Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

Раздавленные ногами гостей лепестки, усыпавшие пол, источали аромат роз. Я глубоко вздохнула, пытаясь на краткий миг вообразить, что нахожусь не здесь, а в дивном саду. Но этому мешали гомон, жар множества тел и бряцанье арфистов.

– Корона, всемилостивейшая царица, – молвил один из слуг.

Он приблизился ко мне, держа в руках искусно сплетенный венок из листьев ивы, ягод паслена и маков. Я позволила возложить венок мне на голову, хотя подбор растений ассоциировался с загробным миром.

– Привет, сердце мое! – воскликнул при виде меня Антоний. Он протянул мне кубок, до краев наполненный розовым вином. – Испей, испей из Леты и забудь обо всем.

Едва ли это возможно. Увы, никакому вину такое не под силу.

– Кто бы мог подумать, что их придет так много, – промолвил он, обводя взглядом оживленную многоцветную толпу.

– Так много кого? – уточнила я. – Склонных к веселью александрийцев?

– Увидишь, – ответил он с загадочным видом.

Пока я увидела стоявшие лишь на подставках чаши, полные золотых монет, в которые некоторые из присутствующих походя запускали руки. А также предметы на столе: бюст Октавиана, театральные маски, золотые сосуды и блюда.

– Когда мы будем обедать? – спросила я, поскольку ни обеденных столов, ни лож как раз не увидела.

Он пожал плечами.

– Не берусь сказать. Когда захочется.

– Но еда…

– О, это не проблема, – беззаботно сказала он. – Еду подадут в любой момент, она всегда ждет. У меня на кухнях поджаривают на разных вертелах с разной скоростью сразу дюжину быков, так что один из них точно будет готов, когда мы пожелаем перекусить.

Я была потрясена: какая расточительность! Он сошел с ума?

– А для кого их беречь? – промолвил он, откликаясь на мои мысли. – Лучше поприветствовать Октавиана пустыми пастбищами и оголенными кухнями. – Он отпил еще немного. – Давай сами разденемся донага, прежде чем это сделает смерть!

Антоний всегда любил театральные эффекты. Может быть, и сейчас он затеял представление? Или прикидывается, будто устроил представление, маскируя свои истинные намерения?

– А, вот и наш истинный хозяин, – возгласил Антоний, приветствуя человека, одетого Гадесом, владыкой подземного мира. Его черный плащ волочился по земле, а изогнутые зубья венца имитировали языки пламени.

Гадес молча поклонился. За прорезями его маски я увидела темные глаза.

– Готов ли ты принять столь многолюдную компанию? – спросил Антоний. – Они здесь, чтобы пройти посвящение.

Гадес медленно повернул голову.

– Компания может оказаться не так велика, как ты полагаешь, – произнес он гулким, раскатистым голосом, наводившим на мысль о пещерах и колодцах. – Не стоит разочаровываться, если не все дерзнут ступить за порог ночи. – Он издал негромкий неприятный смешок. – В конце концов, сейчас разгар лета. Но, несомненно, найдется достаточно и таких, кто оценит предлагаемое мною путешествие.

Он пружинисто поклонился, отступил и исчез, растворившись в толпе.

– Кто это? – спросила я.

Он был слишком реалистичен:

– Чудесный, правда? Известный здешний актер, играет в греческих комедиях.

– В комедиях?

Сегодня он выступал в ином жанре.

Антоний провел меня мимо группы мужчин и женщин, окружавших гостя, разглагольствовавшего о смысле жизни.

– Молодой еще, совсем молодой, – сказал Антоний. – Все молодые философы склонны рассуждать на эту тему.

Позади меня раздавалось монотонное жужжание:

– Есть некто или же нет, сам и иные, в отношении к самому себе и между собой, все они, сущие и не сущие, появляются для бытия и для небытия…

– Платон, – промолвила я не столько для Антония, сколько для самой себя.

Его брови выгнулись дугой.

– Моя маленькая александрийка, – любовно произнес он. – Может быть, ты тоже хочешь пофилософствовать о смысле жизни?

– Ну уж нет, – заявила я. – То, чему научила меня жизнь, вряд ли пойдет на пользу другим.

Точно так же можно было сказать, что общие правила мало подходят для меня.

Некоторое время мы разгуливали по залу, приветствуя гостей и прислушиваясь к разговорам. Примечательно, что никто не упоминал Октавиана и не заводил речи о политической ситуации: главными темами были мода, кулинария, развлечения и атлетические состязания. Наконец Антоний выступил вперед и хлопнул в ладоши, призывая к вниманию.

– Мои дорогие друзья, давайте вспомним ту первую зиму, когда я прибыл в Александрию. Ах, какое было время! Одна рыбная ловля чего стоила! А посещение Канопа? Вспомните пиры, скачки. С той поры минуло уже десять лет, во что трудно поверить. Нынче новые времена, и пора нам вместе окунуться в новые приключения. Но сначала я хочу выставить на торги кое-какие реликвии прежних дней. Обращаю ваше внимание, что вы можете – если вам будет угодно – использовать то золото, что насыпано в эти чаши.

Он взмахнул рукой в направлении предметов, уже привлекших мое внимание, и слуга поднял первый из них.

– На торги выставляются маски: комическая и, в пару ей, трагическая. В ближайшем будущем они могут оказаться очень кстати… На торги выставляется бюст Гая Октавиана, недавно удостоенный похвалы Марка Тития. Это поможет вам узнавать нового Цезаря в лицо… А вот еще уникальный образец своего рода – массивный золотой ночной горшок. Молва о нем дошла до самого Рима. Может использоваться и для других надобностей… например, под цветы.

Я этого предмета никогда раньше не видела. Должно быть, Антоний заказал его специально для своего аукциона.

Он успешно распродал все вещи и объявил:

– А сейчас на торг выставляется прощание с моей прошлой жизнью.

Он подал знак арфистам, и те взялись за инструменты.

– Слушайте! – призвал Антоний, когда рядом с ними появилась стройная певица. – Внемлите словам.

Негромкий мелодичный голос привлек внимание гостей, заставив их умолкнуть.

 
Пока остаешься на жизни стезе, велениям сердца внимай,
В тончайших шелках появляйся везде и миром себя умащай.
 

Пение сопровождалось изящными движениями рук, взмахами широких полупрозрачных рукавов.

 
Во всем, не как прежде, себе потакай и сердце избавь от тоски.
Веленьям его повинуйся, но знай, но помни, что дни коротки.
 

В зале воцарилось всеобщее молчание, на фоне которого голос певицы вдруг зазвучал очень громко.

 
В веселии дни надлежит проживать! Сокровищ земных не копи.
С собою в могилу не сможешь их взять, назад же пути не найти.
 

Эти слова… Что-то похожее я слышала в Риме много лет назад.

– Спасибо, – молвил Антоний, поворачиваясь к гостям. – Друзья мои, давным-давно мы создали общество под названием Amimetobioi, «неподражаемые». Ныне я призываю вас создать новое, более соответствующее духу времени содружество. Имя ему будет Synapothanoumenoi – «чающие совместной смерти». Да. Призываю всех в знак скрепления договора взяться за руки и под звуки арф обойти этот зал в танце. То будет танец смерти. И поведет нас сам Гадес!

Актер появился рядом с Антонием и распростер затянутые в перчатки руки. Он не произнес ни слова.

В первые мгновения ошеломленные гости растерянно таращились на него, но потом, к моему удивлению, первый человек выступил вперед и взял меня за руку. За ним последовал другой, третий, и в конце концов если не все, то многие из присутствующих образовали цепочку, растянувшуюся вдоль стен.

– Пора!

Антоний подал сигнал арфистам, зазвучала нежная музыка, и линия танцующих, перекрещивая ноги и качая головами, двинулась вокруг зала. Цветочные венки на их головах покачивались в такт движению. Все оставались серьезными, словно участники погребальной процессии.

Затем одна из женщин сняла браслеты и, подняв их над головой, стала выстукивать ритм, добавив танцу живости. Многие последовали ее примеру, превратив свои украшения в трещотки, цимбалы или колокольчики. Шаги убыстрялись, наши ноги выбивали ритм на мраморном полу. Торжественное шествие превращалось в буйную пляску, жизнь брала верх над трауром.

– Вина! Вина! – произнес один из танцующих, протянув руку, чтобы слуга подал ему чашу.

– Еще! Еще! – Его призыв был подхвачен и теперь несся со всех сторон.

Цепочка распалась, запыхавшиеся люди принялись утолять жажду.

– А теперь – угощение! – возгласил Антоний, и по его слову команда слуг устремилась в зал, внося столы и ложа. С отрепетированной ловкостью, практически в одно мгновение, они превратили зал для торгов в трапезную. Люди с веселыми восклицаниями устраивались за столами. Прежде чем подали еду, Антоний заговорил снова.

– Празднуйте и веселитесь! Сегодня все лучшее, что есть в Александрии, послужит вашему удовольствию: яства, напитки, музыка.

Он выдержал паузу, потом продолжил:

– Давайте же будет собираться вместе и веселиться, пока это возможно. И не надо печалиться о грядущем. Вспомните эпитафию на гробнице Эпикура: «Меня не было, я был, меня нет, мне все равно». Собственно говоря, это итог пути души в вечность.

Когда Антоний занял место рядом со мной, я склонилась к нему и шепнула:

– Это слишком цинично.

– А разве ты думаешь иначе? – спросил он, энергично разжевывая фигу.

– Да, – ответила я. – Приведенное тобой высказывание постыдно. Так можно сказать не о человеке, а о диком звере.

– Я завидую зверям.

– Нет, не верю. У них нет воспоминаний.

Я подозвала одного из слуг и приказала найти и принести мне агатовую чашу. Когда приказание было выполнено, я повертела ее в руках и сказала:

– Я не готова выставить эту вещь на торги: она принадлежала моему отцу. Однако пить из нее сегодня мне представляется уместным.

Да, мой отец не терял мужества перед лицом множества бед.

– Господин, как тебе нравятся такие слова? – спросил юноша, сидевший по другую сторону от Антония. – «Почему ты не готов спокойно покинуть пир жизни, на котором ты всего лишь гость, и открыть объятия отдохновению, в коем у тебя не будет забот?»

– Да, да, мой мальчик, прекрасно! – Антоний похлопал его по плечу.

Он явно наслаждался этой игрой – и с чего мне вдруг понадобилось ее испортить? В любом случае, это лучше отшельничества. Но в том, что это игра, я не сомневалась, ибо Антоний никак не обнаруживал своего истинного духовного состояния. В сущности, он был актером до мозга костей, всегда скрывавшим свою истинную суть под личиной. Хоть сегодня он и продал с торгов и трагическую, и комическую маски, для себя он наверняка оставил в запасе еще что-то.

Застольная беседа, судя по долетавшим до меня обрывкам фраз, приобрела философский уклон: гости обильно уснащали свою речь цитатами. Как это хитроумно, как по-александрийски!

Я потягивала вино из агатовой чаши, почти не принимая участия в разговоре. Редкостные дары садов, моря и полей остались на моей тарелке нетронутыми.

Зато Гадес ел с аппетитом. Для тени он был весьма плотным.

Поздно ночью, готовясь ко сну, я сложила мои украшения около множества флакончиков с благовониями, чтобы Ирас убрала все это поутру, потом сняла увядшую цветочную корону и лишь после этого обратилась к Антонию.

– Ты превзошел самого себя. Должна признаться, ничего подобного я не ожидала.

«Слишком уж причудливо получилось», – добавила я мысленно.

Хотелось верить, что люди не сочли его безумцем. Впрочем, большинство с удовольствием к нему присоединилось. Может, они все безумны? Говорят, в последние дни перед концом людям присущи странные формы группового помешательства.

Моя жизнь завершалась, а вместе с ней и жизнь Антония, и я принимала это как данность. Однако то был политический факт, а никак не философский. Я не собиралась восхвалять политическую необходимость, окружая ее флером бессмысленной чепухи. И у меня вовсе не было природного тяготения к смерти: конечно, я предпочла бы жить, но не в ущерб чести – и моей, и страны. Но смерть, как и жизнь, может и должна послужить нашим целям.

– О чем ты думаешь? – тихо спросил Антоний. Он уже улегся, положив руки под голову. – Я хочу знать твои мысли.

«Да о том, – подумалось мне, когда я смотрела сверху на его лицо, – что смерть я не люблю, а тебя – да».

Он выглядел на удивление счастливым, словно преодолел этой ночью некий барьер.

– О чем думала… Да вот, пыталась припомнить одно древнее египетское стихотворение. Услышала сегодня столько цитат, что неловко от своего невежества.

Стихи эти пришли на память как раз потому, что взгляд мой был устремлен сверху вниз. Я присела на кровати.

– Так, как там было… «Так светел мир, но где мой путь?» – взывает голос голубка…

Он воззрился на меня с интересом. Я напряглась, пытаясь восстановить в памяти слова, когда-то затверженные наизусть.

– Дальше вот что… – Я взяла его руку и сжала.

 
С тобою я не разлучусь, в моей руке твоя рука,
С тобою радостно идти, в прекрасный мир, в любую даль,
Ты для меня прекрасней всех, с тобой неведома печаль…
 

Это была правда.

Я наклонилась и поцеловала его.

– Это не то настроение, что царило вчера вечером, – заметил он.

– Совсем не то, – признала я. – А для того мы с тобой еще слишком живы.

Он вздохнул.

– Да, боюсь, ты разгонишь вчерашний настрой. Эти стихи… ты и вправду так относишься ко мне?

– Да, – ответила я. – С самого начала и до сего мгновения.

– Мгновений, – уточнил он. – Интересно, сколько еще нам осталось?

– Мог бы и закончить философствовать, – фыркнула я. – Это утомительно. К тому же твои гости давно разошлись.

Он заключил меня в объятия, повалил на кровать и, поддразнивая, проговорил:

– Вижу, ты весьма привержена земным радостям.

– Знаешь, – сказала я ему, пока мы не предались «земным радостям», – мне прекрасно известно, что название для своего нового сообщества ты позаимствовал из одной невразумительной греческой комедии. Ничего оригинального. Постыдился бы!

Он тяжело вздохнул.

– Да, с александрийцами всегда надо быть наготове: того и гляди, опозоришься. Надеюсь, больше никто не догадался.

– Я бы на твоем месте на это не рассчитывала. Среди гостей тоже были александрийцы…

Когда я пробудилась с первыми лучами рассвета, в спальне царила удивительная тишина. Занавеси не колыхались на ветру, моя обезьянка Касу – увы, уже немолодая – мирно посапывала в своей корзине под столом. Антоний спал глубоким сном, лежа на спине, и его грудь беззвучно поднималась и опадала под льняным покрывалом. Он вздохнул и повернулся на бок. В утреннем сумраке я разглядела, что его глаза под опущенными веками движутся: так бывает, когда человеку снится, что он бежит. Глаза у него были темные, с исключительно густыми и длинными ресницами. Я в шутку назвала их «верблюжьими», потому что у верблюдов именно такие длинные и мохнатые ресницы, предохраняющие глаза от песка и пыли пустынь.

Я твердила, что право на такие ресницы имеют только верблюды и стреляющие глазками девушки, но никак не римские полководцы; на самом деле за моими насмешками таилась самая настоящая зависть. Я была рада, что мои двойняшки унаследовали это от него.

Сознание мое уже полностью очистилось от остатков сна, но вставать не хотелось. Лучше полежу, притворяясь спящей: иногда в такое время, когда я еще не далеко удалилась от мира сновидений, мне очень хорошо думалось. Тепло спящего рядом Антония внушало чувство надежности и безопасности.

Увы, обманчивое.

Октавиан приближался. А что, если мне встретиться с ним? Встреча лицом к лицу может дать куда больше, чем обмен формальными посланиями. Моя сила заключалась как раз в умении очаровывать людей при личном общении, и я почти всегда добивалась своего. Только бы мне увидеться с ним, взглянуть ему в глаза…

При этой мысли я невольно поежилась. Его глаза… как там о них писал Олимпий? «Ясные, серовато-голубые, полностью лишенные чувств». Да уж, я запомнила эти глаза. Не то чтобы мне хотелось в них заглянуть, но если бы удалось…

Антоний заворочался, просыпаясь. Он, конечно, не захотел бы этой встречи, воспротивился бы ей. Но я давно решила сделать все, что потребуется. Нет такой черты, которую я не смогу преступить – в отличие от благородного гордого Антония. В этом мы с Октавианом похожи. Много лет назад я сказала: «Пусть победит лучший». Состязание еще не закончено. Встреча с ним один на один может сработать в мою пользу.

Антоний обнял меня. Знай он, о чем я думаю, он бы отпрянул, но сейчас он нежно прижался ко мне.

Старая обезьянка проковыляла по полу к кровати и неуклюже запрыгнула на нашу постель.

Антилл стоял перед нами. С тех пор как юноша получил право носить тогу, он как будто стал выше ростом. Сейчас белизна его одеяния была чиста, как мрамор маяка.

– Тебе надлежит уважительно приветствовать своего родича, – наставлял его Антоний. – В конце концов, ты вырос в доме его сестры и знал его всю жизнь. Ты даже был помолвлен с его дочерью.

– Я никогда не знал его хорошо, – возразил юноша.

– Ну, хорошо Октавиана не знает никто. Возможно, даже его родная дочь, – усмехнулся Антоний. – Это не имеет значения. Я направляю тебя к нему в качестве моего посланника. Ты должен приветствовать его и вручить в дар это золото. А заодно письмо, в котором я напоминаю о годах нашей дружбы, о совместном правлении, об узах родства. Я прошу его дать мне возможность покинуть государственные посты и поселиться в Афинах на правах частного лица. В конце концов, с Лепидом все так и закончилось. Если он откажется, передашь ему вот это личное письмо.

– А разумно ли отправлять его в Птолемеи? – спросила я.

Мне идея с отправкой Антилла прямиком во вражеский лагерь не нравилась. Неужто Антоний не боялся, что Октавиан может задержать юношу и сделать его заложником? Затея казалась опрометчивой.

– Он справится, – ответил Антоний. – Туда от моря всего-то три сотни миль.

– Не напоминай мне о том, как близко подобрался Октавиан! – К счастью, чтобы попасть к нам, ему пришлось бы двигаться не морем, а более длинным и трудным путем через Синай. – Но я не то имела в виду. Разумно ли отдавать сына в его руки?

– Я должен направить к нему посланника самого высокого ранга, а кто выше моего старшего сына и наследника? Никому другому Октавиан ответа не даст.

– Он может ответить так, что тебе совсем не понравится, – предупредила я. – Ты очень рискуешь.

Антоний вздохнул.

– Будем надеяться на лучшее… Антилл, никто не должен знать о содержании второго письма, кроме самого Октавиана. Позаботься об этом.

– А что там? – спросила я с неожиданной подозрительностью.

– Сказано же, этого не должен знать никто, кроме Октавиана, – твердо заявил Антоний. – Даже ты.

Он положил руки на плечи сына.

– Я целиком полагаюсь на тебя. И буду ждать твоего возвращения с ответом.

Мальчик – уже молодой человек – расправил плечи, гордясь оказанным доверием.

– Да, отец. Твое поручение – честь для меня.

Пока мы ждали вестей, Антоний с его обществом «смертников» устраивали пир за пиром, переходя из одного городского особняка в другой. Каждый старался превзойти своего предшественника в безумной расточительности, стремясь с наибольшим блеском растратить свое земное достояние – словно сжигали его на погребальном костре. Я находила это занятие скучным. Почему никто никогда не написал о том, что бессмысленные попойки и экстравагантные увеселения оставляют такой же простор для раздумий, что и полное уединение? Человек одинок даже среди толпы.

Мардиан привел к нам двоих мускулистых мужчин.

– Вот те, кого вы искали, – сказал он им, нам же заявил: – Это ваши защитники.

Я этих защитников никогда в глаза не видела.

– Кто вы такие, добрые люди? – пришлось спросить.

– Мы гладиаторы из вифинской школы, нас готовили сразиться на играх в честь твоей победы. Если будет на то воля богов, рано или поздно эти игры состоятся. Мы не переметнулись на сторону врага.

Мужчина, говоривший за обоих, отличался могучей статью и был выбрит наголо. Я задумалась о том, какое оружие он предпочитает. Фракийское? Самнитское? Мне казалось, сеть ему бы не подошла: для нее нужны более длинные руки.

– Но по пути к тебе нас остановил царь Ирод. Большая часть нашего отряда осталась там, а мы сбежали, чтобы предстать перед тобой.

Его спутником был длинноногий темнокожий нубиец. Хороших гладиаторов собирали со всего мира.

– Значит, ускользнули только вы двое? – уточнил Антоний.

– Боюсь, что так, господин.

– Ты и твои товарищи сохранили мне верность, когда все подвластные цари презрели клятвы и обеты, – промолвил Антоний, и мне показалось, что его голос слегка дрожал. – Я вам глубоко благодарен. Вы герои среди героев.

Он повернулся к Мардиану.

– Награди их золотом по заслугам и посели во дворце.

– Вам придется немного переучиться, – сказала я. – У нас игры проводятся на греческий манер, без кровопролития. Но я думаю, вы приспособитесь.

Оба поклонились в ответ характерным движением, как привыкли кланяться публике.

Почти сразу же по их прибытии вернулся Антилл. Уже одно то, что Октавиан не «задержал» его, как Ирод гладиаторов, стало для нас облегчением. Однако ответ Антония разочаровал.

После обеда, когда мы втроем уединились, Антилл отчитался о поездке.

– Принял он меня со всей подобающей учтивостью, – поведал юноша, – однако так, будто мы совершенно посторонние люди. Ничем не показал, что мы давно знакомы.

– Вы беседовали наедине? – осведомился Антоний.

– Да, в старом финикийском дворце, который он приспособил под резиденцию, – ответил Антилл. – Дворец стоит так близко к морю, что при волнении брызги летят прямо в окна. Что не позволяет беседовать тихо, я уж не говорю – шепотом. Но мы остались наедине, не считая, конечно, телохранителей. Он сидел небрежно, нога на ногу. Предложил мне стул и завел разговор.

– Ну, и о чем разговор? – настаивал Антоний.

– Да ни о чем. Нечего вспомнить. При этом он все время смотрел на меня, но исподтишка, притворяясь, будто вовсе не смотрит.

– Да, – припомнила я, – это его обычная манера.

– Подарки он осмотрел очень тщательно, обод у золотого блюда прощупал. А потом сказал, что не может согласиться с тем, чтобы ты поселился как частное лицо в Афинах, потому что поклялся обезопасить от тебя этот город.

Антоний нервно ерзал, что было совсем ему не свойственно.

– Ты отдал второе письмо? – спросил он, не выдержав.

– Да.

Юноша порылся в дорожной суме и вытащил тот самый свиток. Первоначальная печать была сломана, но появилась новая.

– Вот. Он прочел и написал ответ прямо на нем, очень быстро. По-моему, всего пару слов. Сказал, что это для тебя лично.

– Ну, и что там? – спросил Антоний, взяв письмо.

– Не знаю. Правда, не знаю. Он не сказал.

– Вот как?

Антоний вертел письмо в руках. Мы смотрели на него.

Наконец он медленно сломал печать, развернул свиток. Взгляд его пробежал вниз, к концу теста. Что бы ни было там написано, лицо его на миг застыло.

– О! – вырвалось у него.

Потом Антоний скатал свиток и засунул за пояс.

– Ну, может быть, в другой раз нам повезет больше, – пробормотал он с неуверенной улыбкой. – Я горжусь тобой, сын, ты прекрасно справился с нелегким поручением.

Он поднял чашу и предложил выпить за Антилла.

Вечер прошел за беседой под доброе фалернское. Я следила за тем, чтобы чаша Антония была постоянно наполнена, и надеялась, что он основательно напьется. Но, к моему огорчению, он проявлял редкостную сдержанность, а под конец вечера объявил, что хочет сегодня спать у себя.

– У меня голова болит, так что лучше мне пойти туда. Там тише, подальше от обычного дворцового шума.

Антоний кликнул Эроса и неспешно удалился.

Я подождала, пока пройдет достаточно времени, и украдкой направилась к его покоям. Удивленный Эрос дал мне проскользнуть мимо него в спальню. Вообще-то я рассчитывала, что Антоний спит – все-таки выпил он немало, – но как бы не так. В спальне горели лампы, он сидел и читал. Увидев меня, удивился.

– Что-то не спится мне сегодня одной, – промолвила я извиняющимся тоном. – Лучше я останусь у тебя: прилягу на этой кушетке, твою больную голову тревожить не стану.

– О, – сказал он со своей неизменной ласковой улыбкой, – моя голова не так уж и болит. Я не стану ссылать тебя на кушетку.

Последовал обмен любезностями и всякого рода экивоками, после чего мы улеглись в кровать вместе (хотя, чтобы незаметно сделать задуманное дело, кушетка подошла бы мне больше). Он потушил все лампы, но, к счастью, стояло полнолуние, и света в помещении было достаточно. Вскоре по равномерному дыханию я поняла, что он уснул.

Тихо, со всей возможной осторожностью, я слезла с кровати и пробралась к его одежде. Письмо, как и ремень, лежало под наброшенной сверху туникой: я запустила руку под нее и стала нашаривать кожаный футляр. Это получилось без труда. Так же осторожно я подобралась к окну и развернула свиток, чтобы луна светила прямо на него.

Неожиданно Антоний повернулся, и я замерла. А вдруг он заснул недостаточно крепко и заметит, что я делаю? Казалось, он пробуждается, и я не осмеливалась шелохнуться. Но нет: он всхрапнул, погружаясь в еще более глубокий сон. Прождав для верности еще несколько минут, я снова подняла письмо к свету и прочла:

Мой дорогой брат, обращаюсь к тебе, как это принято между братьями. Сим уведомляю: я готов сделать то, что дозволяет мне честь. Смерть, верная моя подруга, скрепит наши взаимные обязательства, если ты гарантируешь жизнь царице. Я с радостью обменяю свою жизнь на ее. Я готов поверить, что, дав единожды слово, ты его сдержишь. Пусть она живет, прошу тебя. Умоляю тебя.

Заручившись твоим словом, я тут же выполню свое обещание. Я приветствую тебя в смерти и с радостью предлагаю тебе свою смерть.

Марк Антоний, император.

А ниже, сразу под подписью и личной печатью Антония, небрежным почерком было набросано несколько слов:

Делай, что хочешь. Ее не спасет ничто. Император Г. Цезарь Divi Filius.

Меня всю, вплоть до носа и кончиков пальцев, пробрало холодом. Антоний сделал это предложение, не поставив меня в известность. А Октавиан, который требовал у меня жизнь Антония, отказался, когда Антоний предложил ее сам. Он не знает, чего хочет. Разве что доказать, что меня можно заставить предать Антония? Он чудовище!

Дрожа, я свернула письмо, положила его на место и сама вернулась в постель, к Антонию. Мне очень хотелось разбудить его и обнять так крепко, как я никогда еще его не обнимала.

Но я решила, что лучше дать ему поспать.