Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

Дожди продолжались; дни тянулись бесконечно, пока город, затаив дыхание, с нетерпением ожидал вестей из Испании. Не станет ли их новым господином молодой Гней Помпей? «Несомненно, они будут приветствовать его точно так же, как Цезаря», – думала я. О милостивая Исида, не допусти, чтобы Цезарь потерял жизнь на поле сражения вдали от дома! В конце концов, в этой Испании нет ничего особенного, и в его противнике тоже. Даруй Цезарю все, что угодно, кроме бесславного конца!

Так я молилась.

И ждала, как все остальные.

Вместе с приходом зимнего солнцестояния наступили великие Сатурналии, и Рим погрузился в празднества. Перед заключительными торжествами мы с Хармионой взяли Птолемея на прогулку. Я понимала: новые впечатления от знакомства с этим римским праздником заставят забыть о холоде.

Территорию вокруг Форума заполнили люди, и они вели себя необычно: одни были в масках, другие – в таких диковинных нарядах, что угадать их значение я даже не пыталась. Со стороны могло показаться, что действо творится совершенно хаотическое, однако, судя по куклам и сверткам со снедью, все же были некие правила.

«Мне следовало взять с собой кого-нибудь, кто мог бы мне все это растолковать», – подумала я, натягивая на голову плащ для защиты от холода.

И тут мне показалось, что я вижу весьма непочтительного ряженого: кто-то надел на себя маску Октавиана. Каково же было мое удивление, когда он протиснулся сквозь толпу ближе ко мне и я поняла – это и есть Октавиан.

Я кивнула ему, и он, работая локтями, стал проталкиваться еще энергичнее, пока не добрался до нас.

– Глазам не верю! – воскликнул Октавиан и поклонился. – Чтобы ее величество Клеопатра приняла участие в Сатурналиях? Это невозможно. Ты должна стать кем-нибудь другим. Возьми себе другое имя!

– Ну хорошо, – сказала я. – Я буду… Царицей Хатшепсут.

– Нет-нет, только не царицей. Царицы на Сатурналиях не могут быть царицами. Нужно стать кем-то совершенно отличным от себя настоящего.

– Тогда я буду Хармионой! – Я крепко сжала ее руку. – А она будет мною. И ты, Птолемей, выбери себе роль.

Он вздохнул:

– Я, пожалуй, стану Сократом.

Октавиан скорчил гримасу.

– О, только не Сократом! Ты ведь не хочешь принять ядовитый настой болиголова, не так ли?

– Ну, ладно. Тогда Платоном.

– Какие у тебя правильные желания, – сказал Октавиан. – А я хочу быть Ахиллом!

– Разве тебя обуревает гнев? – спросила я его.

Мне казалось странным, что уравновешенный и рассудительный Октавиан видит себя в роли яростного Ахилла.

– Нет. Но мне интересно, каково быть величайшим воином в мире.

– Почему ты здесь? – спросила я, поскольку при виде его не сразу поверила глазам. – Цезарь говорил, что ты отправишься с ним на войну.

– Я подхватил лихорадку, – ответил Октавиан с виноватым видом. – Я не мог отбыть вместе с Цезарем, но, конечно, присоединюсь к нему позднее, как только поправлюсь.

В подтверждение своих слов он хрипло закашлялся.

– Ты получал от него известия? – спросила я.

Мне очень не хотелось задавать этот вопрос, тем самым признавая, что я от Цезаря известий не имею.

– Да, – гордо сказал Октавиан. – Он благополучно добрался до Испании. Все хорошо.

Прошел месяц, а я знаю о нем лишь одно: что он прибыл на место. Между тем он наверняка уже вступил в бой с противником. Может быть, сейчас, когда мы стоим здесь в неведении, в Испании разворачивается кровопролитная битва.

– Благодарение богам! – воскликнула я, а потом спросила: – И каково положение дел? Что он выяснил?

Вокруг нас бурлила веселящаяся толпа. Многие шатались во хмелю, слышались невнятные восклицания.

Октавиан придвинулся поближе ко мне.

– Это неподходящее место для разговоров, – сказал он. – Я тебя почти не слышу.

Группа людей, стремившихся куда-то неудержимым потоком, столкнулась с ним, чуть не сбив с ног.

– Приходи посмотреть на нас сегодня! – крикнул один из них, ухватив Октавиана за руку. – И надень костюм!

– Да! Нам нужны зрители! И чтобы народу было побольше! – подхватила женщина с вплетенным в волосы плющом.

– Может быть, – кивнул Октавиан. – Спасибо за приглашение.

– Кто это? – спросил Птолемей.

– Актеры, – буркнул Октавиан. – Не обращай внимания.

– А что, сегодня дают представление? – спросил Птолемей. – Можно нам пойти? – Он повернулся ко мне: – Скучно все время валяться дома в постели!

– Я не думаю, что это тебе подойдет, – сказал Октавиан. – Китерис оскверняет все, к чему прикасается.

И как только эти слова слетели с его губ, я увидела выражение его лица и поняла – ему вспомнилась наша встреча в Регии и то, что я там видела.

– Китерис, – пробормотала я, стараясь сгладить неловкий момент. Я не имела ни малейшего желания ставить его в затруднительное положение. – Кажется, я ее встречала… Но где?

– Она была на Египетском празднике, устроенном тобой, – сказал Октавиан.

– Его устроил Цезарь, – уточнила я. – Но почему я должна ее помнить?

– Во-первых, потому что она красива. Во-вторых, потому что она скандальна. В-третьих, потому что она разыграла настоящее представление, вешаясь на Марка Антония, своего тогдашнего любовника.

– Тогдашнего?

– Да. В итоге битву за него выиграла Фульвия. Тот еще приз! Они поженились несколько недель тому назад. Предполагается, что теперь Антоний изменил свое поведение, но я подозреваю, что он и сейчас где-то в этой толпе, вырядившийся Гераклом. Люди никогда не меняются. – Он хмыкнул. – Да и Китерис, похоже, уже нашла утешение для разбитого сердца.

– Так мы пойдем или нет? – не унимался Птолемей.

– Давай сначала выясним, что они будут играть, – сказала я. – А пока поговорим об Испании.

Мне отчаянно хотелось услышать новости о положении дел на войне, узнать, с чем пришлось столкнуться Цезарю. Октавиан сдвинул брови.

– Похоже, что большая часть Южной Испании перешла на сторону врага. Насколько я понимаю, в распоряжении мятежников тринадцать легионов. Два из них состоят из ветеранов – бывших солдат Помпея. Эти отборные силы охраняют Кордову, а остальные распределились по сельской местности. У Цезаря всего восемь легионов, из них четыре ветеранских, и они лучше обучены, чем войска противника. Так что силы у них, можно считать, равные: численное превосходство одной стороны компенсируется качественным превосходством другой. Одно яркое пятно – у Цезаря есть восемь тысяч всадников, предоставленных Богудом, против шести тысяч неприятельской кавалерии.

Я почувствовала, как меня охватывает холод, как будто декабрьский мороз пробрался под мою одежду.

– Ничего себе, равные силы, – сказала я. – Думаю, Лабиен повторит тактику, примененную в Африке, и будет всячески затягивать войну, избегая решающего сражения. В конце концов, они имеют кров и припасы, тогда как Цезарю предстоит действовать в чистом поле.

В моем голосе звучала ненависть: Лабиена, как и любого предателя, я презирала всем сердцем. На мой взгляд, измена – самое гнусное из преступлений.

– Значит, Цезарю снова придется рискнуть и повторить свой африканский успех, навязав им битву, – отозвался Октавиан. – Полагаю, он прибегнет к хитрости.

Южная Испания. Ведь это тот самый край, где Цезарь служил наместником. Он сделал для них столько добра! Неужели в мире нет ни верности, ни простой благодарности?

– Клеопатра, сестрица, так пойдем мы все-таки на представление? – настойчиво ныл Птолемей.

Мы решили пойти, но я взяла с собой всех домочадцев, чтобы было видно: дело не в том, что сестра уступила уговорам любопытного мальчишки, а в том, что египтяне интересуются римской драмой. Но на самом деле я радовалась тому, что у Птолемея проснулось любопытство, поскольку тяжелобольные не интересуются пьесами. Как и скандальными актрисами.

Представление римлян о драме сильно отличается от нашего. Они не слишком склонны к эстетике, и тонкости греческих трагедий их не трогают – возможно, потому что они им непонятны. Травля зверей или гладиаторские бои для них предпочтительнее мучительных терзаний Эдипа.

Пьеса оказалась скабрезной. Наихудших непристойностей Птолемей, скорее всего, не понял, но смысл некоторых грязных шуток до него дошел, что стало заметно по румянцу на щеках.

Китерис и впрямь была красива. Я поняла, почему ее принимают – или почти принимают – в самых высоких кругах Рима. Красота, похоже, дарует своего рода власть, хотя мы и склонны отрицать это.

Когда мы покинули театр, с неба, кружась, падали пушистые белые хлопья; попадая на пламя факелов, они испарялись с легким шипением. Что-то холодное и белое покрывало камни мостовой.

– Снег, – поняла я. – Должно быть, это снег.

Мы стояли на открытом воздухе и просто глазели на то, что немыслимо увидеть в Египте. Холодные невесомые снежинки забивались в складки одежд и покусывали льдинками наши лица.

– Снег, – повторил за мной изумленный Птолемей. – Вот уж не думал, что когда-нибудь его увижу!

Снег лип к нашей обуви, таял и просачивался внутрь, замораживая тело. Когда носильщики доставили нас на носилках домой, я увидела тропку, протоптанную их ногами на белом покрывале.

Снег. В Испании будет много снега. А Цезарю и его людям придется провести морозную зиму в кожаных палатках.

Чтобы занять свое время, я старалась побольше узнать о Риме. Большую часть его я увидела собственными глазами: храмы, гробницы выдающихся людей, сады Лукулла, разбитые на склонах Эсквилина, и самое интересное для меня – храм Асклепия и устроенную при нем больницу. Греческий бог врачевания нашел для себя пристанище на острове посреди стремительного мутного Тибра.

Я так и не составила окончательного мнения о Риме. С одной стороны, он поражал величием и могуществом, с другой – испорченностью и продажностью. Но у меня было подспудное чувство, что именно это соединение качеств и определяет его успех, ибо более всего соответствует человеческой природе.

«Они сокрушат все колесами своих колесниц», – предостерегала меня кандаке. Теперь я познакомилась и с грохочущими колесницами, и со знаменитым римским прагматизмом (более всего проявлявшимся в черствости) – и поняла, что кандаке права. Они на это способны. Если только не облагородить их, привив элементы нашей культуры, древней и утонченной.

Октавиан, хоть и с опозданием, отправился в Испанию к Цезарю. Однажды январским утром он явился попрощаться со мной и спросил, не желаю ли я передать что-нибудь его дяде.

Я подумала, что он поступил очень любезно, но доверить ему личное письмо не могла.

– Ничего нового пока не произошло, – сообщил Октавиан. – Никаких сообщений о сражении не поступало.

Значит, Цезарю пришлось целый месяц торчать на промозглом поле.

– Я желаю тебе большого успеха, – сказала я.

Очевидно, мои пожелания мало что значили, потому что в дороге Октавиан столкнулся со всеми мыслимыми препонами, и его путешествие закончилось кораблекрушением. Правда, это его не остановило, и он все-таки добрался до Цезаря, хотя и намного позже решающего сражения.

Эта история нисколько не принизила его в глазах Цезаря. Напротив, упорство в преследовании цели, умение не отступать перед трудностями, а при необходимости вцепляться во что-то зубами смертельной хваткой мастифа произвели на него впечатление. Теперь-то я знаю, что именно цепкость и определила последующие удачи Октавиана. Интересно, что при таком упорстве он был чрезвычайно болезненным, и все важные сражения – и при Филиппах, и при Навлохе, и при Актии – заставали его недужным, лежащим в палатке. Если бы он не поехал в Испанию… дальнейшие события не произошли бы… И я…

Но тише, мое сердце. Все это прошло. Я говорю о прошлом, не о сегодняшнем дне.

Весна пришла в марте. Вдоль Тибра буйным цветом расцвели желтые полевые цветы, в нашем саду на деревьях распускались первые зеленые листочки. Как только потеплело, кашель у Птолемея прошел. К тому же брат основательно вырос.

Правда, об исходе дел в Испании по-прежнему не было вестей. Казалось кощунственным нежиться на теплом весеннем ветерке и прогуливаться в сумерках, когда будущее Рима висит на волоске. Прошли Луперкалии, празднество в честь Анны Перенны и Либералии, и только на двадцатый день апреля до Рима дошла весть, вызвавшая бурное ликование на улицах.

Цезарь победил. Семнадцатого марта ему удалось подтолкнуть силы мятежников к решающему сражению при Мунде.

Это был отчаянный бой, один из самых кровавых в богатой на кровопролитие римской истории. Когда сражение закончилось, тридцать тысяч сторонников Помпея полегли мертвыми на поле битвы, тогда как потери Цезаря составили лишь тысячу воинов. Лабиен и Гней Помпей погибли, но Секст, младший из братьев Помпеев, и на сей раз ускользнул.

Римляне в изумлении пересказывали друг другу историю сражения, и я слышала об этом по десять раз на каждом углу. Силы противников были почти равны. Темнело, и воины Цезаря начали падать духом и отступать. Но все изменил самоотверженный героизм самого Цезаря. Он силой проложил себе путь к уже дрогнувшим передним рядам, сорвал с себя шлем и со словами: «Вы хотите отдать командира в руки врагов?» – бросился в рукопашную. Пристыженные легионеры устремились за ним, и ход битвы переломился.

Мне вспомнились его слова о намерении положиться на себя и найти решение. Он нашел его в последний момент, поставив на кон свою жизнь.

Этот рассказ вызвал у меня страх, ибо в его отваге, как и в его везении, было что-то нечеловеческое.

Сразу же объявили, что двадцать первое апреля – следующий день после того, как известие о победе дошло до Рима – станет постоянным праздником с непременным состязанием колесниц в цирке. Сенат превзошел сам себя в стремлении воздать Цезарю почести: его сделали пожизненным императором и консулом на будущие десять лет. Все дни его предыдущих побед отныне должны отмечаться с ежегодными жертвоприношениями. Цезарю присвоили право постоянно носить лавровый венок и надевать наряд триумфатора на всех официальных мероприятиях. Его изваяние поместили в храме Квирина с надписью: «Непобедимому богу». На публичных играх его статую из слоновой кости будут носить на носилках, в сопровождении колесницы с атрибутами, наряду с изображениями других богов. Другую его статую постановили расположить рядом с изваяниями бывших царей Рима. Также приняли решение возвести храм во имя завоеванной Цезарем для Рима Свободы.

По его возвращении начнется обряд благодарения продолжительностью в пятьдесят дней.

Мне не терпелось увидеть его. Несмотря на прежнее намерение вернуться в Египет, как только откроется навигация, сообщения из Александрии позволили мне задержаться в Риме. Можно ли допустить, чтобы вся римская толпа увидела прибытие Цезаря и восславила его как победителя мира, а мы с Цезарионом не дождались его возвращения?

Но когда он вернется? Похоже, этого не знал никто. Цезарь задерживался в Испании, налаживал там управление и назначал чиновников. Октавиан присоединился к нему в его штаб-квартире, а Брут, Антоний и Децим устремились ему навстречу в ближнюю Галлию, через которую победителю предстояло проследовать.

Наконец я получила личное письмо Цезаря, посланное из Гиспалиса. Я вознаградила гонца (несомненно, слишком щедро) и дождалась его ухода, чтобы прочесть послание в одиночестве.

Дело закончено, я победил. Я знаю, что ты уже услышала об этом, но я поведаю тебе то, чего ты не слышала. Я часто сражался за победу, но в битве при Мунде я впервые сражался за жизнь.

Судьба пощадила меня. Я вернусь к тебе и в Рим, живой и невредимый.

Моя любовь к тебе и нашему сыну.

«Я сражался за жизнь».

Что я делала в тот день? И почему я не почувствовала этого? Не может быть, чтобы роковой день прошел для меня как самый обычный.

Я невольно смяла драгоценное письмо, сжав его слишком крепко.

Возвращение Цезаря сильно затянулось. Он не поспел к годовщине своего первого триумфа, когда римляне согласно сенатскому постановлению везли в процессии его статую вместе со статуей Победы и устроили в его честь игры. Он прибыл в город только после того, как начала спадать жара, но тут же на неделю удалился в свое личное поместье Лавик. Там он переписал завещание, но об этом стало известно гораздо позже. Ходили слухи о том, что Цезарь устроит триумф. Правда, казалось маловероятным, чтобы он решился на такое празднование, ибо на сей раз его врагами были его же соотечественники. Триумфами отмечались лишь победы над иноземцами.

А потом он явился в Рим, положив конец всем домыслам. Цезарь вернулся победителем, и теперь его руки были развязаны для проведения реформ. Период неопределенности закончился.

Он не посылал мне писем и не приглашал на чествования, проводившиеся в узком кругу. Но я знала, что он ждет встречи, как и я. Все в свое время.

Ночь, когда он пришел на виллу, была дождливой и прохладной. Да, дело снова шло к зиме. Услышав цокот копыт по гравию, я поначалу и не подумала, что это Цезарь. Я не ждала его в какой-то конкретный день – мне достаточно было знать, что он придет.

Я узнала его голос, услышала, как он отпускает слуг, а потом стремительно, преодолевая по две ступеньки за раз, взбегает по лестнице к моей двери. Я распахнула ее и увидела Цезаря. В тусклом свете он всматривался в мое лицо.

Казалось, прошла вечность; казалось, мы расстались лишь мгновение тому назад. Чувства мои были столь сильны, что я не нашла слов для выражения радости и просто уткнулась ему в плечо.

Он ласково коснулся сзади моей шеи и отклонил мою голову назад, чтобы заглянуть в лицо. На его губах играла легкая, едва заметная улыбка, какой мне никогда не доводилось видеть прежде. Потом Цезарь поцеловал меня крепко и нежно: этот поцелуй без слов говорил о том, сколь тяжела была разлука.

– Давай сойдем с порога, – выговорила я, поскольку мы так и стояли в дверях.

Я увлекла его в комнату, где постаралась присмотреться к нему получше.

Цезарь немного изменился. Он похудел, и его лицо обрело более резкие орлиные черты.

– Благодарение всем богам, – сказала я. – Фортуна не отвернулась от тебя.

– Нет, – ответил он, и я заметила, что голос его звучал мягче, чем прежде. – Все жертвоприношения и гадания перед битвой при Мунде предсказывали беду. Но я пренебрег ими. Я сказал, что все будет хорошо, потому что я так хочу.

Я содрогнулась.

– Неужели Фортуна осталась милостива к своему любимому сыну даже после такой дерзости?

– Может быть, дерзость ей по вкусу? – Он подошел ко мне и обнял меня. – А тебе?

– Дерзость – это часть тебя, – отозвалась я, – и я люблю все, что есть ты.

– Да, правда, – сказал он. – Этим ты отличаешься от всех остальных.

Снаружи хлестал дождь, ветки деревьев наклонялись и покачивались под ветром, а мы прижались друг к другу под покрывалом на моем ложе, как будто укрываясь от ненастья.

– Похоже на то, как бывало в палатках в Испании? – спросила я, лежа рядом с ним и прислушиваясь к холодному дождю.

– Ничего подобного. Здесь мы купаемся в роскоши: крыша не протекает, постель не сырая. – Он взял меня за руку. – Как говорится, кто не побывал в зимней кампании, тот жизни не видел.

– Тогда в следующий поход ты обязательно должен взять меня с собой, – шутливо предложила я, а когда он рассмеялся, добавила: – Но ты, конечно, не планируешь новых походов. У тебя не осталось врагов.

– Кроме парфян.

– Предоставь парфян самим себе. И они оставят тебя в покое.

– Когда-нибудь орлы разгромленных легионов Красса вернутся в Рим.

– Но почему их должен возвращать именно ты? – возразила я. – У тебя и в Риме полно нерешенных задач. Парфян оставь для Цезариона. В конце концов, если ты завоюешь весь мир, что останется ему? Следующему поколению тоже нужна возможность проявить себя.

– Я хочу заключить с тобой уговор, – сказал Цезарь своим тихим, насмешливо-серьезным голосом. – Я останусь в Риме на некоторое время, если останешься и ты.

Он помолчал и спросил:

– Согласна?

Еще одна пауза. Он попросил:

– Пожалуйста.

Да, зачем нам так скоро расставаться после долгой разлуки? Я протянула к нему руки, обняла и крепко прижалась к нему. Мне хотелось приковать его к себе железными обручами и собственным телом прикрыть от опасностей. Хватит завоевывать земли, покорять страны и расширять границы. Пришло время упрочить то, что уже достигнуто.

В ту ночь он удовлетворился границами моей маленькой комнаты и тем, что я могла предложить ему. А я предложила ему всю себя.

Вопреки тому, что я считала разумным, Цезарь вознамерился провести триумф в ознаменование своей победы. Он заявил, что война представляла собой «испанский мятеж» при содействии изменников-римлян. Я сказала, что это никого не введет в заблуждение, но он ответил, что ему все равно. Кое-кто счел, что обычное трезвое здравомыслие в те дни изменило Цезарю, что у него закружилась голова из-за невероятных удач и славы. Мне же кажется, причина в его усталости, подозрительном отношении знати к каждому его шагу и слишком большой спешке. Он поступил с сенатом и народом Рима как со своими противниками: для достижения полной победы как можно скорее навязывал решающую битву. Но политика и война – не одно и то же. Если на поле брани Цезарь не знал соперников, то на поприще интриг дело обстояло иначе. Разгром всех врагов и назначение диктатором дали ему неоспоримое право на изменение системы управления; такое же право в свое время получил Сулла. Римляне надеялись, что он собирается как-то «восстановить республику» – эти ханжеские слова были у всех на языке.

Однако суть заключалась в том, что драгоценная республика давно уже находилась при смерти. До сих пор я задаюсь вопросом, что можно было бы предпринять, чтобы «восстановить» ее – если не возвращаться назад, к тем временам, когда она себя оправдывала. Республика, по существу, являлась объединением небольшой группы людей, закрытым клубом – вроде «общества Имхотепа», созданного нами в детстве. Она обслуживала интересы немногочисленной римской знати, но совершенно игнорировала потребности других слоев общества. По мере расширения границ число недовольных увеличивалось, и пренебрегать ими уже было нельзя. Цезарь осознавал это и в соответствии с потребностями времени готовился к преобразованиям, направленным против ревнителей старого порядка. О том, чтобы вернуть бразды правления косной аристократической касте, не могло быть и речи, хотя именно это и понимали под «восстановлением республики».

Испанский триумф состоялся – вопреки моему мнению, а также мнению Цицерона, Брута, Кассия, Лепида, Децима и даже, по слухам, Бальба и Оппия.

Начался октябрь, но день выдался необычно теплый. Снова были выметены улицы, на зданиях и монументах развешаны гирлянды, установлены трибуны. Цезарь, как годом раньше, ехал впереди во славе, за ним торжественно следовал Октавиан. Правда, в разгар торжеств и ликования один из народных трибунов отказался встать со скамьи, когда мимо проезжала триумфальная колесница.

Я была шокирована реакцией Цезаря: вместо того чтобы устремить вперед безмятежный взгляд, он остановил своих коней, угрюмо воззрился на обидчика и хриплым голосом воскликнул:

– Эй, Понтий Аквила! Если ты так настроен, почему не откажешься от должности? Ты же трибун!

Аквила ответил ему изумленным взором. Однако не встал.

Триумфальная колесница возобновила свой путь, но инцидент остался в памяти.

Последовавший за этим пир, как говорили, не оправдал ожиданий Цезаря (или же людских ожиданий?), в связи с чем триумфатор распорядился задать второй несколько дней спустя.

Но еще больше он оскорбил общественное мнение тем, что позволил отпраздновать собственные триумфы двум весьма заурядным военачальникам – Педию и Фабию. Именно из-за их неспособности совладать с противником Цезарю и пришлось самому отправиться в Испанию.

В то же самое время он вдруг ушел с поста консула и назначил Фабия вместе со вторым человеком исправлять эту должность в течение трех месяцев, оставшихся до конца года.

– О чем ты вообще думаешь? – спросила я его однажды вечером, когда он, урвав редкий свободный момент, заглянул на виллу.

– Меня без конца обвиняют в том, что я тиран, – ответил он. – Разве тираны отказываются от высоких постов?

– А почему ты злишься? – спросила я. – Разве ты гневался на Гнея Помпея или Верцингеторикса? Гнев помешал бы тебе победить их.

– Ну вот, теперь и ты даешь мне советы. Вспомни, что весь твой военный опыт сводится к безысходному противостоянию между твоими силами и войском твоего брата, а опыт самостоятельного правления – к тому, что ты лишилась трона и вынуждена была бежать.

Он почти выплюнул эти слова, но я на провокацию не поддалась.

– Не спорю. Однако нужно принять во внимание, что тогда мне было двадцать лет. Я мало разбиралась и в вопросах правления, и в боевых действиях. Но тебе, самому опытному солдату в мире, стоит вести себя дальновиднее.

– Да, ты была невежественна, зато теперь всеведуща. Сколько тебе лет теперь?

– Двадцать четыре, ты прекрасно знаешь, – сказала я. – И мое преимущество в том, что я лишь сторонний наблюдатель, а со стороны заметно много того, чего сами участники схватки углядеть не могут. Я вижу перед собой человека, злобно рассыпающего удары во всех направлениях, будто на него нападала стая волков. Так ли это необходимо? Обязательно заканчивать каждую свою политическую декларацию словами: «Так будет, если, конечно, мне позволит Аквила»? Что за мелочность! Словно деревенские бабы у колодца злословят о соперницах. Это недостойно тебя.

Он покачал головой и опустился на стул.

– Пожалуй, тут ты права. Это и вправду мелко… Но они выводят меня из себя. – Он нахмурился.

Я рассмеялась.

– Выводят из себя? Тебя, который питался кореньями и спал на снегу, испытывая немыслимые трудности! Сколько миль в день ты преодолевал той зимой по пути в Испанию?

– Более пятидесяти, – ответил Цезарь, и на лице его появилась мальчишеская улыбка. – А чтобы не терять попусту ни минуты, на ходу сочинил поэму. Называется «Путешествие».

– Ну вот, а почитать мне не дал, – укорила его я. – Почему же ты позволяешь политическим карликам вывести тебя из равновесия? Это не удалось даже ополчившимся против тебя силам природы.

– Люди доводят до бешенства куда успешнее, чем холод, голод, жажда или жара.

Я опустилась рядом с ним на колени – да, опустилась на колени! – и заглянула ему прямо в глаза.

– Ты зашел слишком далеко и сделал слишком много, чтобы потерпеть неудачу из-за обычной человеческой слабости. Избавься от этой слабости! Не дай ей взять над тобой верх! Или ты победишь ее, или она одолеет тебя и сведет на нет все твои достижения.

Прислушается ли он ко мне?..

– Но разве я не человек? – воскликнул Цезарь, и голос его был исполнен страдания. – Как могу я приказать себе стать камнем? Все происходящие буквально рвет меня на части, раздирает сердце и душу!

– Залечи раны и успокойся, – сказала я. – Да, твой дух ранен, и его нужно исцелить, как любой порез на теле. Если ты этого не сделаешь, он загноится, и зараза начнет распространяться. Пока не поздно.

Не знаю, прислушался ли Цезарь к моему совету, но на несколько дней он исчез. Толки и пересуды в городе не стихали. Для мирного города, которому не угрожали враги, Рим был на удивление беспокойным и возбужденным.

Я удивилась, когда ближе к концу месяца на вилле объявился Октавиан. Я встретила его в примыкавшей к атриуму комнате с темно-красными стенами, расписанными мифологическими сценами – чтобы компенсировать наличие лишь одного окна.

Он выглядел старше и выше ростом. (Не заказал ли он себе новые сандалии?) По-прежнему красивый, он уже не казался таким изнеженным. Его тело стало гораздо крепче, и это не могла скрыть даже тога. Испанская кампания сделала его мужчиной, хотя он и не принимал участия в настоящих боевых действиях. Хватило и того, что он добрался до театра военных действий.

– Ты очень возмужал, – сказала я. – Должно быть, поездка пошла тебе на пользу.

Как ни странно, появление молодого человека пробудило во мне теплые чувства. В конце концов, его верность Цезарю не подвергалась сомнению, а это дорогого стоило.

– Я пришел, чтобы попрощаться с тобой, – сообщил он. – Мой дядя договорился о том, чтобы мы с Агриппой отправились через Адриатику в Аполлонию для совершенствования в риторике и военном деле.

– Уверена, что Цезарю трудно с тобой расстаться, – ответила я, не кривя душой.

– Мы присоединимся к нему в его следующем походе, когда от нас будет больше пользы, – сказал Октавиан.

В следующей кампании? Предстоит еще одна кампания?

– В Парфии? – спросила я тихо.

Конечно, в Парфии, не иначе.

– Да. Мы уже на полпути туда. Он пошлет за нами, когда переправится.

Когда переправится… Когда же?

– Значит, следующей весной? – уточнила я с понимающим видом.

– Думаю, да, – кивнул Октавиан.

– Желаю тебе и Агриппе благополучного путешествия, – сказала я. – Больше никаких кораблекрушений. Пусть твое обучение будет приятным и полезным.

Я смотрела на его утонченное лицо с четкими чертами, широко расставленные глаза, светлые взъерошенные волосы и думала об одном: все родственники Цезаря очень привлекательны.

– Я рада знакомству с тобой, – добавила я.

– А я рад знакомству с тобой, – отозвался он с доброжелательной улыбкой.

И это, клянусь, была моя последняя встреча с ним. Последние слова, которыми мы обменялись лицом к лицу. Как боги любят насмехаться над нами! Время от времени я пропускаю ту встречу через сито памяти, как будто в моей голове могут всплыть какие-то иные знаменательные слова. Нет – ничего, кроме сердечного прощания двух человек, любящих Цезаря и готовых умереть за него.