Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

Конец лета выдался на редкость безоблачным и приятным, но я пребывала в тисках томительного ожидания. Дни проходили за днями, вестей все не было, и я начинала волноваться. Казалось, Антоний и его огромная армия скрылись за горизонтом, не оставив следа. Корабли прибывали из Киликии, с Родоса, из Тарса; я распорядилась, чтобы капитанов препровождали на берег и расспрашивали, но никто никаких новостей из внутренних земель не знал.

Пятьсот лет тому назад пятидесятитысячная персидская армия бесследно исчезла в песках Египта по пути к оазису Сива. Каждый школьник содрогался, слушая историю о том, как разверзшиеся пески поглотили всех солдат до единого. Между тем оазис Сива не так далеко, и пустыня вокруг него не столь огромна, как равнины Парфии… О боги! Зачем он ушел? Почему от него нет вестей?

Я пыталась играть с детьми, изучать парфянский язык (он опротивел мне, поскольку с каждым днем казался все более враждебным), старалась быть в курсе всех новостей, чтобы умом и сердцем подготовиться к рождению нашего ребенка. Все это позволяло отвлечься, но лишь на время, ибо я ждала ответа на главный вопрос: подойдет ли Антонию мантия Цезаря? Займет ли он место среди величайших полководцев в истории, рядом с Цезарем и Александром? Или не сумеет и будет остановлен – где? Если останется жив…

Царица во мне страстно желала его победы и молилась об этом; жена страшилась, что он не вернется живым, и молила Исиду сохранить его жизнь. Я была одновременно и спартанской женой, и египетской. Первая говорила: «Возвращайся со щитом или на щите». Вторая взывала: «Только вернись ко мне – пусть даже без щита!»

Отшумели осенние шторма. Вестей мы так и не получили, но мое тело, вне зависимости от тревог, повиновалось велению природы, и в середине ноября я родила сына. Роды прошли легко.

– Похоже, ты наконец к этому привыкла, – сухо заметил Олимпий.

Я держала младенца на руках и смотрела на него – розовощекого, с темными кудряшками. Как всегда, я была поражена красотой новорожденного и тем, что смогла произвести его на свет. В то же время я вдруг поняла, что это мое последнее дитя, и прониклась к нему большей нежностью, чем могла выразить с помощью слов.

– Как ты его назовешь? – спросил Олимпий, приглаживая малютке волосики.

После воспоминания о Птолемее Филадельфе ничего лучшего мне в голову так и не пришло. Хотелось бы назвать мальчика Птолемеем Антонием Парфиком, но ведь победа над Парфией еще не одержана и не стоит дразнить судьбу, чтобы – спаси нас, Исида! – не пришлось называть его Антонием Постумом. Лучше обратиться к прошлому, к временам славы Птолемеев.

– Птолемей Филадельф, – решила я.

– Хорошо, но длинно, – мягко заметил Олимпий, вытирая младенцу глазки. – Тебе придется придумать что-нибудь покороче для повседневного использования.

– За этим дело не станет, – сказала я. – Он сам себя назовет.

Несмотря на легкие роды, я никак не могла до конца оправиться. В течение долгого времени, когда мне нужно было появиться в зале совета, заглянуть на таможню или проинспектировать верфи, я очень быстро уставала. Едва встав с постели, я уже валилась с ног. К тому же у меня пропал аппетит.

– Ты должна есть, – строго сказал Олимпий, – иначе твое молоко будет жидким.

Убедившись, что выкармливание близнецов пошло мне на пользу и способствовало выздоровлению, он стал рьяным противником найма кормилиц и твердо уверовал в то, что все женщины, даже царицы, должны сами кормить грудью своих детей.

– Да понимаю, понимаю. Просто я не хочу суп из осьминога…

Я оттолкнула тарелку.

– Нет ничего лучше осьминога! Щупальца придают силы.

– Осьминогу, может, и придают… – Запах был ужасный. – Пожалуйста, не надо его больше!

– Ты испытываешь мое терпение!

Он присел рядом на скамеечку для ног и взял меня за руку, вглядываясь в мое лицо. Я хорошо его знала и поняла, что за хмурым видом лекаря скрывается обеспокоенность.

– С малышом все хорошо, – осторожно начал он.

– Олимпий, а что не так со мной? – вырвалось у меня.

– Я не знаю, – признался он. – Вынашивание ребенка, роды – все это очень сложно и представляет собой великую тайну. А чем сложнее процесс, тем больше возможности для… нежелательных осложнений. Нет, ничего страшного с тобой не происходит, ты просто медленно восстанавливаешь силы. Но, возможно, тебе больше не стоит… не следует…

– Иметь детей, – закончила я за него.

– Именно это я и хотел сказать. Правда, мужчины, с которыми ты имеешь дело, склонны производить их на свет как можно чаще!

– Между прочим, я теперь замужняя женщина, и нечего говорить о «мужчинах, с которыми я имею дело», словно храмовая блудница из Канопа.

– Зато твой новый… э-э… муж… порой ведет себя как завсегдатай подобных заведений.

Он всегда недолюбливал Антония и не скрывал этого. Однако Олимпий знал его понаслышке, а видел только в Риме, почти пять лет назад, да и то издалека. Он изменит свое мнение, когда Антоний вернется. Когда Антоний вернется…

– Оскорбляя культ Диониса, ты оскорбляешь покойного царя, моего отца, – заметила я.

Что бы там ни думали римляне насчет вакхических песен и танцев, это религиозный обряд. Они вообще считали неприличными и танцы, и театр, и актерское ремесло… Хвала богам, Антоний не такой!

– Прости меня, – сказал Олимпий. – Очевидно, мне с моим сухим научным складом ума не дано проникнуться возвышенной поэтической сутью мистерий Диониса. Но с точки зрения здравого смысла обывателя, каковым я являюсь, мистерии есть не что иное, как вульгарные пьянки, облагороженные традицией и возведенные в ранг ритуала.

Я рассмеялась.

– Я рада, что мой врач – человек с пытливым умом. Значит, он всегда будет искать средство от недугов, опираясь на «здравый смысл». Ты вот что скажи: неужели в том твоем саду нет ничего, что могло бы мне помочь?

– Может, что-то и найдется.

– А твоя жена Доркас интересуется медициной? – спросила я, задумавшись об этой особе.

Олимпий упорно отказывался приводить ее на наши встречи, и мне так и не удалось составить о ней ясное представление.

Он поморщился, словно я совершила недопустимое посягательство на его личную жизнь. Ну конечно, ему можно обсуждать моих мужей, мои вкусы, мои привычки – даже постельные! – а мне и поинтересоваться нельзя. Ох уж эти врачи!

– Нет, – кратко ответил он. – Нет, ее очень интересует литература. Гомер и тому подобное. Сравнение разных версий.

Он выглядел смущенным.

– Она, наверное, очень умна. Все-таки странная вы пара – врач и исследовательница литературы.

– Да уж не более странная, чем умнейшая женщина в мире и невежественный солдафон, думающий только о боях да о попойках. В некоторых отношениях Антоний недалеко ушел от северных варваров с их диким пением, драками и пьянством у костров.

– Ты и впрямь совсем его не знаешь, – проворчала я.

– Ты искренне хочешь сказать, что мое описание не соответствует действительности? – спросил он, поднявшись на ноги. – Но это не важно: я знаю, что он делает тебя счастливой, и потому молюсь о его благополучном возвращении.

Уже у двери Олимпий задержался и обернулся.

– Я пришлю тебе лекарство из моего сада. Но смотри: принимать будешь регулярно, без капризов!

Казалось, все силы природы сосредоточились на морской стихии, не оставив ничего на мою долю. День за днем я послушно отдыхала в своей комнате, пила противное зелье Олимпия, изготовленное из щепотки молотой мандрагоры, растворенной в соке капустных листьев, и наблюдала за тем, как шторм обрушивается на основание маяка и норовит сорвать корабли с якорных канатов. Созерцая буйство стихии, я мечтала о том, чтобы молния, родовая эмблема Птолемеев, влила в меня свою яростную энергию. Пока же все шло своим чередом – зимние вечера, игры, музыка и неугомонные дети, никогда не дававшие мне соскучиться. Моя ручная обезьянка залезала ко мне в постель, теребила меня и стаскивала одеяло. Мне даже пришлось шлепнуть ее по длинным цепким пальцам. Впрочем, она вела себя так, как положено животному, – что взять с обезьяны?

От Антония вестей по-прежнему не было.

Зато были новости из Рима. После поражения Секста Октавиан официально провозгласил, что он покончил с гражданскими войнами, завершив дело, начатое Цезарем. Об этом было торжественно объявлено на Форуме. Поскольку за победу над соотечественниками триумфа не полагалось, а побед над иноземцами за Октавианом не числилось, он удостоил сам себя нового обряда, именуемого овацией. Чествовали его довольно сдержанно, но присвоили право постоянно носить лавровый венок. До него такое отличие имел один Цезарь.

Лекарство, которое велел мне принимать Олимпий, зачастую лишало меня сна или насылало яркие беспокойные сновидения. Однажды ночью, когда маленькому Филадельфу было почти сорок дней, я увидела сон – или это было видение, – в котором мне предстал Антоний, окруженный мертвыми телами и какими-то черными сухими корягами, разбросанными по усеянному камнями поле. Он полз, перебираясь и перекатываясь через них, словно это были разбросанные бревна и жерди, какие я видела в Армении, – заготовки для боевых машин. Только теперь все они или сгнили, или обуглились, ни на что не годились, а Антоний на огромном поле, расстилавшемся под бесцветным небом, находился в полном одиночестве.

Я проснулась: сердце мое колотилось, страшная картина все еще стояла перед глазами. Лицо Антония… оно выглядело так, будто его подвергли пыткам.

В углу комнаты, перед статуей Исиды успокаивающе мерцала лампа. Откинув пропитанные потом покрывала, я опустилась на колени у ног богини и, не зная, что еще сделать, взмолилась:

– Сотри этот дурной сон!

Именно так поступали близнецы, когда им снились кошмары, – прибегали к мамочке и просили, чтобы она им помогла.

Но Исида не откликнулась на мою мольбу, и я поняла: посланное мне видение правдиво.

Вернувшись в постель, я стала ждать продолжения – и увидела все, что происходило в Парфии. Антоний жив, но вокруг него смерть. Теперь мне оставалось лишь ждать утра. Когда оно настало, пришли вести.

Я ждала Эроса, личного слугу и вольноотпущенника Антония, прибывшего во дворец на рассвете. Мне доложили, что он дрожит; о многом говорил и сам факт, что Антоний прислал не военачальника, не Канидия, Деллия или Планка, но этого юношу, почти мальчика.

Мардиан сгорал от любопытства, но я заявила, что сначала приму гонца наедине. Со временем все обо всем узнают, но сейчас мне нужно услышать новости самой.

Я не стала утруждать себя переходом в тронный зал и официальным облачением, и Эроса провели в мои личные покои. Он не раз бывал там и часто последним покидал их, оставляя меня наедине со своим господином. Мы, бывало, дождаться не могли, чтобы он удалился; а теперь я жду, когда он явится и расскажет, что произошло после того, как великолепная армия, сияющая, как только что отчеканенная монета, выступила в поход.

– Он жив? – спросила я, едва Эрос появился на пороге. – Антоний жив?

Страшное видение явилось мне лишь несколько часов назад, и сейчас именно этот вопрос был главным.

– Жив. – Юноша кивнул. – С ним все в порядке.

Я внимательно посмотрела на него: лицо загорело и обветрилось, руки огрубели и покрылись мозолями, ноги сбиты, все в ссадинах, а уж коросту с них придется отскребать очень долго.

– Где он?

– Он ждет тебя в Леусе, в Сирии.

Что это за Леус? Где это? И как его туда занесло?

– Где?..

– Это маленькая рыбацкая деревенька, – пояснил Эрос. – Двинуться в Тир или Сидон он… мы не решились, опасаясь, что парфяне уже поджидают нас там, захватив эти города после… после своей… своей великой победы.

Он понурился, не в состоянии посмотреть мне в глаза.

Я взяла его подбородок, как будто он был моим ребенком.

– Об их победе мне уже известно, – доброжелательно сказала я. – Раз Антоний жив, остальное уже не так страшно. Просто расскажи мне, что произошло.

– Откуда ты знаешь?

Он позволил себе поднять голову.

– Боги послали мне видение, – ответила я. – Но у них не в обычае излагать подробности, так что рассказывай.

– Я вкратце изложу тебе основные события, а потом ты можешь задавать мне вопросы, как пожелаешь, – промолвил он высоким голосом, срывающимся от волнения. – Началось все в горах. Обоз еле полз по этим петляющим тропкам и задерживал продвижение всей армии. Чтобы двигаться быстрее, Антоний решил оставить обоз в тылу под охраной двух римских легионов и союзных царей – Артавазда и Полемона…

Недостаточно! Недостаточно охраны! Всего два легиона! Ох, Антоний, что толку, если обоз охраняет двадцать три тысячи солдат? Ведь только десять тысяч из них – римляне!

– А парфяне, похоже, знали об этом заранее, обрушились на них и… перебили их.

Эрос выглядел так, будто готов был удариться в слезы. Мне бы остановить его, заставить собраться для дальнейшего рассказа, но я чувствовала, что не могу.

– Они уничтожили двадцатитысячное войско?

В такое трудно было поверить.

– Нет, перебили только римлян, а царя Полемона захватили в плен. Что же до Артавазда, то он увел свои тринадцать тысяч воинов обратно в Армению.

Как и было задумано! Я знала это. Лживый изменник с самого начала сговорился с парфянами.

Антоний упрекал меня в излишней подозрительности, а как назвать того, кто страдает излишней доверчивостью? Я ведь предупреждала Антония и насчет Октавиана, и насчет этого царька. Но нет, его благородная натура не позволяет разглядеть в ком-то коварство! Неужели благородство непременно должно ослеплять и лишать рассудка?

– Мы узнали об этом слишком поздно. Антоний направил в тыл подмогу, но помогать уже было некому. Парфяне овладели орлами двух легионов и предали огню все наши боевые машины.

А без машин завоевание страны невозможно. Антоний оказался в ловушке: находясь в чужой стране во главе большой армии, он не мог осадить и принудить к сдаче ни один город. Если ему не удастся навязать парфянам сражение, получится, что поход за сотни миль, со всеми затратами и жертвами, был напрасен.

– И как благородный Антоний воспринял случившееся? – спросила я.

– Я видел его печаль, но он не показал этого своим людям, – ответил Эрос. – Он попытался найти выход и вынудить врага к решающей битве, но ничего не вышло. Хуже всего было то, что мы бесполезно топтались на месте. Конечно, в такой ситуации парфяне не имели причин идти на уступки или хотя бы возвращать нам орлов – и захваченных у Красса, и двух наших. А потом наступил октябрь, погода не позволяла больше оставаться в поле, и нам пришлось отступить.

Отступление. Самый нежелательный маневр для любого полководца. Ничего не добиться и отступить.

– Правда, к тому времени потери основного состава армии были ничтожны, всего несколько человек – мы ведь фактически не встречались с противником. Но потом – потом все изменилось. Моя царица, мы потеряли треть армии – тридцать две тысячи лучших легионеров. Это даже больше, чем потерял Красс!

Тут он все-таки уронил голову и разрыдался. Я позволила ему выплакаться вволю, а сама подошла к окну. Меня била дрожь, я смотрела на ненастное море снаружи, но ничего не видела. Однако мне следовало держаться. И выслушать все.

Тридцать две тысячи легионеров – вот чьи мертвые тела видала я в своем кошмаре. Тела, разбросанные по бескрайней каменистой равнине…

Он вытер глаза.

– Один тамошний житель предупреждал, что, хотя парфяне и обещали нам безопасный отход, не следует отступать тем же путем, каким мы пришли. Он говорил, что на равнине нас окружат и перебьют. Мы не знали, верить ему или нет, но в конце концов благородный Антоний поверил.

Да уж, благородный Антоний всем верит.

– И это нас спасло.

Вот как! Оказывается, порой доверчивость вознаграждается. Бывает, видимо, и так – но редко.

– Какое же это спасение? Ты говоришь, что вы потеряли одну треть армии, не считая десяти тысяч убитых вместе с обозом? Всего сорок две тысячи! Значит, почти половина! – вскричала я.

– Если бы не та горная тропа, по которой мы отступали, а также мужество и стойкость благородного Антония, мы бы потеряли всю армию, – ответил Эрос. – Нападения не прекращались в ходе всего отступления. Мы выдержали восемнадцать оборонительных сражений, чтобы только выбраться оттуда. Трудно отступать в полном порядке, беспрерывно отбивая вражеские атаки, но Антонию это удалось, хотя у нас не было еды, мало воды и приближалась зима. Нам потребовалось двадцать семь дней, чтобы добраться до границы Армении и переправиться через Аракс. Условия были ужасающими, дисциплина едва держалась, но Антоний вывел своих людей, пусть голодных и оборванных, с вражеской территории. И знаешь, что сделали парфяне, когда мы перебрались через пограничную реку?

– Нет, конечно не знаю.

Этого боги мне не открыли.

– Они со своего берега воздавали хвалу нашему мужеству.

Мужеству… Да, это в духе богов. Беда, однако, в том, что политический вес придает не мужество само по себе, а успех. Антоний потерпел поражение, а вот Октавиан преуспел, и теперь чаша весов окончательно склонится в его сторону.

Гнев и скорбь нахлынули на меня с такой силой, что с моих уст сорвалось проклятие. Увидев испуганные глаза Эроса, я взяла себя в руки. Надо пожалеть мальчишку, ему и без меня досталось.

– Пожалуйста, продолжай, – сказала я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал.

– Не хочу больше тебя огорчать, – возразил он.

Мы оба пытались щадить друг друга.

– Нет, пожалуйста, говори. Я должна знать.

– Тогда послушай о самом худшем.

Он выпрямился, расправив свои худенькие плечи.

– Был момент, когда казалось, что мы обречены – гибнем. Даже мой господин Антоний решил, что все пропало… Он… он приказал мне убить его, пронзить мечом…

Страшное воспоминание заставило юношу содрогнуться, я же почувствовала, как силы покидают меня.

– И ты?.. – прошептала я.

Как мог он решиться на такое? Как мог он отважиться бросить меня? Я знала, что военачальник на поле боя думает иначе, чем обычный человек, но должен же он был хоть на мгновение вспомнить о своей другой жизни. Неужели он хотел отбросить все? И полководец, и царь имеют обязанности частных лиц, которыми нельзя пренебрегать.

– Я взял меч, и он показался мне в сто раз тяжелее обычного. Я начал поднимать его. Но когда он сказал: «Отруби мою голову и закопай ее так, чтобы парфяне ее не нашли», – я не смог. Я убежал.

Я вцепилась в спинку стоящего рядом кресла. Он на самом деле отдал такой приказ? Меня замутило. Я огляделась по сторонам в поисках какого-нибудь сосуда, емкости, но ничего не нашла и бросилась к окну. Это было настолько отвратительно, настолько невыразимо – и меня вырвало в окно. Кислая рвота расплескалась по мраморным плитам террасы. Его голова! Его благородная голова!

Эрос тоже позеленел. Я увидела, как сжимается его горло.

– Господин вспомнил, как глумились враги над головой Красса. Как перебрасывали ее, словно мяч. Он не мог такого допустить.

Но мне по-прежнему было плохо. Подумать только: этот мальчик должен был обезглавить моего возлюбленного! В моем желудке уже ничего не осталось, но я цеплялась за подоконник и кашляла. Мне даже не было стыдно – все останется между нами.

– Но необходимости в том не было, – наконец сказал он тихо. – Как потом выяснилось, тревога оказалась ложной.

Выходит, если бы не Эрос, Антоний мог умереть из-за дурацкой ошибки.

– Хвала богам, что у тебя хватило любви и преданности отказаться!

– Некоторые считают, будто мой отказ говорит об отсутствии преданности. Во всяком случае, о неповиновении.

– Мне все равно! – заявила я. – Порой нужно выполнять повеление более высокое, чем приказ господина. Например, когда приходится выбирать между смертью и надеждой.

Я покачала головой и поискала салфетку, чтобы вытереть рот. Это было хуже любого сна, хуже ночного кошмара.

– Когда мы пересекли границу Армении, у нас не осталось иного выбора, кроме как делать вид, будто мы считаем царя Артавазда другом и верим в его отговорки. Но зимовать в Армении было опасно, и мы продолжили отступление через горы. Болезни и тяготы пути забрали еще восемь тысяч жизней.

Его рассказ приближался к концу. Я собрала последние силы, чтобы дослушать.

– Теперь Канидий ведет остаток армии к Антонию, ожидающему тебя в Леусе.

– Он ждет меня?

– Да. Ему нужны деньги и одежда для его голодных и оборванных людей. Ты – его единственная надежда.

О боги! Дойти до такого!

– Вот. Он написал тебе.

Эрос протянул зажатый в грязной руке свиток.

Я медленно развернула его. Первые слова Антония, обращенные ко мне со времени нашего расставания. Это было целую жизнь назад.

Моя самая дорогая, Эрос расскажет тебе все. Излагать случившееся в письме долго, мучительно и бессмысленно. К тому же писать мне мешает рана… Пожалуйста, приезжай ко мне, как только сможешь. Точное место ты можешь узнать у Эроса и капитанов кораблей. Со мной восемнадцать тысяч человек, все они нуждаются в одежде и деньгах, чтобы купить еду. Единственное мое желание – увидеть тебя.

М. А.

Восемнадцать тысяч человек! В поход отправились шестьдесят тысяч великолепных легионеров! А где тридцать тысяч бойцов вспомогательных сил, что должны были его поддерживать? Сбежали как трусы и предатели, каковыми и являлись!

Я заметила, что Эрос уставился на меня.

– Восемнадцать тысяч человек? – произнесла я вслух. – Ему нужна еда и одежда для всех этих солдат?

Я посмотрела на море, бурлящее и темное. Сейчас, в разгар зимы, никто не рисковал отправиться в плавание.

– Антоний упомянул корабли. Он действительно ожидает, что мы поплывем к нему?

Эрос кивнул.

– Он сказал, что ты его не подведешь.

Неужели он приписывает мне чудодейственные силы? Или настолько лишился разума, что даже не подумал о весьма реальной для меня и любого, кто решится на столь безумное предприятие, возможности оказаться на дне морском?

Еще недавно я была так слаба, что не чувствовала себя способной выбраться за стены дворца. И что же теперь? Я поплыву по штормовому морю в Сирию.

– Отправляюсь к нему, – заявила я.

Если не утону в пути, мы скоро встретимся.