прогулки! Каждая сотня ярдов возвращала меня лет на пять-шесть в прошлое, и когда я поднялся на вершину Элтамского холма, то вспомнил о десятилетнем принце Генрихе, втором сыне короля. Сколько же раз я вот так стоял здесь, мечтая о будущем и глядя на извивающуюся, поблескивающую вдали ленту Темзы? Тот мальчик – страдающий от одиночества странный ребенок – вдруг показался мне очень близким, и мне захотелось обнять и успокоить его, сказав: «Не переживай, приятель, у тебя все будет хорошо!»

– Ваша милость! – раздался задыхающийся крик пажа, гнавшего лошадь галопом.

Очевидно, подоспело время родов. Я уже больше не смотрел на Элтам, на старый парк, где я играл, спорил с отцом, завидовал Артуру… Это осталось в прошлом; будущее ожидало меня в Гринвиче. Я развернул коня и помчался во весь опор к маячившим у реки красно-белым стенам дворца.

В голове билась лишь одна мысль – мой сын! Я не смотрел по сторонам, не ощущал ни дорожной пыли, прилипшей к разгоряченному скачкой лицу, ни исходившего от меня запаха пота. Я привязал лошадь и бросился к дверям, отпихнув с дороги грумов и придворных, пытавшихся помешать мне.

Родильные покои находились в глубине Гринвичского дворца. По пути то и дело встречались красивые опрятные служанки, которые мне что-то говорили и явно хотели задержать. Почему? Я слышал слова, но не понимал их.

– Ваше величество, может быть, вам угодно… кубок вина…

– Ваше величество… камеристки еще приводят королеву в порядок…

Я отмахнулся от них, как от роя назойливых мошек, и наконец достиг входа в покои Анны. Две встревоженные женщины преградили мне путь.

– Ваше величество, королева утомлена…

Утомлена! Разумеется, Анна утомлена! Я оттолкнул этих дам и сам распахнул массивные двери.

На первый взгляд родильные покои выглядели безлюдными. Я ожидал, что тут уже началось веселье, плещет вино и служанки пританцовывают от радости. Ведь настал чудесный день, праздник для всего королевства. Прошло более двадцати лет с тех пор, как я впервые взял на руки здорового сына.

В лучах солнца роились пылинки. Весь мир, казалось, должен пуститься в пляс. Я застыл на пороге, переполняемый восторгом, вскинул голову и крикнул:

– Сын!

Спустя мгновение ноги сами понесли меня к моей жене и наследнику Англии, я бежал вприпрыжку, как мальчишка, скользя на полированном паркете длинного зала. Перемахнув через косые солнечные лучи, я схватился за ручку последних внутренних дверей. И вдруг мне на плечо легла чья-то рука. Оглянувшись, я увидел очередную служанку. Оттолкнув ее, как надоедливого щенка, я ворвался в родильную палату.

– Анна!

Она лежала, откинувшись на объемистые округлые подушки, туго набитые гусиным пером специально по случаю родов. Обрамлявшие ее измученное лицо темные волосы, потеряв свой роскошный вид, раскинулись влажными спутанными прядями. Поднявшаяся мне навстречу рука бессильно упала на покрывало.

Я поднял ее и покрыл поцелуями.

– Благодарю вас, – услышал я собственный голос, – благодарю вас, любимая.

– Генрих… – начала она, но я остановил ее.

Она выглядела совершенно опустошенной.

– Я понимаю, вы совершенно измучены, – тараторил я, чувствуя, как мощная волна благодарности поглотила все мои былые опасения. – Пожалуйста, отдыхайте. Молчите. – Я окинул взглядом комнату. – Где же он?

Я встал с колен. Пальцы Анны слабо дернулись в попытке отвлечь мое внимание.

– Здесь, ваша милость.

Одна из камеристок Анны подняла розовый сверток и вручила его мне. В глубине этого уютного гнездышка я увидел долгожданное личико и приподнял верхний уголок пеленки.

– Рыжий наследник Тюдоров! – воскликнул я. – У него наши рыжие волосы!

– У нее, ваша милость, – пробормотала камеристка. – Королева родила вам здоровую дочь.

Я уставился на бесполое младенческое лицо.

– Дочь?

– Да. Ваша здоровенькая малышка уже проявила характер, она явно знает, чего хочет, – с сияющей улыбкой пролепетала дама.

В смущенном онемении я повернулся к Анне.

– Простите меня, – прошептала она.

Так это правда! В этом розовом свертке опять девчонка! От огорчения я едва не бросил его на пол. Овладев собой, я вернул младенца няне.

Анна умоляюще смотрела на меня. Никогда еще я не видел ее столь смиренной.

– Я не понимаю, – начала она со слезами в глазах. – Все это время… согласно вашим желаниям… гадалки твердили, что Господь поможет Англии, отрекшейся от Рима… Но вопреки этому родилась еще одна бесполезная девочка!

Анна разделяла мое горе. Мы оба стали жертвами неудачи. Совсем не рассердившись, я решил утешить ее.

– Поздравляю, милая, – сказал я. – Вы произвели на свет прекрасную девчушку. Мы назовем ее Елизаветой, в честь наших матерей. И не сомневайтесь, вскоре у нее появятся братья.

Шапюи, злорадный императорский посол, топтавшийся возле родильных покоев, пылко выразил «соболезнование» по поводу рождения Елизаветы. Не замечая его, я оцепенело, как в тумане, прошел мимо прямо в дворцовую церковь.

В дарохранительнице лежал освященный хлеб. Его бледная плоть просвечивала через хрустальные стенки затейливого резного сосуда. Плоть Христова, мне необходимо узреть Его, дабы задать ему важные вопросы… и услышать столь необходимые мне ответы.

Я преклонил колени, опустившись на холодные плиты, отказавшись от удобных парчовых молитвенных подушек. Я нуждался в пробуждении острых чувств, в твердой опоре и, словно в забытьи, ощущал близость парящего духа, сгустка хаотических переживаний. Быть может, он видим и осязаем…

Я обрел дочь. Сын жил лишь в моем сознании. Не ведая будущего, я упорно представлял себе образ сына, называя его по имени и мысленно проживая его жизнь. А родившийся ребенок оказался девочкой.

Англия по прежнему оставалась без наследника. К одной принцессе добавилась вторая. Господь всемогущ. Он подарил Сарре сына, несмотря на ее преклонный возраст. Он послал сына и святой Анне, возносившей молитвы Илие. Он дал сына святой Елизавете, хотя она давно не вынашивала детей. Ведь предрек же ангел Аврааму, усомнившемуся в обещании Всевышнего: «Для Господа нет невозможного». Поскольку Он мог легко послать мне сына, но не послал, я вынужден честно признать: Бог намеренно лишает меня наследника. Но почему? Почему?

Я так долго и пылко взирал на священную гостию, что она начала дрожать, расплываться и мельтешить перед глазами. «Ответь мне! – взывала моя душа. – Ответь мне!»

Одна мольба билась в моей голове, и я жаждал услышать Его глас… но напрасно. Почему Господь пренебрег моими мольбами? Я пришел к Нему с разбитым сердцем, в душевном смятении, а получил высокомерное молчание. Неужели вот так Он обходится со слугами Своими?

«Ответь же мне!»

Если бы Господь принял человеческое обличье, я взял бы Его за плечи и сильно тряхнул. Более того, у меня возникло почти неодолимое искушение подняться, схватить гостию и наорать на нее.

Богохульство из богохульств! О чем я помышляю? Именно так соблазняет нас дьявол во дни слабости, ввергая в бездну греха.

О Господи, душа моя исполнена страха – дьявол пытается овладеть мной, а я слишком обессилен, чтобы противостоять ему. Тяжко на сердце у меня, жестокие муки терзают его. Чем я не угодил? Почему отвергаешь меня? Ответь мне!

Но ответом мне служила лишь глухая тишина. Значит, Господь совершенно отказался от меня. Я так согрешил против Него, что Он не желает даже говорить со мной. Он покинул меня, отдав во власть Сатаны.

Шатаясь от изнеможения, я побрел к выходу из церкви.

Снаружи толпились люли. Весь двор собрался, чтобы лицезреть и ублажить своего короля. Нельзя показывать, что Всевышний не внял моим стенаниям, никто не должен догадаться, что глава английской церкви поссорился с Владыкой Небесным.

Я воздел руки.

– Восславим Господа! – воскликнул я («поразим Его» – билось в моей голове). – Он послал нам сегодня самую прекрасную принцессу из рожденных доныне в Англии!

Радости придворных не хватало воодушевления, и на лицах отразилось недоумение. Тем не менее они с облегчением последовали моему примеру, и я остался доволен ловко сыгранной ролью. Все чаще и чаще начал я убеждаться в том, что умение скрывать свои мысли дает нам огромное преимущество перед другими. Глаза вовсе не должны быть зеркалом души, а слова – дышать искренностью. Во всяком случае, простая правда до сих пор ввергала меня в одни неприятности.

– Да! – улыбнулся я. – Принцесса Елизавета будет крещена через десять дней… и мы полагаем, что вы почтите своим присутствием столь славную церемонию.

Я разочаровал подданных, не дав насладиться зрелищем плачущего или разъяренного короля, и они быстро разошлись, не имея больше никаких причин задерживаться.

Все, за исключением Кромвеля, который направился вслед за мной в мои покои, сохраняя почтительную дистанцию. Я пригласил его войти, и он смиреннейше проскользнул в дверь. И замер в ожидании.

– Плохо, – начал я. – Очень скверно.

В сущности, невыносимо. Душу терзали сомнения, но Кромвелю я хотел представить свое незавидное положение лишь в политическом свете.

– М-да, пожалуй, неладно, – согласился он.

Зачастую, вступая в разговор, он повторял сказанное мной. Вполне безопасная позиция.

– Пожалуй, я выставил себя дураком! – неуместно рявкнул я, вдруг взглянув на себя со стороны, глазами обычного человека… а заодно и с точки зрения Франциска и Карла. – Во всех наших декларациях придется исправить кое-какие буквы: «официальное извещение о рождении здоровой принцессы».

Я вспомнил о прекрасных, безупречных пергаментах, выбранных мной для этих монархов. О мое глупое тщеславие! Как посмеялся, должно быть, Господь надо мной, глядя на землю с небес.

– Да. Ваша поспешность выглядит… глупо. Но лишь на данный момент. А на будущий год к этому времени у вас уже будет и сын, а что такое какой-то год после стольких лет ожидания?

– Вы имели в виду: напрасного ожидания! – бросил я.

Я понимал, что он лишь добросовестно хотел утешить меня. Однако все это была пустая болтовня, маскирующая главный вопрос: «Почему Бог позволил такому случиться? Почему? Почему?»

– Отнюдь. Благие помыслы и усердие не бывают напрасными. Вам необходимо время, дабы подготовить Англию к признанию новой церкви. Жизнь меняется крайне быстро. Десять лет тому назад вы вернулись с «Поля золотой парчи». Вспомните-ка, каким был тогда мир. Сегодня он совершенно переменился. Вы навели в нем порядок согласно вашей собственной воле.

– И Господнему произволению.

– И Господнему произволению, – с должным почтением к Богу кивнул он и, чуть помедлив, направил разговор в нужное ему русло: – Однако ваши достижения должны быть укреплены законом.

– Они уже законны, – проворчал я. – Парламент позаботился об этом.

– Я говорю о ясных и однозначных законах. Позвольте, я скажу прямо. На данный момент вы имеете двух принцесс от двух жен и сына от любовницы. Итак, хорошо ли будет, если добропорядочному англичанину придется выбирать между ними? Каждый подданный может исходить из собственной преданности и здравого смысла. Марии всего семнадцать лет, и перед этим ребенком воображаемый подданный привычно преклонит колени. Генри Фицрой, сын Бесси, ладный парень, а бастарды у нас не раз всходили на трон. А также, – склонил он голову, – есть Елизавета. Одного дня от роду. И кого же из них, ваша милость, вы предпочли бы поддержать?

– Ну уж не Елизавету. Двое других по меньшей мере пережили младенчество. Она наименее желанна.

– Верно. Следовательно, надо добиться того, чтобы знатные дворяне, которые тайно лелеют далеко идущие планы, присягнули на верность Марии или Генриху. Только тогда…

– Вот если бы у меня родился сын! – воскликнул я. – Ну почему вместо него появилась Елизавета? Почему Господь…

– Потому что Он выжидает, – сухо заметил Крам. – И нам придется продолжить труды ваши.

* * *

Принятие присяги могло легко решить наши сложности. Для этого человек должен поклясться своей бессмертной душой, что он признает принцессу Елизавету моей единственной законной наследницей. Только и всего. Это должен был сделать каждый зрелый английский подданный. Крам прав: если бы в былые времена присягали на верность, то удалось бы избежать династических войн.

– Но раньше такого и быть не могло, ваша милость, – радостно напомнил он мне. – В те времена не существовало таких влиятельных титулованных особ, как сейчас. Родовитые лорды Севера и Запада грызлись у трона, подобно диким зверям. Вы приручили и усмирили их, ваша милость, казнив герцога Бекингема. Теперь они всего лишь представители графств, областей государства, – пренебрежительно заявил он и ликующе вопросил: – О пограничные лорды, где ваше жало? Браво, ваша милость. Им придется публично принести простую и приятную присягу. Чего бы это ни стоило – для чиновников и счетоводов, – мы все равно останемся в огромном выигрыше, раз устраним поводы для войны. Несколько арестов, несколько казней – все согласно законному порядку – гораздо дешевле.

– У меня будет наследник, которому народ отдаст свою любовь добровольно, и тогда никому не придется вынужденно бормотать клятвы верности.

Крам улыбнулся.

– Отличная мысль. Но такого не случилось даже с Младенцем Иисусом. Можем ли мы рассчитывать на большее?

– Если бы вы служили советником у Ирода, то Святому семейству не пришлось бы бежать в Египет.

– Мне приятна такая мысль, ваша милость.

Несмотря на пылкость натуры, силы к Анне возвращались на редкость медленно. Я полагал, что сразу после родов она бросится устраивать приемы, но ошибся. Сначала у нее опухли ноги, и ей пришлось пролежать несколько дней, держа их на шелковой перевязи, хотя она мало облегчала ее мучения. В ту пору ее не могло утешить ничто, кроме игры Марка Смитона. Потом она впала в меланхолию и часами валялась в кровати, уставившись в пространство пустым, ничего не выражающим взглядом.

Меланхолия – самый таинственный недуг, и от него крайне трудно избавиться. Но в то время я замечал лишь натянутую, неискреннюю веселость Анны. Она продолжала причитать, что подвела меня, подвела Англию. Отказывалась видеть Елизавету, не захотела помочь с выбором кормилицы и прочих слуг для малышки, в итоге этим пришлось заняться мне.

– По-моему, в Хатфилд-хаусе благочестивая, здоровая и уютная обстановка, – сказал я Анне, понимая, что с тем же успехом мог сообщить свое мнение мраморной статуе. – Он находится в Хартфордшире, совсем недалеко от Лондона.

Она улыбнулась мне так, словно оказывала огромную услугу.

– Мы же хотим, чтобы девочка окрепла, правда? А жизнь при дворе опасна для детского здоровья. Она может заболеть и умереть. К Рождеству здесь будет людно, долго ли младенцу подцепить какую-нибудь заразу? Ребенка нужно обязательно увезти.

– Рождество… – наконец откликнулась Анна. – До него осталась всего пара недель. Я должна встряхнуться, прийти в себя. Должна!

– Это всего лишь праздник. Отдыхайте пока, поправляйтесь хорошенько, сколько бы времени вам на это ни понадобилось.

– Рождественские празднества очень важны. Я должна успеть подготовиться к ним!

– Вы успеете, любовь моя. Я ежедневно молюсь о вашем здоровье.

– А свита Елизаветы? – вдруг спросила королева. – У нее будет полный штат слуг?

Впервые за долгое время я заметил в ее глазах искру интереса.

– Разумеется. Я как раз занимаюсь их подбором. Возможно, вы сами хотели бы предложить кого-то?

Это мог быть добрый знак.

– Да… одну особу. Пусть нашу дочь обслуживает леди Мария! Пусть займется ее гардеробом и следит за порядком!

Я опешил от такой неистовости. Можно ли относиться серьезно к ее заявлению? Следует ли согласиться? Как это назначение повлияет на характер Марии?

– Итак, вы колеблетесь! С одной стороны, уверяете меня, что я являюсь единственной законной королевой, а Елизавета – единственной законной принцессой, с другой – не принимаете моего естественного требования. Если, конечно, ваши клятвы правдивы! Как еще показать людям, что Мария отказывается от титула принцессы?

– Мы с Крамом разрабатываем текст присяги, которую принесут подданные…

– Ну и отлично, – беспечно бросила она. – Но служба при дворе вынудит принести присягу и Марию. – Ее слова казались исключительно логичными, пока она злорадно не добавила: – Это разобьет сердце Екатерины.

– Если Мария и будет служить Елизавете, то не ради оскорбления Екатерины, – возразил я. – Такое отношение…

– О, вы опять защищаете ее! Я знаю, вы мечтаете вернуть Екатерину, в глубине души вы либо еще любите, либо боитесь ее… – Голос Анны повысился и к концу тирады обрел знакомую страстную одержимость.

Я прервал ее:

– Мы обдумаем вопрос о назначении Марии. Ваше предложение не лишено достоинств.

Подступали холода, и Анна возлежала на кушетке, кутаясь в пышные меха. Так она проводила теперь большую часть дня, расположившись возле огромного камина, поблизости от окна, откуда открывался хороший вид на Темзу. Глядя, как уютно она угнездилась в переливчатых соболях, не уступающих в богатстве и насыщенности цвета ее волосам, я вдруг воспламенился желанием овладеть ею. Возбуждение нахлынуло на меня с такой ошеломляющей стремительностью, что я изумился. Какой же властью она обладает? Подавляя дрожь, я покинул будуар. И услышал позади тихое музыкальное вступление. Играл Марк Смитон.

Сколько же месяцев прошло с нашей последней супружеской ночи? И долго ли еще врачи будут ограничивать нас? Стремясь изгнать демона желания, я стал думать о старшей дочери. Надо дать ей место в свите Елизаветы.

Мы с Марией не виделись полтора года, с тех пор как она дерзко отказалась выслушать мои объяснения, став на сторону Екатерины в деле аннулирования брака. Такое поведение вполне объяснимо, поскольку расторжение супружеских уз родителей делало ее незаконнорожденной, и это не могло не терзать Марию. Но вероятно, сейчас она порадуется возможности примирения и признает свое новое положение. В конце концов, быть признанным и титулованным королевским бастардом весьма почетно. Да, я напишу ей, выразив желание, чтобы она вернулась ко двору и присоединилась к свите принцессы в Хатфилде. И подслащу неприятное известие, намекнув на ее участие в дворцовых рождественских праздниках…

Спустя две недели, когда брадобрей подравнивал мою бороду, расчесанную веткой розмарина, Норрис вручил мне толстое письмо от Марии. Его вес утяжеляли печати, включая печать принцессы Уэльской – а ею она больше не имела права пользоваться. Скверный признак.

Письмо было резким и прямым. Она отказалась вернуться и служить в Хатфилд-хаусе, кроме того, ей известна лишь одна английская принцесса, то бишь она сама; но если мне угодно, она может признать Елизавету сестрой, точно так же, как признала братом сына Бесси, Генри Фицроя. Мое упоминание об Анне вызвало озадачивающий отклик: Мария изъявила готовность помочь маркизе Пембрук вернуться в свиту королевы Екатерины.

Я отшвырнул письмо. Глупая упрямица! И что мне теперь с ней делать? Я нуждался в ее помощи, в ее содействии…

Нет. Неправда. На самом деле мне не хватало ее присутствия; я нуждался в ней, как любой отец нуждается в дочери. Я слишком долго любил ее, чтобы сейчас вдруг подавить эти чувства, как бы мне того ни хотелось. Я помню ее ребенком, очаровательной крошкой в украшенной драгоценностями шапочке на церемонии обручения с дофином, помню, как эта счастливая девчурка играла для меня на верджинеле. Как же мы тогда веселились, сменяя друг друга за клавиатурой… А потом, однажды взглянув на нее, я заметил, как она изменилась внешне, и был потрясен, поняв, что девочка превращается в женщину.

Она гордо удалилась в замок Ладлоу и продолжала готовиться к дворцовой жизни, которую будет вести, избавившись от моей тени. После ее отъезда я испытал острую боль потери, которую испытывает любой отец. Не спеши, моя малышка, впереди еще много времени… Да, конечно, моя безумная любовь к Анне притупила остроту утраты дочери. Но как многие отцы, я надеялся, что она приедет ко мне на Рождество… Откуда я мог знать, что Мария не желает возвращаться? В душе моей образовалась пустота, которую никто – ни Анна, ни сын, и уж, конечно, ни Елизавета – не сможет заполнить.

Я поднял пергамент с резким напыщенным посланием моей мятежной дочери. Если она писала письмо, чувствуя себя страшно обиженной, то я, читая его, испытал не менее горькие чувства.

* * *

Накануне вечером мне сообщили, что Анна совершенно поправилась. Учитывая длительность и тяжесть ее болезни, еще так недавно мучившей ее, выздоровление казалось неестественно быстрым. Она сказала Кранмеру, что готова пройти древний обряд «женского очищения».

– Конечно, Томас, – ответил я на его невысказанный вопрос. – Мы сохраним этот обряд. Вы можете провести его.

Он скривился так, будто в его ботинок попал камешек.

– Я исследовал происхождение этой традиции, – наконец выдавил он. – По-моему, она имеет языческие корни. Даже общепринятое название «очистительная молитва родильниц» звучит варварски. Разве в наши времена не более уместным для английской церкви будет, к примеру, «благодарственный молебен родильницы»?

– Полагаю, да, – вздохнув, признал я. – Но это воспримут как реформу. Стоит отказаться от одного обычая или его названия, и конца этому не будет! Лучше еще немного потерпеть пережитки, чем слишком поспешно искать им замену.

Я не стал говорить, сколь глубоко меня огорчает неослабевающее стремление Кромвеля «исследовать» жизнь монастырей. Даже далекие намеки на это вызывали у меня тревогу.

* * *

Как бы обряд ни назывался, но его древнее значение очищения давало женщине возможность с благословения церкви вернуться к обычной супружеской жизни.

И вот это произошло, но… Вероятно, во всем виновато долгое воздержание. Или то, что я вожделел к Анне более страстно, чем дозволительно мужчине желать женщину. Так или иначе, но у меня вновь возникли… некоторые трудности. Весьма деликатного свойства.

Я шел в ее покои, словно на некий ритуал в древнем храме, и вдруг, ни с того ни с сего, становился униженным просителем перед неземным творением. Меня сжигал огонь желания, я весь горел… а через мгновение оно могло начисто пропасть. И я уныло лежал, осужденный на танталовы муки.

Поначалу я пытался шутить. Потом попробовал подкрепить свои силы вином. Вооруженный новой уверенностью, я вновь приходил к Анне. Однако повторения неудач преследовали меня. Я мысленно завоевывал других женщин. Старался убедить себя, что мы все еще не женаты, что она лишь моя любовница. Но все мои ухищрения плохо помогали.

Справедливости ради надо признать, что Анна ничего не говорила, никак не обнаружила своего разочарования. За что я был ей благодарен. Хотя жалость и тактичность порой задевают сильнее, чем откровенное оскорбление.

Я сильно встревожился. Что же со мной такое? Я всегда был неутомим в любовных играх. Может, старею? Мне уже сорок два года. Но я еще чувствовал себя молодым, забывая, что отец мой прожил всего на девять лет больше.

И потом, меня беспокоило еще кое-что. Прошедшей осенью (примерно ко времени рождения Елизаветы) я заметил на своем левом бедре язвочку и приложил к ней перламутровую мазь. Но ранка не исчезла. Она начала гноиться, а потом зарубцевалась. И я не вспоминал об этой болячке несколько недель. Однако язва вновь открылась. На сей раз она стала причинять мне боль, значительную боль.

Доктор Баттс наложил на нее повязку. Пришлось тщательно подбирать длинные камзолы, чтобы скрыть предательское утолщение. Я старался как можно меньше времени проводить на ногах. Не мог ездить на лошади и играть в теннис; естественно, во время лечения я не навещал Анну в опочивальне. Я ужасно боялся, что кто-то – неважно кто – узнает мой секрет. Привыкнув считать себя человеком отменного здоровья, я с отвращением и страхом размышлял о любом необъяснимом недомогании. Должно быть, моя злость на собственное тело задерживала его исцеление.

Рождественские пиры пришли и ушли, и вместо приезда Марии ко двору я встретил других, незваных гостей: половое бессилие и ножную язву. Причем праздники усугубили и то и другое. Танцы и тесные утепленные наряды ухудшили состояние моего бедра; а вид Анны, представшей перед двором во всем великолепии загадочного очарования, дразнил мое бессилие так жестоко, что я плакал, уединившись в своих покоях.