Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

Я стояла на палубе триремы, качавшейся на якоре в гавани. Потребовалось время – и немалые деньги, – чтобы найти капитана, у которого хватило смелости (или безрассудности) выйти в бурное море. Разумеется, как царица я могла приказать командиру любого из военных кораблей; но в таком деле и в таких обстоятельствах я предпочитала действовать не принуждением, а убеждением.

Рядом со мной на раскачивавшейся палубе стоял, кутаясь в плащ и ругаясь себе под нос, Олимпий. Никто не хотел отпускать меня. Мардиан и Олимпий проявили редкостное единодушие, пытаясь меня отговорить, причем Мардиан ссылался на опасности плавания, а Олимпий – на угрозу для моего здоровья.

– То ты не в силах добраться до тронного зала, чтобы принять послов, то готова сорваться с места и тащиться в Сирию утешать Антония! – негодовал врач. – Если он нуждается в помощи, помоги ему – пошли ему солдат и денег. Поручи это кому-нибудь из чиновников. У тебя их пруд пруди, зачем они еще нужны?

Но я прекрасно понимала, что в данном случае эта логика, при всей ее безупречности, неприменима. Антоний сейчас особенно остро нуждался не только в помощи, но и в поддержке. Не отправиться сейчас к нему – значит окончательно подорвать его представление о чести. Так поступил бы Октавиан, но не я. Мне нужно встретиться с ним не только ради него, но и ради себя самой.

Я вспомнила свой сон, а потом – видение о том, как он отдает страшный приказ Эросу. Эти воспоминания вкупе с качкой усилили мое недомогание. Пошатнувшись, я схватилась за руку Олимпия.

– Это безумие! – сказал он, повернувшись ко мне. – Мы должны сойти на берег. Немедленно!

Олимпий согласился, чтобы я отправилась в путешествие, при единственном условии: если он сам будет сопровождать меня. Ради этого он оставил всех пациентов, своих студентов, Мусейон и Доркас, взял с собой весьма громоздкий ящик с лекарствами, компонентами для микстур и флаконами, которые собирался заполнить этими смесями. Правда, теперь ему не требовалось убеждать меня в необходимости принимать его излюбленный сильфион. Я и сама сознавала необходимость предохранительного средства, поскольку больше не могла позволить себе забеременеть: теперь мои силы нужны для другого. Я любила своих детей, и состояние беременности не было мне в тягость, но в нынешней ситуации такого рода испытание для моего ума и тела ни к чему.

– Давай хотя бы присядем. – Олимпий волновался.

Я слегка улыбнулась. На палубе имелось не так много мест, где можно присесть, но благодаря любезности капитана, подкрепленной моей щедростью, все они были к нашим услугам. Корабль был битком набит одеялами, туниками, обувью и плащами для восемнадцати тысяч солдат. Следом за нами собирались отплыть еще два судна, груженные зерном.

У нас на борту находилось и то количество денег, которое я решилась захватить в опасное плавание. С остальными средствами придется повременить: перевозить деньги и по суше, и по морю небезопасно. На море подстерегают шторма и пираты, на суше – разбойники и лавины. Вдобавок золото очень тяжелое: талант золота весит столько же, сколько большой ребенок, два таланта равны по весу женщине, а три – крепкому мускулистому мужчине. Перетаскивать такой вес с места на место нелегко, а на свой корабль я взяла около трехсот талантов золота.

Это плавание должно продлиться около семи дней: где находится пункт назначения, Эрос капитану объяснил, как мог:

– Севернее Сидона, это точно. Правда, подходящей гавани там нет, и не исключено, что придется бросать якорь и разгружаться далеко от берега.

Меня это не волновало – лишь бы добраться до места. А на берег я попаду на лодке или, если не будет другого выхода, вплавь.

Правда, при этой мысли я поежилась, плотнее закуталась в плащ и сказала себе: для того чтобы сигануть в ледяную воду, мне следует основательно укрепить здоровье за предстоящие семь дней. Если, конечно, я не рассчитываю на чудо.

Как только мы вышли из относительно спокойной гавани Александрии в открытое море, увенчанные пенистыми гребнями волны стали вздыматься выше.

Итак, путешествие по хмурому, бурному морю. Мою судьбу всегда определяла вода: сначала я плыла из Ашкелона в Александрию на первую встречу с Цезарем, потом – из Александрии в Тарс, в наряде Венеры, на встречу с Антонием, затем – из Александрии в Антиохию, снова на встречу с Антонием, уже на моих условиях. А теперь – в Сирию, где меня ждал новый Антоний: он поставил на карту свою репутацию и свое будущее, отправился в великий поход и потерпел сокрушительное поражение.

Странно, но с каждым днем, проведенным в этом холодном тумане, силы возвращались ко мне, словно их вливали в меня, пока я спала. Каждое утро я просыпалась и чувствовала себя лучше: ноги уже не так дрожали, мускулы окрепли. Олимпий приписывал это бульону, который он заставлял меня пить пять раз в день, и своим травам. Но под конец, хмыкнув, он признал: на меня, похоже, благотворно действует приближение к Антонию. Правда заключалась в том, что раз Антоний сейчас ослабел, я обязана стать сильнее, чтобы поддержать нас, как единое целое. Я знала это и лишь улыбнулась Олимпию, ничего не сказав.

Гавань – маленькая, низкая и безлюдная – показалась за серо-голубыми волнами. Позади нее прилепились дома деревушки, такой же маленькой, низкой и безлюдной. Все тускло, серо, ничто не оживляет пейзаж. Мы подплывали при сильной бортовой качке, и высокие волны грозили вышвырнуть нас на берег. Но капитан с помощью хитрых маневров сумел обмануть злобствующий ветер.

– Он достоин флота Секста, – заметил Олимпий.

Секст. На миг я задумалась: где он, объединил ли Антоний с ним свои силы? Но все прочие мысли исчезли, стоило мне увидеть на берегу одинокую фигуру, закутанную в плащ.

Он смотрел в море, стоя неподвижно, как статуя или вросшее корнями в землю дерево. Но когда корабль вошел в гавань, он сорвался с места и понесся нам навстречу.

Я бросилась к борту, возбужденно размахивая руками. Он тоже махал мне, и распахивавшиеся полы широкого плаща делали его похожим на бьющую крылами гигантскую птицу.

– Антоний! – воскликнула я. – Благороднейший император!

Увидев меня, он развернулся и устремился туда, где должен был причалить корабль. Плащ опал, а когда Антоний откинул капюшон и посмотрел на меня, я увидела, что он похудел и на его лице добавилось морщин.

Как только спустили трап, я сбежала на берег и кинулась в его объятия. Он обнял меня, прижал к своему грубому плащу и осыпал поцелуями, повторяя:

– Ты приехала, ты приехала…

Я была так близко, что могла лишь ощущать и слышать его, но не видеть.

Как же давно я не прикасалась к нему – целых восемь месяцев! Я вонзила пальцы в его плечо и почувствовала, что плоть между кожей и костями истончилась. А потом вспомнила увиденных во сне исхудавших, как скелеты, людей и поняла, что это коснулось и Антония.

Некоторое время мы стояли, обнявшись и прижавшись друг к другу, но внезапно он встрепенулся и отступил:

– Дитя? Как роды?

Ну конечно: он оставил меня беременной, но еще не успевшей располнеть. А сейчас я уже похудела.

– Родила в ноябре, – ответила я. – У тебя сын. Сын. Здоровый и крепкий.

– Ноябрь, – сказал он, покачав головой. – В ноябре мы с боями выходили из Парфии. Но все уже близилось к концу.

– Не думай об этом сейчас, – сказала я. – Ты расскажешь мне в подробностях позднее.

– Я каждый день смотрел на горизонт, ждал твой корабль, – сказал Антоний. – Не представляешь, как отчаянно я вглядывался.

Его голос звучал напряженно, и выглядел он действительно скверно.

Мы сидели в убогой темной клетушке деревянной халупы, что служила ему резиденцией, при свете чадящей тростниковой лампы, отбрасывавшей на стены длинные тени. Антоний горбился, его большие руки свисали поверх коленей. Когда он снял плащ и остался в одной тунике, его худоба бросилась мне в глаза. Из-за нее кисти рук и голова казались непропорционально большими.

Мы поели и остались одни в холодной комнате. Пока его приближенные находились рядом, он старался поддерживать разговор и даже шутил, но едва они вышли, от деланной веселости не осталось и следа.

– Нужно поддерживать настроение тех, кто тебя окружает, – пояснил Антоний. – Если узнают, что сам командующий впал в отчаяние… – Он оборвал фразу, не закончив, а вместо того сказал: – А я не впал в отчаяние, просто… устал.

Да. Устал. Устали мы оба. Если бы можно было отдохнуть!

Я потянулась и коснулась его щеки, новых морщин под скулами, а потом легко прикоснулась к шее, которая всегда была такой крепкой и мускулистой. Я провела пальцем по линии над ключицей и тут вспомнила, что именно по этой линии отрубают голову. Меня пробрало холодным страхом, рука непроизвольно дрогнула и остановилась.

– Что-то не так? – спросил он.

– Ничего, – пролепетала я. Нельзя было говорить, о чем я подумала: ведь он не велел Эросу рассказывать мне об этом. – Просто мне всегда нравилась твоя шея.

Я наклонилась и поцеловала его в шейную выемку.

Я увидела, что он закрыл глаза, и услышала его вздох, когда я целовала его. Мой Антоний не просто устал, он был смертельно измотан. Пока он не заикнулся ни о том, что значит для него это поражение, ни о том, что собирается предпринять. Похоже, неожиданный поворот фортуны оставил его в замешательстве, почти парализовал.

Он опустил голову, прислонив ее к моему плечу. Мне было неудобно, а когда я слегка поерзала, устраиваясь получше, Антоний невольно сдвинул с плеча мое платье. Обнажилась грудь, которую покалывало от распиравшего ее молока. Тепло и касание кожи о кожу вызвало непроизвольное его выделение: я кормила дитя грудью почти до самого отплытия. Смутившись, я отстранилась и попыталась прикрыть грудь, но было слишком поздно. Молоко просочилось, несколько капель попали на щеку Антония. Его это, кажется, позабавило: он с любопытством поймал пальцем капельку и попробовал на вкус.

– Я не смогла привезти ребенка, – проговорила я, – мне пришлось собираться в спешке. Мы отплыли, как только ты послал за мной.

Я чувствовала неловкость, но ее как рукой сняли его слова:

– Жаль, что ты не привезла малыша. Я так и не увидел тебя с близнецами, когда они были младенцами, и теперь я не увижу и этого.

– Он еще довольно долго не выйдет из грудного возраста, – заверила я его.

Но вопрос «Когда ты предлагаешь вернуться в Александрию? Какие у тебя планы?» так и не прозвучал.

Антоний вздохнул, поднялся, покачал головой, будто стряхивая сон, и привычным жестом пропустил волосы сквозь пальцы, только на этот раз левой руки; правая распухла, и на ней был виден глубокий незаживающий порез.

– Завтра я покажу тебе войска, – сказал он. – Бедняги! Так ты, говоришь, привезла им одежду?

– Да, – ответила я. – Столько плащей, сапог, туник и мантий, сколько смогла собрать. И ткани, чтобы изготовить еще на месте.

– А… золото? – Он старался не выказать особой заинтересованности.

– Триста талантов, – сказала я.

– Триста! Но этого далеко не достаточно!

– А сколько я могла взять с собой? Будь благоразумен! Это не все, потом получишь больше. Но при такой погоде, в этих морях – мне пришлось поделить его, чтобы не рисковать всем. Еще два корабля везут зерно. Они прибудут в ближайшие четыре-пять дней.

– Триста талантов!

Я разозлилась на него. Он потребовал, чтобы я приехала немедленно, доверил и меня, и золото зимним морям. Неужели он позабыл, что я совсем недавно оправилась после родов? Тем не менее я здесь.

– Ты слишком многого хочешь, – сказала я. – Это чудо, что мне удалось добраться сюда благополучно.

Антоний покачал головой.

– Да, да, прости меня.

Он тер руку. Она болела? Да, ведь и в послании указывалось, что из-за раны ему трудно писать.

– Что с твоей рукой?

Я взяла ее, прежде чем он успел отдернуть, и рассмотрела диагональный порез с припухшими красными краями. Кожа рядом с ним была на ощупь горячей, и дело, судя по всему, шло к нагноению.

– Пустяки, – небрежно ответил Антоний.

Но от меня не укрылось, что, когда я коснулась воспаленного места, уголок его рта дернулся.

– Мой врач должен немедленно обработать твою рану, – заявила я.

– Когда ты увидишь, в каком состоянии большинство моих людей, сразу поймешь, что это ничтожная царапина.

Потом, когда мы остались одни в темноте, я стала ласкать его, стараясь утешить и успокоить. Несмотря на состояние Антония, сердце мое радовалось встрече, но у него на душе было так тяжко, что он лишь вздохнул и сказал:

– Прости меня. Боюсь, души моих павших солдат находятся здесь, со мной, и мне стыдно забыть о них.

Казалось, поражение на равнинах Парфии уничтожило не только его армию, но и его страсть ко мне. Во всяком случае, в ту ночь мы спали, целомудренно обнявшись, как двое детей.

Занялся холодный, ясный рассвет. Антоний со стоном сел, потряс головой, словно прочищая ее, сбросил ноги на пол и направился к умывальнику. Когда он опустил голову над тазиком и плеснул водой в лицо, капли пали ему на раненую руку. Я заметила, как он поморщился.

Я тоже встала и последовала его примеру; в военном лагере день начинался рано. Оба мы словно не находили слов. Он методично причесался, оделся, накинул плащ и намотал на ноги плотную шерстяную ткань, поверх которой натянул сапоги. При здешнем холоде и сырости без такой защиты ноги быстро начинали неметь.

Мы собирались молча, серьезность ситуации не располагала к пустым разговорам. Сейчас я видела оборотную сторону войны, того радостного возбуждения и воодушевления, что сопутствует выступлению армии в поход. Увы, походы не всегда заканчиваются победным ликованием. Иногда приходится зализывать раны и подсчитывать потери.

– Как командиры, все уцелели? – спросила наконец я.

– Все, кроме Флавия Галла, – ответил Антоний. – Он на пятый день нашего отступления увлекся погоней за изводившими нас парфянами и оторвался от основных сил. Я послал к нему гонца с приказом вернуться, но он не подчинился. В результате он попал в засаду – бегство парфян было притворным – и погиб вместе со всеми своими людьми. Из-за его упрямства мы потеряли три тысячи человек. Титий даже вырвал у его знаменосцев орлов, чтобы вынудить их повернуть назад, но и это не помогло. Когда Галл понял, что окружен, было слишком поздно. А другие командиры – например, Канидий, которому следовало бы лучше вникнуть в обстановку, – продолжали слать ему на подмогу маленькие отряды, и враги крошили их по одному. Мне пришлось остановить авангард и лично повести на врага третий легион. Только тогда мы смогли их отбросить.

Пока Антоний говорил, его изможденное лицо раскраснелось.

– Галлу достались четыре стрелы, и он умер. А мы кроме трех тысяч убитых получили пять тысяч раненых. – Он покачал головой. – Их пришлось перевозить на наших мулах, ради чего мы бросили большую часть полевого снаряжения, палатки и кухонную утварь. С той поры прошло двадцать семь дней!

– А ведь не брось тебя Артавазд, его кавалерия вполне могла бы прикрыть вас во время этого почти месячного отступления. Кровь ваших погибших на нем, так же как и кровь тех десяти тысяч, что пали с обозом.

– Да, – согласился Антоний. – И…

– Он должен заплатить за свое вероломство! – настаивала я. – Ты должен покарать его! Полагаю, сам он твердит о своей невиновности?

– О да. – Антоний улыбнулся, но то был лишь призрак его прежней веселой улыбки. – А я сделал вид, будто поверил ему. Ведь когда мы добрались до Армении, нам было бы не под силу выстоять даже против гусей или бродячих котов. Поэтому я поспешил перейти на римскую территорию, хотя в горах еще лежал снег.

– Ты должен вернуться и отомстить, – настаивала я.

– Все в свое время, – сказал он.

Когда так говорят, сразу ясно, что ничего не будет сделано. Мне вспомнилось, как когда-то я сказала старому наставнику:

– Поживем – увидим, что случится.

В ответ я услышала:

– Само по себе, царевна, не случается ничего. Для того чтобы что-то произошло, нужно приложить усилия.

Но пока я оставила все как есть. Прежде чем двигаться вперед, Антоний должен отдать дань скорби.

– Ты слышал о победе Октавиана? – спросила я. – Точнее, о победе Агриппы.

Он кивнул.

– Да. Так был сокрушен последний из республиканцев или, вернее, последний из отпрысков республики. На самом деле Секст выступал только за самого себя.

– А за что выступаешь ты? – не удержалась я от вопроса. – За что выступает Октавиан? У вас уже нет общего дела: убийцы наказаны, Секст устранен. В чем теперь заключается твоя задача?

Ему придется или остаться ни с чем, или объединить людей под своим знаменем ради какой-то цели.

– Я не знаю, – ответил он. Было ясно, что сейчас его это не волнует.

– Октавиан найдет для себя новую миссию, и под ее знаменем продолжит собирать сторонников, – указала я.

Но и Октавиан сейчас не интересовал Антония.

– Может быть, он умрет, – беспечно сказал Антоний. – Здоровье у него по-прежнему никудышное. Глядишь, прокашляет себе путь прямиком в божественную компанию Цезаря.

Послышался стук, и в дверь просунулась голова Эроса.

– Прошу прощения, господин, я, наверное, опоздал…

– Нет, ты как раз вовремя. Принеси нам что-нибудь, чтобы нарушить наш пост, а потом мы отправимся к солдатам и раздадим одежду.

Антоний обернулся ко мне.

– Когда прибудет зерно?

– Грузовые суда следовали за нашей галерой, но мы опередили их, – ответила я. – Они должны пристать в ближайшие три или четыре дня.

– Пусть мельники приготовятся, чтобы быстро намолоть муки, – сказал Антоний Эросу. – Хлеб! Нам нужен хлеб, горы караваев!

За границей селения, в чистом поле, на тонких истертых подстилках длинными рядами лежали, увядая, как растения после долгой засухи, раненые и больные солдаты. Лица многих так исхудали, сморщились и посерели, что никто не признал бы в них молодых мужчин. Это опять заставило меня вспомнить о моем кошмарном сне.

Когда мы приблизились, солдаты издали узнали Антония по пурпурному плащу и слабо зашевелились, стали его окликать. Некоторые с трудом попытались сесть. Над тяжелоранеными были устроены навесы, остальные располагались под открытым небом.

– Император! – пробежало по рядам. – Император!

Антоний остановился поговорить с человеком, чья голова была обмотана рваной повязкой, прикрывавшей один глаз.

– Где ты получил эту рану? – спросил он.

– При разгроме Галла, – ответил тот. – Я был рядом с ним, когда на нас обрушился град стрел.

– Бедный, несчастный Галл! – воскликнул Антоний.

– В него попало четыре стрелы, а в меня лишь одна. – Солдат, по-видимому, хотел защитить своего павшего командира. – Ему пришлось хуже.

– Да, и он погиб, – согласился Антоний. – Но скажи мне, откуда ты родом? Как долго ты служишь мне?

Раненый с трудом принял сидячее положение.

– Я из Кампании, недалеко от Рима.

– То-то и видно. Самые лучшие солдаты – уроженцы наших земель. Терять их тяжелее всего.

Солдату это явно польстило, и он продолжил свой незамысловатый рассказ.

– А прослужил я десять лет, два из них под началом Цезаря. До выхода в отставку мне остается еще десять, и, император, я хочу получить участок земли в Италии. На родине, а не в этих новых провинциях, в Греции или в Африке. Италия – мой дом. Я не для того служил так долго, чтобы на старости лет отправиться в ссылку.

– Ты получишь землю там, где пожелаешь, – заверил его Антоний.

Но я знала, что это непросто. Уроженцам Италии надоело отдавать свою землю армейским ветеранам. «Селите их за границей!» – таково было общее настроение.

Когда Антоний опустился на колени рядом с другим воином, чья распухшая и посиневшая нога покоилась на камнях, раненый схватил его за запястье и чуть не свалил к себе на подстилку.

– Благородный Антоний! – воскликнул он. – Я был там! Я был там!

Антоний попытался вырвать руку.

– Где? Ты о чем, добрый солдат?

– Я был там, когда ты собрал армию для отступления. Да, ты расшевелил нас. А потом ты обратился к самим богам! Да, госпожа, он обратился к богам! – Раненый вперил в меня горящий взгляд. – Он воздел руки к небесам и взмолился: если боги хотят превратить его старые победы в горькое поражение, пусть их гнев падет на него одного, пощадив солдат!

Однако боги Антонию не вняли.

– Они не пощадили тебя, друг мой, – отозвался Антоний. – Я предпочел бы поменяться с тобой местами.

«Нет. Нет. Пусть боги отвергнут и это».

– Нет, император, – возразил солдат. – Лучше пусть все остается как есть.

– Царица привезла одежду и покрывала, – сказал Антоний, вручив ему одеяло. – Еда прибудет.

Мы продолжали обход. Антоний говорил с солдатами, наклонялся и терпеливо выслушивал каждого. Они пребывали в жалком состоянии, и я невольно задумалась, многим ли суждено выжить. Чаще всего люди страдали от стрел: у иных до сих пор оставались в ранах зазубренные наконечники. Многие сломали в пути руки или ноги, но наибольший урон принесли голод, непогода и понос.

– А здесь, – показал Антоний, – уцелевшие жертвы ядовитого корня. Если, конечно, этих бедняг можно назвать уцелевшими.

Он повел меня к одному из укрытий, где распростерлись десятки исхудавших тел. Больные поднимали на нас мутные глаза.

– Что за ядовитый корень? – спросила я. – Что ты имеешь в виду?

Антоний полез в свой кошель и извлек корявый обрезок стебля с корешками.

– Вот, – сказал он. – Это смертоносное растение! Я говорил тебе, что мы были близки к голодной смерти. Чтобы выжить, нам пришлось есть кору и выкапывать коренья. Оно бы и ладно, но местных растений мы не знали и понятия не имели, что в таких корнях содержится яд. Причем весьма необычный яд – прежде чем убить, он лишал людей разума, и они начинали катать и перетаскивать камни. Да, это было зрелище! Лагерь был полон людей, таскавших камни. Потом у них начиналась рвота, и они умирали. Выжили только эти. То есть выжили их тела, а ум погиб безвозвратно.

Несколько человек шарили скребущими пальцами по земле, как будто продолжали искать камни. Изо рта у них капала слюна.

– Неужели им ничто не помогало?

– Только вино, – ответил Антоний. – Тем, кто выпивал очень много вина, удавалось спастись. Приятный способ лечения, но вина у нас было мало: его вместе с прочими припасами пришлось бросить, чтобы освободить повозки для раненых. Так и вышло, что многие несчастные погибли из-за нехватки вина.

– Мой врач занимается изучением ядов, – сказала я. – Пусть он осмотрит этот корешок. Может быть, он знает, что это такое, и найдет противоядие.

Антоний наклонился и попытался успокоить взволнованных солдат. Но это было бесполезно.

В тот вечер мы ужинали вместе с остальными командирами. В отличие от подавленного Антония они, казалось, остались прежними – шумные, грубоватые, прямодушные. Планк жевал во время разговора, что делало его похожим на верблюда, и радовался своему назначению наместником Сирии. В скором времени ему предстояло отбыть в Антиохию, чтобы принять должность.

Рябое лицо Деллия стало еще более бугристым. Он вежливо осведомился, читала ли я отчет о войне, который он подал Антонию.

– Он вот такой длины. – Антоний развел руки в стороны. – Я обещаю прочесть его первым. Полагаю, ты рассказал всю правду – и о мужестве солдат, и о потерях.

Деллий улыбнулся, но мне всегда казалось, что его улыбка смахивает на ухмылку.

– Я старался, император.

Молодой Титий, чье длинное и смуглое лицо изначально было сухим и теперь не казалось разительно похудевшим, подался вперед и сказал:

– Секст прислал новые предложения. Мы должны принять решение.

Секст?

– А где Секст и какое решение нужно принять? – спросила я.

– Со времени высадки на наши берега Секст собрал три легиона, но пал так низко, что теперь предлагает их – и себя – в качестве наемников тому, кто больше заплатит. Он торгуется даже с парфянами, – ответил Титий.

– Значит, он не может больше называться римлянином, – сказал Антоний.

Его голос звучал скорее печально, чем сердито, как будто он думал: «Кому можно доверять, во что верить, если сын Помпея готов стать союзником парфян…»

Антоний медленно покачал головой.

Он никак не мог свыкнуться с вероломством: будучи старомодно честным, он всякий раз испытывал потрясение, сталкиваясь с чужим коварством. Между тем убийство Цезаря было не единичным событием, но отражением общего состояния римских нравов. К тому же ряду относились и интриги Октавиана, и заговор Лепида, и отступничество Лабиния, а теперь – циничная проституция Секста.

– Значит, мы должны отказаться от его предложения? – спросил Титий.

Антоний удивился, что Титий об этом спрашивает.

– Да. С Секстом покончено.

Антоний молчал так долго, что я решила, будто его речь закончена. Но тут он добавил:

– Нельзя допустить, чтобы он спелся с парфянами.

Титий хмуро кивнул.

– Да, этого допустить нельзя.

Агенобарб помахал рукой, показав зажатую между большим и указательным пальцами монету:

– Вот что попало в мои руки, уже не в первый раз. Это деньги из захваченной парфянами армейской казны: они стирают твой образ, заменяя его своим.

Он передал монету Антонию, который внимательно осмотрел ее. Не только очертания его лица были затерты и закрыты изображением парфянского царя, но и мое, находившееся с оборотной стороны, забивал контур парфянского всадника с подвешенным к седлу колчаном.

– Такого нельзя терпеть, – заявил Агенобарб.

– Мы и не потерпим, – отозвался Антоний, но в его голосе недоставало пыла.

Увидев, что мой портрет стерт, я почувствовала, что меня подвергли насилию. Но порой необходимо игнорировать оскорбление, если это в твоих интересах. Государственный деятель тем и отличается от героя, что не может проявлять героизм, когда интересы страны требуют от него быть политиком.

Эрос приложил немало усилий, чтобы в наше отсутствие придать убогой резиденции Антония приличный вид. Он раздобыл ковры, светильник на высоких подставках и даже ворона в клетке – по его заверениям, птица умела говорить. Но клетка была прикрыта, и услышать ворона мы могли только утром.

– И хорошо, – сказал Антоний. – Мне надоела болтовня. Что ж, ты слышала моих командиров. Похоже, поражение их не устрашило.

– Как и тебя, когда ты на публике.

Я начала расплетать волосы, моя шея болела от тяжести золотых заколок, скреплявших прическу, и усыпанной драгоценными камнями диадемы. Положив диадему на походный сундук, где она тускло поблескивала, я потянулась назад, чтобы расстегнуть золотое ожерелье. Но Антоний остановился позади меня и расстегнул его сам. Он очень гордился этим своим подарком.

Когда все украшения были сняты, я почувствовала себя моложе и легче. Золото имеет власть над духом. День выдался нелегким, усталость никак не располагала к серьезным беседам, но мне неожиданно показалось, что нам есть о чем поговорить.

– Антоний, я сегодня насмотрелась и наслушалась всякого: и гнойные раны солдат, и эти оскорбительные монеты. Но это следствие уже случившегося. Что мы собираемся делать в будущем?

Он опустился на койку и лег, свесив одну ногу на пол. Ответ прозвучал не сразу.

– Не знаю. Я не знаю, что предпринять.

– Мы потерпели поражение, но вели боевые действия на вражеской территории и не потеряли ни клочка земли. Оборонительную войну, когда ты защищаешь свою страну, проиграть нельзя ни в коем случае. А сейчас – чего мы лишились? Парфии? Так мы ею никогда и не владели. Стоит ли тратить деньги и солдат, чтобы «отомстить» за себя? Давай подумаем всесторонне.

Для себя я уже решила, что Парфии с меня хватит. Хвала богам, Антоний и его командиры живы, а армию можно собрать новую. И направить ее против настоящего врага.

– Необходимо покарать Артавазда, – произнес он.

– Согласна. Но это потом.

– А что скажут в Риме о моем поражении?

Он откинул голову на подушку и уныло уставился в потолок.

– Не говори им, что ты потерпел поражение, – сказала я. – Объяви о своей победе.

Он сел.

– Солгать?

– Это делается сплошь да рядом, разве ты не замечал? Октавиан «положил конец гражданским войнам». Даже Цезарь объявил, будто завоевал Британию, тогда как он лишь исследовал ее, и при этом дважды лишился флота. Скажи, что ты одержал в Парфии победу. Тебя не уничтожили – это само по себе победа.

– Но… ни один город не захвачен, ни штандарты, ни пленные не возвращены. Более того – они захватили новых орлов и еще больше пленных.

– Ну и какой смысл сообщать обо всем в Рим? – спросила я. – Это только ослабит твое положение, не более того. Подожди, пока не выиграешь очередную войну, тогда сможешь объявить правду. К тому времени народу будет наплевать на эту историю – всех интересует лишь последняя война. Парфия очень далеко от Рима, и кто сможет проверить, как там вышло на самом деле?

– Даже ты! Даже ты! – Он был ошеломлен. – Ты – как все остальные.

– Нет, – возразила я. – Но я их понимаю и умею играть в их игры лучше, чем они сами.

Я подошла к нему, села рядом и взяла его руки в свои.

– Сам посуди: не умей я всего этого, кем бы я сейчас была? Девушкой, которую согнали с трона третьеразрядные советники…

– Сумевшие, при всей своей «третьеразрядности», убить Помпея, – вставил Антоний.

– Я осталась бы без армии, без средств, без союзников, не имея ничего, кроме собственных мозгов. Нет, дорогой, чтобы одолеть противника, нужно научиться думать, как он. Перестань быть Антонием и стань Октавианом. Не навсегда, конечно, но на время, когда ты разрабатываешь свои планы. В другое время – нет, Октавиан мне не нужен! – Я подалась вперед и поцеловала его. – Я бы не хотела иметь Октавиана в моей постели.

Я почувствовала, как его рука обвивает мою спину.

– Я тоже.

– Сообщи в Рим, что ты взял верх, – прошептала я ему на ухо. – Восстанови свою разбитую армию, а уж там решишь, куда ее направить, на восток или на запад.

– Куда поведешь меня ты, моя египтянка? – спросил он. – Что, по-твоему, должен я предпринять?

Увы, этот вопрос, как и выражение его лица, говорили о готовности быть ведомым.

– Сейчас увидишь, – сказала я, падая ему на грудь и целуя его шею, скулы, уши. До сего момента я и сама не подозревала, как изголодалась по его телу. Я забыла о парфянах и даже об Октавиане; единственное, чего мне хотелось, это затеряться в ночи, превратить походную койку в ложе наслаждений.

– Я жду, – сказал он.

Крепость его объятий доказала, что Антоний не окончательно сокрушен своим поражением. Прежний Антоний жив, раз живы его желания.

В сумраке рассвета я спросонья сняла покрывало с клетки ворона. Птица откинула назад свою большую голову и прокаркала:

– Голый импер-р-р-раторр! Голый импер-р-ррратор!

Я торопливо набросила покрывало обратно. Кто, интересно, выучил его этому?

Рассмеявшись, я потянулась к Антонию. Ночь еще не кончилась, и ее остаток не мешало бы использовать с толком.