Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

сообщить о нарушении

Текущая страница: 284 (всего у книги 346 страниц)

Наконец мы заснули. Свет солнца пробился в окно. Мы не позаботились его занавесить: ночью не думалось о том, что наступит утро.

Парис приподнялся на локте.

– Идиотское солнце, нет ему покоя! Как оно смеет врываться к нам?

Он подошел к окну и задернул шторы, но они были недостаточно плотны, чтобы защитить нас от непрошеного гостя.

– Никогда раньше я не защищался от солнца. Я всегда вставал вместе с ним.

Солнечный луч ласкал его тело, и в утреннем свете его фигура казалась божественной.

– Солнце дарит мне дневного Париса. Разве я могу сердиться на солнце?

Каждый час, каждая минута принадлежали нам. У нас не было врагов. Все они сложили дары к нашим ногам.

XXXIII

Но никуда не денешься, пришлось покинуть наш Остров блаженства, комнату Париса. За ее стенами нас ждала Троя. Об этом напомнил слуга, который передал, что царь и царица велят прийти.

И вот я стояла перед ними в их личном покое, стараясь отогнать мысли о прошедшей ночи. Приам выглядел усталым. Он крепко сжимал руками подлокотники трона, словно боялся упасть. Гекуба, сидевшая рядом с ним, вид имела непроницаемый.

– Церемония была проведена как полагается, с соблюдением всех правил, – заговорил наконец Приам. – И люди охотно приняли участие в праздновании.

– Насколько мы можем судить, – промолвила Гекуба, ее голос звучал спокойно и размеренно.

– Но мы должны знать, что нас ждет. Я проявил решительность вчера вечером. Но у богов свой взгляд на все. И кроме того, греки. Что сделают они, когда узнают, что я солгал им?

– Отец, не надо волноваться. Говорю тебе, ничего не произойдет – как всегда в подобных случаях. Люди поговорят-поговорят и забудут. Единственный человек, который действительно пострадал, – это Менелай. Но у него нет армии.

Я была поражена. Мне не доводилось слышать, чтобы Парис рассуждал так здраво и логично. И ведь он прав: у Менелая нет армии. Парис ошибался в одном: больше всех пострадала Гермиона. Моя Гермиона. Я почувствовала острую боль.

– Я хочу знать, что нас ждет. Я посылаю Калхаса, моего прорицателя, к Дельфийскому оракулу.

– Отец, зачем?

– Затем, что мы должны знать, какие беды вы навлекли на нас! – сказала Гекуба. – Разве можно не узнать цену, которую нам предстоит заплатить?

– А как насчет сивиллы? Неужели поблизости нет ни одной? – спросил Парис.

– О! Сивиллы не так надежны.

А Клитемнестра говорила обратное.

– Я рада слышать это, – призналась я. – Одна сивилла предрекла, что из-за меня прольется много крови греческих мужей.

Приам вздрогнул.

– Что? Что она предрекла?

– Я была совсем маленькой девочкой. Но до сих пор помню, как она сжала руками мою голову и прокаркала свои ужасные пророчества. Она сказала…

Всю жизнь я пыталась стереть эти слова из своей памяти. Теперь я пыталась их восстановить.

– Она сказала, что Европа пойдет на Азию, и начнется великая война, и погибнет множество греков.

Наверное, мне не следовало этого говорить, но было уже поздно.

– Мой отец очень боялся этого предсказания. Поэтому он заставил моих женихов – их собралось очень много со всей Греции – поклясться, что они будут поддерживать моего избранника и не станут враждовать друг с другом. Он надеялся таким образом обойти проклятие.

– О боги! – простонал Приам и обхватил голову руками. – Он думал, что греки будут проливать кровь друг друга. Он не учел, что греки все вместе могут сражаться в чужой стороне. Кровь греков может пролиться разными способами – он подумал только об одном! Какова вероятность, что бывшие женихи вспомнят об этой клятве?

Я представила себе своих женихов, их эгоизм. Они давно потеряли интерес к этой истории, поскольку я выбрала другого. Это было десять лет тому назад.

– Очень маленькая, – ответила я. – Все правители греческих городов гораздо больше озабочены собственными делами. Вряд ли они захотят рисковать жизнью ради своего соперника – несмотря на клятву. Отец приказал им поклясться на кусках лошадиного мяса, с тех пор минуло много лет.

– Все равно мы должны посоветоваться с оракулом, – стоял на своем Приам.

Это была моя первая встреча с его упрямством.

– Да, – подтвердила Гекуба. – Оракулом пренебрегать нельзя.

Приам поднялся.

– Ты должна поговорить с Калхасом, – посмотрел он на меня. – Важно, чтобы он познакомился с тобой, прежде чем отправится к оракулу и будет вопрошать о тебе.

– Для чего? – спросил Парис. – Оракул и так все знает. Какая разница, будет ли с ней знаком Калхас?

– Хватит задавать вопросы! – Глаза Приама сверкнули из морщин. – Ты уже задал слишком много вопросов – и совершил много сомнительных поступков.

– Делайте, как велит отец. Когда придет Калхас, мы пошлем за вами, – сказала Гекуба.

Она тоже поднялась и встала рядом с Приамом. Они прошли мимо нас, высоко держа головы на несгибаемых шеях.

– Обращаются со мной, как с десятилетним мальчишкой, – пробурчал Парис.

– Думаю, в их глазах ты и есть мальчишка.

– Это постоянное осуждение, которое от них исходит, убивает меня. Давай уйдем из этой клетки – мы же не домашние животные.

Я обвела глазами потолки из золотистого кедра, стены, расписанные изящными цветами, и рассмеялась.

– Думаю, ни одно животное не сидело в такой клетке.

– Еще бы! Им повезло – они пасутся на прекрасных лугах, там живые цветы. Уж я-то знаю. Я почти всю жизнь присматривал за ними. Давай уйдем из города! Я покажу тебе гордость Трои – лошадей.

– А если Калхас нас не застанет…

– Пусть подождет! Отец не назначил час. Идем смотреть лошадей. Разве не должен я показать тебе новую родину? Ведь ты теперь троянка! Надевай плащ и дорожные сандалии.

Парис приказал приготовить колесницу, и мы отправились через город к южным воротам. Я внимательно разглядывала дома, расположенные террасами, – среди них были двухэтажные, очень большие – и чистые улицы, которые спиралями спускались с вершины горы. Меня очень интересовало, каковы троянцы, как они живут. Они тоже с интересом посматривали на нас, когда мы проходили мимо.

Когда мы вышли на широкий проезд, опоясывающий стены изнутри, нас уже ждала прекрасная колесница; позолоченные спицы колес блестели на солнце. В упряжке стояла пара мышастых лошадей. Парис погладил одну по шее.

– Хочешь посмотреть на своих братцев? – спросил он у нее, потрепав ее гриву.

Мы ступили на колесницу. Массивные ворота были широко распахнуты с утра. Парис направился в Нижний город, откуда тележки, повозки и колесницы тянулись широкой полосой в сторону Троянской долины. Вместо сдержанной молчаливости Верхнего города в Нижнем нас встретили приветственными криками. Люди высыпали на улицу, обступили нас так близко, что колесница с трудом могла проехать.

– Елена! Парис! – кричали они. – Да здравствуют Елена и Парис! Мы любим вас!

В нашу сторону летели цветы, фрукты, бусы, и некоторые падали в колесницу.

Парис обернулся ко мне.

– Теперь ты видишь, что чувствуют настоящие троянцы?

Какой-то мужчина бросился грудью наперерез колеснице и схватил поводья. Через мгновение его лицо выросло перед нами.

– Самая прекрасная женщина на свете! Это правда! И теперь она наша! – объявил он и громко закричал: – Она троянка! Она наша!

Спрыгнув с колесницы, он перекувырнулся в пыли ловко, как акробат, вскочил на ноги и засмеялся. Был ли он пьян? Неважно. Важно, что он радовался, и причиной этой радости были мы.

– Елена! Елена! – продолжал кричать народ.

Я подняла руку и указала на человека, стоявшего рядом со мной.

– Парис! Парис, моя любовь! – отвечала я.

Мы прибавили скорость и миновали последний дом Нижнего города, но шум позади нас не стихал.

– Они любят тебя, – сказал Парис, притормозив лошадей. – Слышишь, какой рев? Громче, чем у сирийского льва!

– Я никогда не слышала, как ревет сирийский лев, но поверю тебе на слово.

Мы запрокинули головы и расхохотались. Перед нами лежала широкая равнина, поросшая молодой травой и полевыми цветами. Но никаких лошадей я не увидела.

– В разгар лета лошади перебираются поближе к склонам гор, в поисках прохлады. Но сейчас они пасутся посреди равнины. Присмотрись получше.

Я прищурилась и различила табуны; лошади спокойно бродили по зеленым просторам.

– Кажется, вижу.

– Тут их около двух сотен. Есть совсем дикие, их нужно долго объезжать. Гектор прекрасно это делает, одно из его прозвищ – Укротитель диких лошадей.

– А ты?

– Справляюсь, но прозвища пока не заслужил.

Он завидует?

– Покажи, как ты это делаешь, – попросила я, оставив вопрос при себе.

Мы подъехали к ближайшему табуну. Примерно пятьдесят лошадей щипали траву и настороженно поглядывали на нас.

Парис вышел из колесницы, не делая резких движений. Я последовала за ним.

– Постарайся не вспугнуть их! – сказал он. – Они почти совсем дикие.

Несколько лошадей фыркнули и отскочили в сторону. Остальные стояли на месте, но их ноздри широко раздувались. Большинство были светло-мышастой масти, с черными гривами и хвостами. Я слышала, такой же расцветки бывают дикие лошади во Фракии.

Парис медленно, осторожно подошел к одной. Он попытался положить руку ей на спину, но она поскакала прочь, поглядывая назад большим черным глазом.

– Эта совсем необъезженная, – сказал Парис и перешел к другой лошади.

Та с миролюбивым интересом смотрела, как он приближается. Он медленно протянул руку, коснулся шеи лошади. И хотя та возбужденно фыркнула, но осталась на месте.

– Ты уже бывала под всадником? – шепотом обратился к ней Парис.

Он стал оглаживать лошадь по спине и бокам. Лошадь не шевелилась.

– Думаю, да.

Он без труда вскочил на нее: эти лошади были не очень высокими.

Лошадь вздрогнула и пустилась с места в галоп. Парис вцепился в гриву, крепко обхватил ее бока своими длинными ногами. Лошадь мчалась по равнине, хвост развевался, голова и шея вытянулись в прямую линию. Потом она стала взбрыкивать и становиться на дыбы. Лошадь оказалась совсем дикой: стало ясно, что никогда раньше она не знала всадника.

В беспомощном ужасе я смотрела, как лошадь пытается сбросить Париса, вскидывая вверх то передние, то задние ноги. У меня перед глазами мелькали то копыта, то хвост. Раз, другой, третий. Наконец два тела разделились. Парис полетел на землю, а лошадь помчалась прочь.

Я со всех ног бросилась к нему. Земля была жесткой, я спотыкалась о кочки, путалась в траве.

Парис лежал на спине, утопая в траве и цветах, разбросав руки. Его голова была неестественно запрокинута. Он не шевелился.

Я упала на колени, приподняла его голову. Он по-прежнему не шевелился. Дышит ли он? Я сама уже почти не дышала, когда приложила ладонь к его груди и ощутила слабое биение.

Его глаза были закрыты; я в ужасе смотрела на него. А что, если они никогда больше не откроются? Что, если…

Он застонал и приоткрыл глаза. Сначала их взгляд был невидящим, потом он заметил меня.

– Я ошибся, – сказал он. – Эта лошадь не знала всадника.

Он медленно сел и пошевелил руками, согнул и разогнул их. Потом ощупал ноги, потряс ими в воздухе. Потом сделал наклон вперед-назад.

– Спина болит, но идти могу, – заключил он и покачал головой. – Даже Гектор не совладал бы с такой лошадкой.

– Ты долго продержался на ней, – сказала я.

– Да, скакать на ней было приятно – сначала.

Парис огляделся.

– Нужно запомнить эту лошадь. Я сам хочу довести начатое до конца. У нее черное пятно за правым ухом. Мы с ней еще поскачем!

Он поднялся на ноги и застонал от боли.

– Я подведу колесницу поближе, – предложила я, поддерживая его. – Не пытайся идти через силу.

Не слушая его возражений, я поспешила к колеснице с терпеливо ожидавшими лошадьми.

Вскочив в нее, я направилась к Парису по кочкам. Колеса застревали в траве, но крутились. Парис вскарабкался на колесницу, морщась от боли. Я хотела развернуть лошадей и двинуться в обратный путь, но он затряс головой.

– Нет, я хочу еще многое показать тебе. Смотри, небо ясное, день только начинается. Рано возвращаться. Тут, вдоль Скамандра, есть дорога среди деревьев, по которой можно проехать прямо к морю.

Мы выехали на ровную дорогу, о которой он говорил. По обе стороны росли тамариски с розовыми цветами, дававшие тень. Скамандр был уже Еврота, но с быстрым течением. Я предположила, что его питают тающие снега с горы Ида. Неужели снег на ней не тает до середины лета, спросила я у Париса.

– Да, это так, – ответил он. – Мне встречались сугробы незадолго до цветения крокусов и гиацинтов. Но Скамандр питается не только снегом. В него впадают два притока, которые текут почти рядом – но один очень теплый, а другой холодный. Они протекают по другую сторону Трои. Женщины ходят на них стирать белье.

– Это невероятно! Холодный приток и горячий – нет, этого не может быть! – засмеялась я. – Или это место волшебное, как и сама Троя?

– Вот именно. Чуть погодя ты все увидишь своими глазами, и твои сомнения рассеются. А теперь мы поедем в другое место. В сторону Геллеспонта.

Другие колесницы направлялись по ровной гладкой дороге к морю. Достигнув берега, мы вышли из колесницы. Парис хромал, но говорил, что это пустяки. Он повел меня к полосе прибоя, усеянной ракушками. Шум моря наполнил слух.

– Смотри! Смотри туда!

Он указал на темную линию, пересекавшую горизонт.

– Это противоположный берег – кажется, он так близко, а добраться до него нелегко.

– Почему, из-за течений?

– Да. Их два: одно поверхностное, другое глубинное. Оба очень сильные и быстрые. Верхнее течение – главное, оно сносит к западу. Если хочешь пересечь залив в самом узком месте, то отчаливать нужно много ниже. Плыть прямо по курсу невозможно. А если не получится бросить якорь в нужной точке, ты обречен. Обречен бороздить Черное море, если тебя подхватит нижнее течение. Может, это не так уж плохо.

– Говорят, по Черному морю перевозят товары, которые очень высоко ценятся.

Какие – я тогда еще не знала.

– Да, и серебро, и золото, и янтарь, и лен, и многое другое.

– Кто имеет право заниматься перевозкой товаров?

Парис удивленно посмотрел на меня.

– Каждый, кто имеет возможность. Кто способен разрешить или запретить людям торговать?

– А я слышала, что троянцы задерживают корабли, пока те не заплатят пошлину.

– Чем дальше уголок, тем страшнее слушок. Пока какая-нибудь история доберется до Спарты, она изменится до неузнаваемости. Мы не имеем возможности задерживать корабли. Как это сделать? Мы ведь не можем поставить барьер через пролив. Другое дело, что нашим союзником является ветер. Случается, он прибивает корабль к нашему берегу, и тому приходится ждать попутного ветра. У корабельщиков кончается вода, и они вынуждены обращаться к нам, ибо возможность охранять Скамандр мы имеем. В этом смысле мы действительно облагаем их пошлиной. Но не мы решаем, кого задерживать и на какой срок, все решают боги. Конечно, чаще всего они на нашей стороне.

– Боюсь, что этот слух – пусть ложный – побудит греков отправиться в путь. Они заявят, будто приплыли за мной, но на самом деле ими будет двигать желание захватить этот таможенный пункт, в существование которого они верят.

Я легко представила себе, как Агамемнон разрабатывает подобный план и убеждает тех своих союзников, которые отказываются плыть, что это их долг.

– Значит, они приплывут поживиться тем, чего не существует. Греки могут ходить по Геллеспонту сколько им угодно. Посейдон решает, будет ли успешным их плавание, а не мы.

– Чем же тогда объясняется неимоверное богатство Трои?

– Здесь сходятся многие торговые пути с Востока. Караваны достигают Геллеспонта и не могут двигаться дальше. Купцы вынуждены перегружать товар либо на корабль, либо на верблюдов и идти в обход, а это очень далекий и трудный путь. Поэтому они предпочитают избавиться от большей части груза здесь. Каждое лето мы проводим большие ярмарки, на них стекается множество народу, а город благодаря им богатеет. И еще благодаря нашим знаменитым лошадям, которых ты видела.

– Вряд ли только благодаря этому! – усомнилась я, представив сказочный дворец на вершине холма, могучие стены из граненого камня, по-разному отражавшие солнце, чистые, широкие улицы.

– Нет, только благодаря этому! Других источников нашего богатства нет, если не считать удаленного местоположения, которое избавляет от раздоров, истощающих другие города, и еще мудрого правителя.

– Неужели этого достаточно?

– Подумай сама. Наше географическое положение обеспечивает нам мир, покой и безопасность. Кроме того, благодаря ему мы можем проводить торговые ярмарки. Мудрое правление – залог процветания, как неразумное – причина несчастий. Конечно, этим объясняется многое.

– Значит, легендарной Трою делает отсутствие несчастных обстоятельств и стечение счастливых?

– Вот именно, – кивнул Парис. – Самые простые причины приводят к важным следствиям.

Он обнял меня и сказал:

– Люди всегда недооценивают значение простых вещей. Или полагают, будто неглупый правитель ничем не отличается от мудрого. Однако от того, кто на троне, слишком многое зависит.

– А кто наследует Приаму?

– Гектор. Нам очень повезло, что старший сын и достойнейший наследник совпали в одном лице. Боги милостивы к нам в этом отношении – да и в других тоже, если честно.

Ветер сорвал покрывало с моей головы, унес прочь, растрепал волосы.

– Не хотела бы я оказаться сейчас в море.

– Может, поедем отсюда? – спросил Парис. – Пора обратить взор на гору Ида, она находится в противоположной стороне.

Он взял у меня поводья и развернул колесницу так, что мы оказались лицом к Трое. Далеко за ней я разглядела громаду, увенчанную белой шапкой.

– Это гора Ида? Мне кажется, она так далеко, что мы сегодня до нее не доберемся.

– Да, конечно. Мы устроим туда отдельное путешествие. Сейчас просто посмотри на нее! Говорят, там обитает Зевс. Правда, я его никогда не видел. Самая высокая вершина вблизи разочаровывает: нагромождение покрытых снегом камней без признаков жизни. Есть вещи, на которые лучше смотреть издали. Но нижние склоны чудесны – из-за них Иду называют «многоструйной». На каждом шагу из-под земли бьют источники. Кругом зеленые цветущие луга. Я отведу тебя туда, и покажу места, где я вырос, и познакомлю со своим приемным отцом.

И место, где его бросили умирать, он тоже мне покажет? – подумала я. Это открытое место, где диким зверям было легче его найти, а солнцу – обжечь своими лучами. Я прижала его к себе – как близок к смерти он был!

– Что с тобой? Опять видишь то, чего я не вижу?

Возможно, так оно и было. Но на этот раз я видела прошлое, не будущее. Впереди же виднелась только величественная Ида и сказочная Троя.

XXXIV

Мы направляли колесницу то в одну сторону, то в другую, меняли одну дорожку на другую, осматривая окрестности Трои. Мы объехали ее кругом, и я заметила, что со стороны моря холм, на котором стоит город, выше и круче всего. Другие склоны более покаты, а южный – почти плоский. Именно с этой стороны мы вошли в Трою в первый раз, через гигантские распахнутые ворота. Я вспомнила, как боялась тогда. Неужели прошло всего два дня?

– Как называются южные ворота? – спросила я.

– Дарданские, – ответил Парис. – Иногда мы называем их торговыми, через них ходит больше всего народу. А почему ты не спрашиваешь о тех, которые находятся рядом с Большой башней Ила?

– Расскажи мне про них.

– Эти ворота используют воины, когда покидают город.

– Почему именно их?

– Такова традиция. К тому же через них быстрее всего попадаешь в долину.

Башня. Большая башня. Она выглядела среди прочих, тоже немаленьких, как великан.

– Бесконечноверхие башни Илиона… – произнесла я.

– Что? – Парис недоуменно посмотрел на меня. – Бесконечноверхие башни?..

– Не знаю, почему эта фраза вертится у меня в голове.

И ведь уже не в первый раз: «И запылают бесконечноверхие башни Илиона». Затем последовали другие слова, они наплывали издалека, из будущего, как это порой бывало. Я затрясла головой, отгоняя их. В голове сменяли друг друга картины горящего города, неба, затянутого дымом, звуки плача. Наяву же перед глазами возвышалась башня, неколебимая, освещенная солнцем, над которой кружили стаи птиц.

– Ты взволнована, – сказал Парис. – Переживаешь из-за царя и царицы. Не надо, прошу тебя.

Пусть лучше думает, что дело в этом. Все равно я не могла бы ни описать, ни объяснить своих видений, которые внезапно родились в сознании.

– А Калхас… – начала было я.

– Самодовольный предсказатель, – перебил Парис. – Я же говорил тебе, в Трое их полно.

Он повернул к восточному склону; ворота с этой стороны были замаскированы в стене и почти не видны.

– Эта часть стены – наша главная гордость, – пояснил Парис. – Она самая новая, сложена из превосходного камня. Западная часть стены самая старая и не такая прочная. Мы хотим укрепить ее, но совет старейшин против. Ты знаешь, как упрямы бывают старики. Если дело не имеет сиюминутного значения, они не считают нужным о нем беспокоиться.

– Но разве царь не может поступить, как сам считает правильным?

Такие порядки удивляли меня.

– В принципе, может. Но он привык слишком считаться с советом старейшин. Он и сам очень стар, как ты заметила, – рассмеялся Парис и подстегнул лошадей.

Солнце стояло в зените, подсвечивая стены особым образом.

– Эти стены выглядят по-разному в зависимости от времени дня, – заметил Парис. – Красивее всего они на восходе, когда тени резче.

За поворотом открылась другая башня, сразу за восточными воротами.

– Это водонапорная башня. Под ней находится наш главный колодец, к нему ведет лестница, вырубленная в камне. Никакой враг не сможет лишить нас подачи воды, и нам не нужно покидать город, чтобы добыть ее.

– А как же жители Нижнего города?

– В их распоряжении родники и Скамандр.

– Но ведь враг может захватить родники и Скамандр.

– Да, к сожалению. Но люди могут бежать к соседям и там спастись. У нас множество союзников. Дарданцы и фригийцы всегда готовы прийти на помощь.

– А если враг нападет и на союзников?

– Зачем так мрачно смотреть на жизнь? Это маловероятно. Враг приходит, нападает, уходит. Войско не стоит лагерем в поле: это невозможно, для этого нужны огромные запасы продовольствия и жесточайшая дисциплина. А того, кто задержится, прогонит прочь троянская зима. Зимой здесь отвратительная погода: сыро, холодно, ветрено. Иногда даже снег идет. Впрочем, зачем думать о зиме, когда на пороге лето?

«Зачем думать о зиме, когда на пороге лето». В этих словах вся суть Париса. И даже спустя столько лет, вспоминая его, я представляю лето и тепло, которые он словно нес с собой, где бы ни появлялся. В моей памяти его образ навеки связан с цветущим полем, порханием бабочек, ласковым ветром. Как долго длится зима моей жизни! Жизни, в которой больше нет его.

Парис притормозил колесницу.

– Куда теперь, моя любовь? Мы объехали стены кругом.

В моей голове раздался грохот, цокот копыт, визг колесниц, крик и плач. Они доносились из-за стен. А потом, вытеснив все прочие звуки, топот быстро бегущих ног…

Хватит! – приказала я себе, сжав голову руками. Хватит!

– Что с тобой? – встревожился Парис.

– Ничего, – резко сказала я. – Ничего.

Я огляделась вокруг. Стены стояли молчаливые, неподвижные.

– Я взял вино, сыр и фиги. Давай сядем на берегу Скамандра, в тени, и поедим.

Уже смеркалось, когда мы въехали в город через Дарданские ворота. Массивные створки были закрыты, нам пришлось стучаться. Обычно после захода солнца в город никого не пускали, а на небе уже показались первые звезды.

В покоях Париса нас дожидался посыльный.

– Приам немедленно требует вас к себе! – мрачно сообщил он.

Даже не сменив одежды, только смыв пыль с лиц и ног, мы последовали за ним. Войдя в зал заседаний совета, мы обнаружили Приама в обществе нескольких мужчин. Как только мы вошли, они окружили нас.

– Наконец-то вы изволили явиться! – рявкнул Приам, глядя на Париса. – Разве я не велел вам находиться в своих покоях? Как посмели вы уехать из города и заставить нас ждать?

Парис не стал ни извиняться, ни возмущаться. Он просто улыбнулся и пожал плечами.

– Дорогой отец, погода выдалась прекрасная, так и манила за город. Я не думал, что наша прогулка так затянется.

Дородный осанистый мужчина издал сдержанное покашливание, которое выражало неодобрение. Но он промолчал, дожидаясь ответа царя, чтобы из него извлечь руководство к действию.

– Ты вообще ни о чем не думаешь, дорогой сын. – Приам улыбнулся. – Но давайте перейдем к делу. И без того много времени потеряно. Калхас здесь. Я намерен его послать к оракулу узнать, какая судьба нам уготована.

Полный мужчина выступил вперед и склонил лысую голову. Глаза у него были птичьи: зоркие и пристальные, лицо – притворно-ласковое, словно он пытался скрыть свои мысли.

– Я приложу все усилия, чтобы добраться до оракула и вернуться как можно скорее, – заверил Калхас. – О чем мне надлежит спросить оракула?

Его манера говорить напоминала оливковое масло: скользкая, елейная.

– О будущем Трои, больше ни о чем. У нас находится царица Спарты. Мы приняли ее, признали ее брак с троянским царевичем. Что теперь произойдет? Вот и все, очень простой вопрос.

– Боюсь, ответ может оказаться не столь простым. Что, если оракул…

– Добейся прямого ответа! Продолжай вопрошать, пока не получишь его! Не позволяй прятаться за двусмысленностями!

– Великий царь, дозволено ли мне высказать свое мнение?

Вперед выступил невысокий человечек; остатки волос на его голове сохранили черный цвет.

– Да, слушаем тебя, Пандар.

– Как брат Калхаса, я понимаю, сколь сложную задачу ты задаешь ему. Ты хочешь, чтобы он переплыл моря, пересек сушу, добрался до оракула и вернулся назад, не попав в руки греков. Ты представляешь…

– Да, я представляю! Он прорицатель! Если он не поможет нам, то чего он стоит? – воскликнул Приам, оглядывая присутствующих. – Пусть берут слово только те, кому есть что сказать по существу! Уже поздно, мое терпение на исходе.

К Приаму приблизился изящно одетый человек. Его немолодое лицо было красиво, серебристо-седые волосы пышны.

– На мой взгляд, великий царь, в этой поездке нет необходимости. Зачем отправлять Калхаса в опасное путешествие? Мы и так знаем ответ. Просто он нам не по нраву, поэтому мы надеемся получить другой. Но пифия, жрица Аполлона, снова скажет то же самое: Елена должна вернуться в Грецию, а то не миновать беды.

– Антенор, – ответил Приам, – я не ставлю под сомнение твою мудрость. Твои слова всегда просты и понятны. Но все ли обстоятельства мы учитываем? Возможно, есть силы, о которых мы не ведаем. Поэтому нужно спросить совета у богов. Это случай незаурядный, его нельзя охватить одним здравым смыслом.

Антенор выпрямился.

– Я думаю, великий царь, что в любом случае нельзя пренебрегать здравым смыслом. Когда им пренебрегают, тогда происходит трагедия. Мы слишком настойчиво доискиваемся исключений из правил и скрытого смысла. Правда же состоит в том, что греческую царицу привезли в Трою. Греки – вздорный, воинственный народ. Мы знаем, что Агамемнон много лет ведет разговоры о войне и запасается оружием. Чтобы напасть на нас, грекам не нужна серьезная причина. Когда хотят воевать, сгодится любой предлог. Вот почему я говорю: нужно отправить Елену обратно. Верните ее, пока еще не поздно!

Еще один человек выступил вперед. Он был широколицый и рыжеволосый. Походка выдавала в нем бывалого воина.

– Разве стены Трои недостаточно прочны, чтобы устоять перед жалкими нападками кучки иноземцев? – закричал он. – О чем мы здесь толкуем? О сотне-другой ничтожных греков, которые по наущению Агамемнона пересекут море и высадятся под Троей. Собьются в кучку на берегу и будут ютиться в тени своих кораблей. Почему мы трясемся от страха при одной мысли о них? Ведь ничего еще не произошло и вряд ли произойдет!

– Ты прав, Антимах, – кивнул ему Приам и посмотрел на остальных, но все хранили молчание. – Нас пугают плоды собственного воображения. Потому и нужно, чтобы оракул сообщил, что на самом деле нас ждет. Ступай, Калхас, и чем скорее, тем лучше.

По рядам собравшихся пробежал ропот и шепот, но слова не взял никто. Чья речь понравилась им больше – осторожного Антенора, который предлагал отправить меня домой, или отважного Антимаха, который верил в мощь троянских стен?

Калхас подошел к нам с Парисом и поклонился.

– Я внимательно выслушаю ответ пифии, – сказал он, сохраняя непроницаемое выражение лица, и я подумала: может, он и правда хочет как лучше. – Слово в слово я передам ее ответ вам и царю. С твоего разрешения, великий царь, я возьму с собой сына, Гиласа. Ему полезно узнать, что такое жизнь прорицателя, и посмотреть на великую пифию. Может, это вдохновит его.

На лице Приама отразилось раздражение.

– Не вижу смысла. Он задержит тебя.

– Позволь не согласиться, великий царь. Всем известно, что задержать может старик молодого, а не молодой старика.

– Хорошо, – нетерпеливо махнул рукой Приам. – Надевай дорожные сандалии и в путь.

– Сию секунду, только возьму факел.

Раздался одобрительный смех.

– Пандар, приведи Гиласа, – попросил Калхас. – Пусть он получит благословение царя.

Не успел Приам его остановить, как Пандар уже вышел, усмехаясь. Через мгновение он вернулся с долговязым юношей, который, видимо, стоял за дверью, и подвел его к Калхасу. Юноша опустил голову вниз, при этом на глаза ему свешивались со лба длинные пряди волос.

– Гилас ждет твоего благословения, великий царь, прежде чем отправиться со мной в Дельфы, – сказал Калхас.

– Разве я жрец? А он что, немой? – рассердился Приам. – Он может говорить? И пусть уберет волосы со лба и посмотрит мне в глаза!

Калхас отвел волосы со лба сына, и все увидели свежий шрам, который зигзагом пересекал его лоб, – вот почему он прятал лоб под волосами.

– Прости меня, мой мальчик, – произнес Приам. – Пусть боги изгладят из твоей памяти событие, след которого отпечатался на твоем лице. Желаю, чтобы твое путешествие было благополучным.

Отец и сын склонились в низком поклоне, затем Калхас взял Гиласа за руку и с достоинством покинул зал. Едва они скрылись, Приам возмущенно набросился на Пандара:

– Ты улыбался, глядя на шрам юноши. Это жестоко. Что знаешь о ранах ты, который никогда меча не держал в руках!

Пандар сначала приподнял бровь, потом смиренно кивнул головой.

– Прошу прощения, великий царь.

– Мы свободны? – спросил Антимах. – Уже поздно.

– Да, разумеется. Все могут идти. – Приам взмахнул рукой и посмотрел на нас с Парисом. – Вы тоже.

Солнце уже поднялось, а мы все спали. Я проснулась раньше Париса. Я уже знала: предаваясь какому-либо занятию, он хотел продлить его как можно дольше и потому никогда не соблюдал положенных сроков. Вечером он не хотел ложиться спать, утром – вставать. Вот и сейчас, уставший, он спал, пренебрегая светом дня.

Потянувшись, он потер глаза.

– В своем новом дворце сделаем толстые ставни и будем спать, сколько пожелаем, – пробормотал он и сел на кровати. – Сегодня же займемся проектом. Я позову строителей…